Химеры

— А возможно — ничего.

Ньет не отрываясь смотрел на неподвижных химерок. Что-то было в изломанных фигурах… неправильное. У него заныло под вздохом, как бывает в предчувствии сильной грозы.

— Полуночные — наша темная половина, — уверенно сказала Десире. — У каждого человека бывает волшебная половина, надо только уметь ее позвать. У химерок она — полуночная.

— Я волшебный. У меня никакой человеческой половины нет.

— Ты просто не искал. А потом — ты же всего лишь фолари. В нашем мире живешь, а волшебный двойник — он всегда из другого мира. — Она помолчала, потом добавила, не слишком уверенно: — И вообще, фюльгьи бывают только у людей.

— Твои познания меня потрясают.

— Человек, которого Стрев называет Учителем, нашел свою половину, фюльгью. И воссоединился с ней. Сегодня я должна была познакомиться с Учителем, он собирал нас на один ритуал, но…

— Я все испортил.

— Я этого не говорила. — Опять пауза. — А ты точно знаешь, что у Стрева…

— У него слишком мало личной силы, — покачал головой Ньет. — Совсем мало. Ни одно волшебное существо не захочет иметь с ним дела.

— Вот как… Может, Стрев и про учительскую фюльгью врал… Слушай, а у меня эта… личная сила есть? Вот ты — имеешь же со мной дело!

Ньет тихонько засмеялся.

— Странные вы люди. Такое важное — и не знаете про себя. Конечно же есть, Десире. С тобой приятно… рядом быть.

Ньет почувствовал, как потеплел воздух между ним и девушкой. Она искоса взглянула на него.

— Ну хорошо, — сказала она, — Вернемся к Полночи и к фюльгьям. Фюльгий у человека может быть несколько. Разных. Но нам нужна одна — полуночная. Фюльгью можно выбрать и призвать. Полночь — избрана нами, а мы — избраны Полночью.

— А почему Полночь-то? — не унимался Ньет. — Почему бы вам к альфарам, например, не податься? Не воззвать к Сумеркам?

— Это место занято, — Десире фыркнула. — А если честно… ну… я хочу крылатую фюльгью. Хочу летать.

— Хочешь гордую, крылатую, могучую?

— Свободную.

— Не меньше, чем наймарэ, высший полуночный демон.

Десире промолчала. Ньет скривился — на языке стало горько только от слова этого — наймарэ.

— В Полночи нет свободы, — буркнул он.

— Опять двадцать пять. Ты думаешь, мы не знаем, что в Полуночи все подчиняются Холодному Господину? — Десире нехорошо сощурилась. — Конечно, они несвободны и не могут прийти сюда без его позволения. Но приглашение человека этот запрет отменяет, не так ли? Человек снимает запрет, наймарэ делится с человеком силой и волшебством. Дарит способность летать.

— Сделка с Полночью?

Десире снисходительно усмехнулась.

— Сделку совершают чужие друг другу существа. А родные — обмениваются дарами. Фюльгья — это твоя половина, твое как бы отражение, твой близнец. Какая сделка? Это обретение себя, целостность. Именно это обретение дарит свободу, Ньет, а вовсе не Полночь как таковая. Человеческая воля отворяет двери. Наймарэ без человека скован, человек без наймарэ — тоже. Не такие уж мы идиоты, как ты думаешь.

— Десире, все это очень сложно для такого олуха, как я. Но хорошо — пусть ты права, и твой Стрев не врет, у него действительно есть великий Учитель, который разбирается в полуночных законах. Я только одного не понимаю: почему вы решили, что на ваши призывы откликнутся наймарэ? В Полуночи множество разных созданий, некоторые живут совсем рядом с людьми. Некоторые настолько слабы и неразумны, что закон Холодного Господина над ними не властен. Они что-то вроде тараканов или крыс — кишат по темным углам, жрут человечью злобу и страх. Может, я не прав, но, на мой взгляд, Стрев привлечет себе в двойники именно такую мару, а вовсе не высшего демона.

Десире сжала губы.

— Ну ладно, этих не считаем, считаем разумных… в большей или меньшей степени, — продолжил Ньет. — Вот гримы, например, которые кладбища сторожат. Один, которого я видел, выглядел как собака. А другой — в точности как пегий боров. С чего твой Стрев решил, что его близнец — высший демон, наймарэ, а не кладбищенская свинья?

Десире выдохнула сквозь зубы, но ничего не сказала. Только убрала руку с ньетова пояса и обняла себя за локти. Туфельки ее хлюпали по лужам. Размытые пятна фонарей едва помечали дорогу.

Молниевый всполох с треском распорол небесную твердь. Дождь хлынул с новой силой.

Они некоторое время шли рядом, не произнося ни слова.

Странные эти люди, все им неймется, хочется заглянуть туда, куда не просят, сунуть руки и голову. Неудивительно, что потом — ам! — головы-то и нет. Отважно лезут туда, где не хватает познаний — да и не может хватать.

Он никогда не видел наймарэ — и не рвался увидеть. Ну, или видел один раз — сегодня, на веранде кафе. Полуночный выглядел как человек, только на месте сердца у него клубилось что-то, похожее на веретено с острым концом, источающее маслянисто-черные протуберанцы, словно отработанный мазут.

Жуть и мерзость, причем мощи Ньетом нераспознанной, но, похоже, очень, очень немалой. Жаль, Десире не могла этого увидеть. Мигом бы забыла свою дурь.

Что-то темное мелькнуло в воздухе, Ньет вскинулся, оттолкнул девушку. Раздался удар о мокрую мостовую, разлетелись брызги.

Десире вскрикнула, потом зажала себе рот ладонью.

Ньет подбежал, опустился на колени рядом с неподвижным телом в причудливых тряпках.

Белые волосы распустились в луже, как водоросли, окрасились мутной чернотой. Желтый свет фонарей бесстрастно выхватывал остановившиеся глаза, неловко заломленную руку в обрезанной перчатке.

Не дышит.

Ньет глянул вверх. Никого. Как растворились.

Десире подошла. Сквозь шум дождя Ньет слышал, как у нее постукивают зубы.

— Опасно сидеть на мокрых крышах.

— Иногда… такое случается… — пролепетала девушка. — Редко. Мы считаем, что…

— Десире, — Ньет поднялся на ноги. — Вы самоубийцы. Вы не понимаете, куда суетесь. Я…

— Ты бы лучше шел отсюда, — зло ответила девушка. — У тебя даже документов нет. Сейчас муниципалы приедут.

Она коротко глянула на тело упавшей химерки и снова прижала руку ко рту.

Ноги сами донесли Ньета до портовых ворот.

Всю дорогу до дома Десире они молчали. У подъезда она остановила Ньета, выскользнула из-под куртки, и ушла, не попрощавшись, в сияющую электричеством парадную.

Ньет потоптался в темноте под дождем, поглядывая на окна, но которое из них окно Десире он не знал. Любое горело золотом, обещая тепло и уют. Ньет повернулся, и пошел, куда глаза глядят.

Опомнился, только когда в сознание пробился шум неумолчно работающих механизмов, гудки портовой железной дороги и тяжкий шум моря.

Он передернул плечами под мокрой курткой, в которой болталась тяжелая связка ключей, потом независимо сунул руки в карманы штанов и начал спускаться по лестнице. Восточная часть Карамельной бухты уже окрасилась розовым — летние ночи короткие. Дождь утих, и мостовые начинали парить, высыхая.

На душе у Ньета было тяжело, и он побрел к морю — мимо приземистых офисов судовладельческих и транспортных компаний, мимо курганов кварцевого песка и светлого щебня, мимо штабелей кедровых бревен, которые везли из Доброй Ловли.

Катандерана испокон веков торговала и с Севером, и с Югом.

Схваченное каменными тисками молов море лежало далеко внизу, обманчиво спокойное, смирившееся.

Сонная вода плескалась в доках, между стрелами причалов, шла мелкой рябью, не притязая на большее.

Ньет чуял, как ходят на глубине рыбы, как втекает в бухту пресная вода забранной в трубу Ветлуши и Королевского канала. Как покачиваются на несильной волне тяжелые тела кораблей и натягиваются железные якорные цепи.

За всю жизнь ему не приходила в голову мысль, что до моря можно дойти посуху.

Как завороженный он смотрел на объеденную портовым строительством береговую линию, на серое бесконечное пространство за ней и на вспыхивающие белым крылья чаек.

Гибель себе подобного для фолари — неприятное, но обычное дело.

Что там с этим у людей — Ньет не знал.

Целыми веками они строят и строят, сминают реальность, как тряпку, выгораживая себе клочки обжитого пространства. Так им кажется безопаснее. Но в складках часто могут спрятаться и другие.

В порту, как и в городе, были слепые пятна, нехоженые людьми закоулки, целые заброшенные доки, в которых стоит зеленоватая вода и гуляет эхо. Так получалось, что среди кипящей днем и ночью портовой суеты эти места оставались пустыми и редко кто попадал туда.

В потерянных доках были свои жители.

Человек сказал бы — Ньетовы братья и сестры, но фолари не признают родства.

Ньет прошелся по причалу, зажмуривая глаза от яркого света восходящего солнца, повернулся к берегу спиной. Снова длинно прогудел поезд, и каменный блок, опутанный тросами, поплыл по воздуху, болтаясь под стрелой крана.

Оборванная компания появилась незаметно, неслышно, как всплывает из глубин пузырь воздуха. Ньет только и успел, что обернуться.

— Глядите-ка, пресноводное к нам пожаловало, — раздался неприятный тягучий голос.

— Ты смотри, бульк — и потонешь, — поддержал его другой. — Тут у берега высоко.

— И глубоко.

— И вода соле-е-е-еная.

Трое приморских фолари стояли в самом начале причала, перегораживая путь к спасению. Лохматые, до черноты загорелые, на скулах и предплечьях тускло посверкивает иссиня-черная чешуя, одежка затрепанная, выгоревшая на солнце. Трое — нет, четверо, — еще одна девица, то ли пьяная, то ли больная, висит на локте одного из забияк, безучастно смотрит вперед белыми, как у снулой рыбины, глазами.

Ньет выпрямился и украдкой поглядел по сторонам.

Вот что значит жить с людьми, совсем чутье потерял.

— И что же речной улиточке в наших водах надобно? — издеваясь, протянул предводитель. Черные глаза под неровными выгоревшими прядями, радужки намного больше человечьих, кривая ухмылка. — Может, ей жить надоело…

Ньет молча начал обходить их, на всякий случай стараясь не поворачиваться спиной.

Можно было бы прыгнуть в воду и мигом заплыть в трубу, из которой вытекает Ветлуша, но в кармане куртки звякали рамировы ключи, и Ньет отчаянно боялся их потерять.

Да и соревноваться в скорости с клыкастыми тварями, которых хлебом не корми — дай погонять жертву в мутной прибрежной воде, он не собирался.

— Вы тоже болеете, — сказал он вдруг, хотя не собирался с ними разговаривать. — И до вас это добралось.

Приморские молчали и враждебно пялились. Их вожак растерянно глянул на вяло поводившую головой девицу, словно впервые ее увидел.

— Улиточка еще и языком треплет.

— Как давно у вас начали погибать товарищи? — громко спросил Ньет, не переставая медленно продвигаться к спасительной набережной. — Сначала все время спит, а потом начинает распадаться… да? А кто-то теряет человечий облик и все больше дичает, а потом и разговаривать не хочет. А кого-то вы просто искали — и не нашли?

— Ерунду треплешь, — неуверенно возразил черноглазый. — Всегда кто-то засыпает. Так всегда было.

— Но сейчас слишком часто, правда ведь?

Молчание. Девица вдруг захныкала и вцепилась черноглазому в бок птичьими когтями. Рука у нее была тощая, жилистая, из бугорков на синеватой коже торчали ости еле проклюнувшихся перьев. Черноглазый только моргнул, даже не пошевелился.

Ньет смотрел в ничего не выражающие немигающие глаза приморского и чувствовал жалость. Жалость, которая заняла место страха, и место надежды, и место тоски.

Должно быть, если плыть далеко-далеко, на десятки дней пути, и отыскать могущественных морских фолари, которые подобны горам и плавучим островам, чьи тела подобны льдистым торосам или тянутся на многие мили, чешуйчатые, страшные… даже если найти их, то и там увидишь упадок, непрекращающийся сон, медленное умирание.

Соленые волны размывают их, как размыли бы выветрившийся камень.

Неужели мой народ обречен…

— У нас то же самое, — с горечью сказал Ньет. — Все, как я сказал. Это началось не вчера.

— Ты вот что, проваливай отсюда, — прошипел черноглазый. — Катись в свою воду, а то, не ровен час, захлебнешься в нашей.

Ньет почти уже выбрался с причала на набережную, как вдруг один из приятелей черноглазого выбросил вперед оплетенную жилами руку и сгреб фолари за грудки.

— Сурприз, — прохрипел он, стискивая воротник куртки так, что у Ньета стало темнеть в глазах, и скаля сахарно-белые клыки.

Потом потемнело совсем, а еще потом темнота вдруг взорвалась яркой вспышкой и оглушительными криками чаек.

Утром поднялся ветер, разогнал облака, разгладил серое светлое небо. Сырые улицы пахли тополиной листвой, свежестью и новым, едва початым летом. Солнце взошло за домами. Серое небо просияло, словно опал, поперек пустых улиц легли длинные бледные тени и длинные полосы розоватого света. Над рекой кружили чайки, взблескивая белыми крыльями. Железнодорожный мост через Ветлушу мягко прорисовывался в дымке — сложный ажур ферм, сиреневые тени; изгибы берега, университетский городок в золотых яблоневых садах, туман над излучиной…

Рамиро брел домой, немного одуревший от бессонницы и выветрившегося хмеля. Старый стал, степенный, отвык от ночных гулянок. Уже не студент, и даже не «молодой, подающий надежды». Он давно ничего никому не подавал.

Фоларийский табор на набережной, похоже, никогда не засыпал. А сейчас, пока город не проснулся, он распространился даже на проезжую часть — по пустой дороге бродили три черные лошади (хвост у одной был змеиный, очень длинный), поперек полос пешеходного перехода растянулся бурый, как бревно, утыканный шипами вурм. На той стороне улицы, под окнами домов, расселась на газоне пестрая компания. Рамиро остановился, разглядывая красивых фоларийских девок — водопады блестящих волос, перевитых тюльпанами (сорванных во-он с той клумбы и неувядающих в буйных гривах до самого вечера), голые руки, босые ноги с когтищами, цветастые шали, похожие на плавники… а может, и в самом деле плавники.

Напротив девиц — руки в брюки — покачивался на нетвердых ногах расхристанный студентик. Рубашка под пиджаком навыпуск, университетский значок на лацкане, кепка на затылке, под кепкой — встрепанные вихры. На губе — папироска. Полупьяный — или полутрезвый, явно пришел за дармовой любовью. А вон и приятели его стоят в отдалении, у витрин закрытого магазина, ждут результата переговоров.