Химеры

Студенческие общежития тут недалеко, господа ваганты время от времени ходят на набережную за приключениями. Как правило, после хорошей гулянки — когда уже море по колено и хвост у дамы никого не смутит. Фоларицы дарили благосклонностью не всех и не часто, и если тебя обласкали вчера, то не факт, что вспомнят и обласкают завтра.

У студентика, похоже, не заладилось. Девицы смеялись, дразнились, скалили зубки, дергали его за рубаху и за брючины, но идти с ним не собирались. Одна, с зеленой, легкой как пух шевелюрой, разинула ротик и выстрелила в его сторону длинным ящеричьим языком. Парень сплюнул папиросу, ухватил ее за руку и потащил на себя. Хихикая, девица повалилась на траву, проехала пару шагов на животе, потом вдруг немыслимо изогнулась, поднимая в воздух ноги и таз, свернула гибкое тело кольцом, поставив ступни перед плечами — и студент от неожиданности выпустил ее. Грянул смех, остальные девахи, как по команде, опрокинулись, кувыркнулись назад, группа распалась, раскатилась клубками по газону.

Рамиро моргнул, в который раз пропустив метаморфозу — уже не девушки, а собаки кувыркались по траве, вскакивали на лапы и с лаем кидались на остолбеневшего студента.

Затрещала ткань, икра неудачника оголилась. Он очнулся, кинулся бежать, тяжело топая и мотаясь из стороны в сторону. А за ним, гавкая, подпрыгивая, крутясь колесом, катилась свора рослых дворняг, черных и шакальего окраса.

Приятели студентика тихо сгинули в переулке. Рамиро еще долго видел, как по аллее на той стороне дороги фоларицы гонят неудачника, перекидывая его друг другу, как тряпичный мяч. Ничего, парню полезно пробежаться по утренней прохладе, протрезвеет. И похмелье быстренько выветрится. А пара прорех на штанах и потерянная кепка — не самый плохой итог суточного загула.

Надеюсь, Ньету с девушкой повезло больше. Рамиро усмехнулся, покачал головой. Странный фолареныш. Так похож на человека, умеет жить с людьми, причем, не просто умеет, а осознанно научился. Похоже, Ньет поставил себе задачу влиться в человеческий социум и целеустремленно добивается ее.

Фолари — целеустремленно чего-то добивается?

Кто бы еще пару недель назад такое сказал — Рамиро б только отмахнулся. Не бывает. Фолари аморфны, инертны, фоларийский табор — не социум, это просто пена на прибрежном песке; единственное, что связывает всех этих удивительных, таких разных существ — вода. Когда-то, наверное, все было по-другому, иначе как бы им удалось построить Стеклянный Остров?

За спиной забибикало, мимо проползла поливальная машина. Собаки и лошади сопровождали ее, как дельфины сопровождают теплоход, весело прыгая в широком веере горизонтальных струй. Рамиро отступил к чугунному парапету набережной, но ему все равно окатило ботинки.

Рамиро шагнул из лифта на площадку, хлопая себя по карманам и пытаясь вспомнить, куда же дел ключи. И остановился столбом — на коврике под дверью, выставив острые коленки, сидел мальчишка. Сидел под его, Рамировой, курткой как под плащ-палаткой. Мальчишка поднял голову и шмыгнул носом.

— Ньет! Ты чего здесь сидишь? Почему внутрь не вошел?

— Ключи… вот, — парень стряхнул с плеч куртку и протянул ее Рамиро. Рука была ржавой по самое запястье.

Футболка оказалась залита пурпуром. Ньет снова шмыгнул носом, оттянул относительно чистый край и утер кровищу.

— Подрался? Кто тебя так? — Щелкнул замок. — Заходи. Давай в ванную. Сильно течет?

— Не… да не, я ничего… да все нодмально!

Рамиро втиснулся в ванную следом за Ньетом, подождал, пока алая струя в раковине порозовеет, сдернул с вешалки полотенце, намочил. Повернул чумазую рожицу к себе.

— Эдаким ударом убить можно, — пробурчал он, осторожно обтирая повреждения. — Во расквасили. С кем ты сцепился-то? Девушка цела? Сними футболку, вся мокрая. — Отжал полотенце, намочил снова. — Иди на диван и лежи, пока кровь не остановится. Голову откинь… вот так. И не опускай.

В комнате он скинул с дивана рулоны крафта и какие-то наброски.

— Ложись.

— Десиде дома, — невнятно сказал Ньет. — Да все со мной в подядке…

— Конечно, в порядке, иначе я бы скорую вызвал. Ничего, до свадьбы заживет.

— Это потом, в подту… зашел на чужую тедитодию. Один был…

— В порт шлялся… — Рамиро сел на край дивана, с силой потер лицо ладонями. — Я тут, понимаешь, ночь не спал, думал, Ньет парень шустрый, своего не упустит… Своего он не упустил, словил, ага. Разукрасили тебя на славу. Эх ты, герой!

Ньет зыркнул обиженно и натянул мокрое полотенце на физиономию. Рамиро зевнул, посмотрел на часы. Вытащил из нагрудного кармана пачку, вытряс на ладонь горстку табачных крошек, разочарованно посмотрел внутрь. Все папиросы он выкурил еще в кафе.

— В дом-то чего не вошел, под дверью сидел?

— Ключи… железные.

— А тряпкой прихватить? Не догадался?

Ньет поджал губы. Мокрые вихры торчали из-под полотенца. Ребра можно было посчитать даже сквозь грудные мышцы. Голая грудь бледная, узкая, в бурых разводах подсохшей крови. Красная кровь, самая на вид обыкновенная. И анатомия вполне человеческая. Если бы не когти…

— Мне к девяти на Журавью Косу ехать. Вот ведь черт, не прогуляешь, полосу рабочие оштукатурят — хочешь не хочешь, поезжай расписывать. А-а-а-ы-ы-ы-ы-ы-ы! — зевнул еще раз. — Ты лежи, спи давай. Я тоже два часика посплю.

Прежде чем рухнуть на два часика, Рамиро принес с антресолей плед и кинул мальчишке. Поднял край полотенца, полюбовался на распухший нос. Кровь остановилась. Вокруг правого глаза обрисовался лиловый ореол, сам глаз плохо открывался. Выглядел Ньет довольно жалко.

— Сегодня сиди дома и лечи синяк. Пожрать найдешь в холодильнике, там яйца и колбаса. Уйду — будить не буду, запру тебя. Вечером вернусь. А-а-а-ы-ы-ы! Все, два часа мои.

Ньет полежал под колючим пледом, повертелся, потом неслышно поднялся. Человек спал как застреленный, забравшись на свои антресоли. Было тихо, в гулкой и огромной пустой комнате звенела муха.

Прошел по мастерской, выглянул в гигантское наклонное окно, которое, скорее, было даже не окном, а юго-западной стеной. За окном виднелась засыпанная цветным гравием площадка, кадки с темно-зелеными кустами. Он уже знал, что стеклянная дверь в в стеклянной стене ведет на широченную террасу, опоясывающую все здание.

Солнце поднималось, и в обычного размера окно, обращенное на юго-восток, протянулись косые утренние лучи.

Ноющая боль в носу малость стихла.

Ньет потыркался по углам, заскучал, взял с подоконника старый альбом в покоричневевшей от времени картонной обложке. Сел на пол, полистал, осторожно переворачивая страницы.

Наброски, много, — карандашом, акварелью; края листов истрепаны.

Драконы, морские твари, невиданные уродцы, каких и среди фолари-то нечасто встретишь. Светловолосый альфар в перехваченной ремнями гимнастерке — взгляд гневный, видно, опять обиделся на что-то. Карлик с бородой, заплетенной косицами. Черноволосый небритый парень с беспечной улыбкой, на коленях какое-то людское оружие. Рисунок на хрусткой бумаге в мелкую клетку, — явно был сложен, а потом расправлен. Девка с впечатляющими грудями и рыбьим хвостом. Змея с плавниками, закрученная в немыслимый узел.

Смешно, подумал Ньет. Идешь к людям, чтобы понять, как они живут, что дает им силы и возможность менять мир вокруг себя. И встречаешь свое отражение в кривом зеркале.

Он перевернул еще страницу и застыл.

Стеклянный Остров.

Он никогда не видел этого места, но знал, что это оно. Каждый фолари узнал бы.

Несколько быстрых, небрежных набросков — вперемешку с портретами красавца альфара и немыслимыми почеркушками на полях. Карандаш господина Илена был лишен всякой пристойности — в том виде, как ее понимают люди. Вряд ли он кому-нибудь показывал своих зубастых тварей.

И он рисовал Стеклянный Остров.

Ньет долго смотрел на проявляющиеся из тумана над морем очертания отвесных скал. Луна висела над островом, круглая, нарисованная одним точным движением карандаша. Темнели сосновые разлапистые кроны.

Следующая страница.

День, растрепанный и измученный, спит прямо на земле, подложив ладони под голову. На щеке темное пятно, рот приоткрыт, тщательно отрисованы складки расстегнутого смятого ворота.

Ньет зажмурил глаза от ненависти и некоторое время сидел, вглядываясь в алые пятна, плавающие в темноте. Потом вернулся к предыдущему рисунку.

Столб света, по странной прихоти художника поросший деревьями и вставший над темным морем.

Потерянная нами земля.

Хлопнула входная дверь, через некоторое время послышался шум мотора под окнами, ясно слышимый в тишине еще спящего двора.

Человек уехал, напрочь забыв про него по своему обыкновению, а Ньет и не заметил.

Глава 6

— Знаешь, Раро, — задумчивый мелодичный голос заставил художника вздрогнуть. — Более беззастенчивой взятки я в жизни не получал.

Денечка застал Рамиро врасплох — человечий слух не чета фоларийскому. Дролери, видимо, давно уже стоял в дверях, наблюдая за работой.

— Черт шпионский, — проворчал Рамиро. — Пигмент из-за тебя рассыпал.

— Грубая, бессовестная взятка. — День подошел к расписанной стене, бесшумно ступая по газетам. Под мышкой он держал планшетик, обтянутый белой кожей. — Ошеломляющий цинизм.

На две трети готовой фреске между Королевой Сумерек и святой Невеной теперь красовался белый олень с золотыми рогами — герольд Королевы. Рамиро, вырезав кусок припороха, чуть раздвинул фигуры, и олень очень удачно вписался между ними. Гордого красавца с ветвистым венцом на голове Рамиро процарапал прямо по сырой штукатурке, без вспомогательного рисунка. Случайно или намеренно, но олень стал центром композиции.

— Если тебе не нравится, можно сколоть, — буркнул Рамиро. Он сидел на корточках, складывая кульком истоптанный газетный лист, чтобы собрать просыпанный пигмент.

День хмыкнул, рассматривая роспись, покачал головой.

— Не надо скалывать. Пусть гости думают, что я озверел от чувства собственного величия. — Он мягко рассмеялся. — Красиво, пропасть. Если бы я не знал тебя так хорошо, друг мой, я б подумал, что ты дурак.

— Ага, значит, ты так больше не думаешь?

День глянул через плечо, посмеиваясь.

— Я колеблюсь. Еще не принял окончательного решения.

— За пятнадцать лет мог бы и принять. Хотя что для дролери пятнадцать лет? Ерунда какая-то.

День вернулся к созерцанию картинок.

— Художественная условность. Меня там не было, конечно.

— Но герольд у Королевы был же.

— Был. И не один.

— Ты сам рассказывал, что белые олени — королевские герольды. А что до условностей, то тут их полно. — Рамиро показал пальцем: — Вот Лавен Странник, один из бесчисленных младших сыновей арбенорского императора. Похож на короля Герейна, а на самом деле, я уверен, он был бородатый, варварского вида амбал. Вот Каэтано Агилар, черно-рыжей дареной масти, а на деле этот Каэтано был портовым воришкой из Уланга, спрятавшимся от стражи в трюме «Странницы», Лавеновой гавьоты. Вот Дайтон Мертвая Голова, наполовину инг, наполовину драконид — телохранитель безземельного принца, будущий лорд Макабрин. Он никогда не был капитаном, хотя я нарисовал его на капитанском мостике под вымпелом с макаброй. Арвелико Златоголосый тоже ни в коем разе не капитан; подозреваю, арфу он держал лучше, чем меч. А будущий лорд Нурран, пират, прежде чем попасться в лапы государю нашему Лавену, вез будущего лорда Деладо, ферворского принца, в трюме в цепях, намереваясь продать его на рабском рынке.

— Человеческая история иногда воистину захватывает, — приятным голосом сказал День.

— Я к тому, — пояснил Рамиро, — что легенда отличается от исторической правды мерой условности. Все, все, не буду больше занудствовать. Это вообще не мое дело — объяснять, что нарисовано. Пусть искусствоведы стараются, у них работа такая.

— Кстати, — День наконец повернулся лицом к собеседнику. — О Лавенгах и прочем. Не хочешь ли поучаствовать в празднике Дня Коронации? Я составляю списки уже сейчас.

Рамиро не слишком любил балы и официальные приемы, но бессмысленное, на его взгляд, светское общение окупала красочность зрелища. Если неземной красоты дролерийские дамы частенько посещают выставки и театры, то еще большую экзотику, например, сагайских сокукетсу, увидеть можно лишь на значительном празднике во дворце. Сагайцы из посольства трясутся над своими растительными божками, словно те бриллиантовые. Простые жители Катандераны изредка могут полюбоваться сквозь двойное оцепление краешком цветастых одежд — и только.

— Буду рад, если меня пригласят, — сказал Рамиро, промывая в банке кисть. Он не собирался прерывать работу, пока штукатурка не высохла.

— Значит, мы тебя обрадуем.

День огляделся, но не увидел ничего, где можно было бы примоститься со своим планшетом. Пигмент, замешанный на воде, заляпывал газеты, а высыхая, пылил. Дролери поставил ногу в светлом замшевом ботинке на перекладину единственного табурета, загроможденного банками и плошками, пристроил планшет на колене.

Раскрыл планшет, подцепил ногтем и поднял хрустальную пластину, по которой тут же заструились сине-голубые муаровые волны. Пальцы пробежались по клавиатуре, пластина выцвела до бледно-голубого, на голубом замелькали буквы и цифры.

— Ну, этого мы подвинем, этих двоих переместим… — бормотал дролери, легко касаясь кнопок. — Этого и вовсе не надобно… Готово, господин Илен. Вы получаете приглашение на празднование в Коронаду. Внезапно.

Вот же паршивец, думал Рамиро, против воли любуясь изящными движениями. Высоко взбежал златорогий герольд Королевы. А ведь было время, когда его тошнило от тушенки и дурной воды. И часы у него были не такие, как сейчас — высовываются краешком из-под манжеты — платина или белое золото, черт его разберет.

Часы тогда были стальные и обжигали ему кожу до красноты, так что День начинал сыпать свежевыученными человеческими проклятьями…

…— Тебе не положено такие слова знать.

— Молчи, маляр несчастный.

День переворачивает расшнурованный армейский ботинок и сильно трясет. Сыплется дрянь и камешки.

— Чертовы люди, ничего не умеете делать как следует.

— День, прямые поставки военного обмундирования из Сумерек почему-то не налажены. Носи что есть.

— Да сдались вы Сумеркам. На хер, прямо скажем, сдались.

День натягивает ботинок, закрепляет завязки, старательно бормоча под нос те самые слова, которые ему не положено знать.

У него светлые — как льющееся золото — волосы, стянутые в хвост; косульи вишневые глаза, четко очерченные темными ресницами — будто подведены. Мешковатый камуфляж и грубые ботинки кажутся издевательством.

На тонком запястье болтаются металлические часы-компас. День подсовывает под них рукав, чтобы не жглись и не спадали.

Они идут уже вторые сутки — марш-бросок по пересеченной местности, ночевка в холмах под известковым намывом, костер — нельзя; Рамиро коротает время, мысленно считая охваченные войной провинции, сбивается, шепотом уточняет у напарника, что там с Агиларами, послан, — остаток ночи проходит в мрачном молчании.

— Чертовы люди…

— День, уймись уже, а?

Полгода назад на головы воюющим лордам свалился юный король Лавенг. Все было как в древней легенде — Сумерки, давно уже отвернувшиеся от людей, разверзлись и отдали отпрыска семьи, считавшейся давно уничтоженной. С королем пришли дролери из Холмов — как знамение чуда, как инсигнии монаршей власти.

Легенды не в моде. Война продолжилась. И тогда дролери остались.

— Макабра, — Рамиро поднес к глазам бинокль, тяжелый, на правой линзе — царапина.

Недурно они устроились.