Сорок четвертый

Тридцать тысяч участников бельгийского движения Сопротивления сражались вместе с дивизиями союзников в августе и сентябре за освобождение страны. Позднее движение Сопротивления выставило 44 пехотных батальона, поддерживавших войска союзников на фронте, множились отряды, которые блокировали немецкие подразделения, окруженные в тылу войск союзников, отряды, которые преследовали остатки вражеских войск, охраняли шоссе, мосты и железные дороги.

Тем не менее сформированное в эмиграции бельгийское правительство еще в сентябре потребовало разоружить движение Сопротивления, а генерал Эйзенхауэр поддержал это требование, призвав 29 сентября бельгийских солдат сложить оружие, Бельгийское движение Сопротивления, к этому времени уже представленное несколькими министрами в коалиционном, составленном из внутренних деятелей и «лондонцев» правительстве, считало, что война еще не закончилась и спокойствие в стране не обеспечено. 18 ноября штаб Эйзенхауэра подготовил директиву, предлагавшую генералу Эрскину обеспечить безопасность военных объектов и коммуникаций войск союзников в Бельгии. С этой целью он должен был в случае, если найдет нужным, пойти на вооруженное вмешательство. Генерал Эрскин вызвал бельгийских министров — представителей движения Сопротивления и напомнил им, что «требования войны и военных операций диктуют необходимость, чтобы лица, не имеющие на то разрешение, не носили оружия». Он настаивал на необходимости оказать давление на участников Сопротивления с тем, чтобы они сдали оружие и «избегали инцидентов, которые могут привести к столкновению с войсками союзников»{249}.

Спустя неделю английские войска заняли правительственные здания в Брюсселе; на площадях и улицах появились танки; под дулами английских пушек оказались не только вооруженные отряды движения Сопротивления, но и мирная демонстрация, направлявшаяся к зданию парламента. Бельгийское движение Сопротивления сложило оружие.

Через несколько дней началось немецкое контрнаступление в Арденнах, фронт был прорван, половина Бельгии вновь оккупирована, безоружные участники движения Сопротивления гибли от рук карателей. В эти дни Бельгия потеряла больше людей, чем за все время оккупации, но поведение бельгийского правительства, освобожденного от министров, которые представляли внутренние силы страны, и уже избавленного от давления вооруженных масс, не доставляло теперь американским военным властям никаких хлопот.

Гораздо трагичнее выглядела ситуация в Греции.

В момент когда германские силы, разгромленные Советской Армией на полях Румынии, Венгрии и в горах Югославии, начали отступление из Греции, политически противоположные течения греческого антигитлеровского движения Сопротивления после длительной борьбы между собой предприняли согласованные действия в целях освобождения страны.

На территории Греции не происходило никаких крупных сражений между западными союзниками и гитлеровскими захватчиками. Через территорию Греции не проходили и не должны были проходить коммуникации союзников. В течение длительного времени командование союзников вообще не интересовалось развитием антигитлеровской борьбы в Греции. Однако, как пишет официальный историк английской стратегии Эрман, было решено, что «при всех условиях англичанам следовало ввести свои силы в Грецию сразу же после ухода оттуда немцев»{250}. План оккупации Греции после ухода из нее немцев (операция «Мэнна») предусматривал предотвращение захвата власти левым крылом движения Сопротивления. В начале октября 1944 года вся страна была освобождена и занята партизанскими отрядами, которыми руководили левые силы — ЭАМ. 18 октября в Афины прибыло коалиционное правительство, против которого партизаны ЭАМ не выступали. Но вслед за ним один за другим начали прибывать транспорты с английскими войсками. К концу октября, когда немцы находились где-то в Хорватии, в Греции было уже около 25 тысяч английских солдат и, кроме того, шла выгрузка пехотной дивизии, а еще полторы дивизии готовились к погрузив в итальянских портах. «Я уверен, — заявлял Черчилль, — что столкновение с ЭАМ неизбежно и нам не нужно уклоняться от него, если, конечно, для этого будут иметься благоприятные возможности»{251}. 15 ноября английскому командующему в Греции генералу Скоби были обещаны дальнейшие подкрепления и приказано занять район Афин мощными силами, а также разоружить и интернировать вооруженные отряды ЭАМ. В условиях подготовки этой операции коалиционное правительство распалось, а бывший премьер-министр 2 декабря единолично отдал приказ о роспуске движения Сопротивления. На другой день полиция стреляла в толпу перед королевским дворцом, а 4 декабря английские войска начали регулярные военные действия против сил антигитлеровского движения Сопротивления. В течение нескольких недель численность английских войск в Греции достигла 70 тысяч. Последние вооруженные гитлеровцы покидали в это время северные рубежи Югославии — на расстоянии 600 километров от Греции. Английские войска покинули Грецию лишь через 5 лет, когда окончательно, вопреки сопротивлению фактически всего населения, в стране утвердилась власть, обеспечившая сохранение Греции в рамках расстановки международных сил, продиктованное ее географическим положением и социальным строем.

Через закрытую дверь. Для Польши суверенитет связан с полным чувством ответственности, а самостоятельность, которая не была бы одиночеством, означает прежде всего союзные отношения с советской державой. Многое и с разных сторон было сделано, чтобы затруднить для очень многих людей принятие этого императива польской политики и польского положения.

Национальную традицию, исполненную горечи и несправедливостей, незаконных и незаслуженных, умножала и разжигала враждебная идеологическая работа. Трагическая смесь требований военной обстановки, бюрократической неспособности, ложных политических концепций, ошибок и извращений становилась немаловажным фактором тех протестов, опасений, осторожности, недоверия, неприязни и ненависти, которые в 1944 году заставили людей встать по разные стороны польской баррикады.

Взаимозависимость судеб народов даже в рамках систем, вдохновляемых одними и теми же объективными интересами, всегда требует уступок, «притирки острых углов», некоторых жертв. Она всегда требует крайне скрупулезно считаться с особенностями партнера, с его всегда несколько специфичной точкой зрения. Это удается не всегда и никогда не проходит без столкновений и недоразумений, порождающих взаимные обиды. Даже в частной жизни взаимное понимание между отдельными людьми достигается с большим трудом. И все же таковы были социально-политическая и человеческая действительность, объективный мир, в котором мы жили, хотя нам было невероятно трудно согласиться с тем, что принцип взаимозависимости судеб вынуждает нас порой отвечать за ошибки и просчеты, совершенные другими, хотя нам было невероятно трудно согласиться с тем, что взаимозависимость судеб означает и зависимость. Взаимную, но все же зависимость. Зависимость, которая представляет долю в крупных успехах, но которая также предъявляет счет за чужие поражения, недоразумения и ошибки.

Ни перед одной нацией в момент возрождения не вставали такие проблемы, как перед поляками. Ни одна страна не подвергалась в момент революции такому глубокому преобразованию, как Польша. Ни в одном другом пункте земного шара перед обыкновенным человеком-патриотом не вставали, казалось, неразрешимые дилеммы — никем не выдуманные, явившиеся порождением истории, а не какой-либо интриги или подлости.

Нет. Боль Польши 1944 года — это не результат интриги, готовя которую «господа в Лондоне курили сигары». Это не дьявольское наваждение, и если какие-то черти там и были, то они действовали не с помощью подкупа, а спекулируя на патриотизме народа, памяти о Мицкевиче, уроках Конрада и горьком опыте самих людей.

Это, конечно, не меняет того факта, что, используя подлинную польскую человеческую и национальную драму, различные мошенники помешивали своими дьявольскими ложками заварившуюся политическую кашу.

Итак, еще раз: Боровица и ее контрреволюция. Польша и ее окопы святой троицы. Третья сторона польской баррикады…

Конечно, когда Одиссеи выходили из дому, они шли не против революции. Они шли в бой за Польшу и твердо стояли на этой позиции. Выступить за Польшу означало выступить за то, что было им известно, за то, что было у них отобрано 1 сентября. Нет, они не боялись изменений. Но именно изменений в рамках этой известной им картины. Однако история, а точнее, попросту польская ситуация (историческая и географическая, социальная и человеческая) требовала огромных изменений, невообразимой для них переделки самих рамок.

Когда они переступали порог родительского, в меру тихого дома, когда вступали на путь активного участия в творении истории, в их сознании наверняка не возникали те вопросы, из-за которых спустя несколько лет, а именно в 1944 году, а потом в 45, 46 и 47-м, они сражались. Вопросы о стенах родного дома, о фундаменте его архитектурно-социальных форм. Они не были против, для них речь шла совсем не в том. Однако именно выход на дому, активная и благородная борьба во имя восстановления содержали в себе зародыш их драмы, а зачастую и личной человеческой катастрофы. Стремясь восстанавливать, потенциально они были контрреволюционны. Такими их сделала жизнь.

Отбросим иллюзии: история потребовала от них капитуляции. Отказа от цели, к которой они стремились. Правда, согласимся с этим, они, возможно, не имели достаточно определенного представления об отличии этой цели от того, чего требует и что предлагает история. Капитуляция была неизбежна. Однако она не обязательно должна была иметь именно ту форму, которую ей придала история. Будущее нации совсем не нуждалось в их словесной капитуляции, в их признаниях в проигрыше. История требовала капитуляции в делах, отказа от одних намерений и полной мобилизации усилий ради достижения других. История требовала позитивной капитуляции, выраженной в дальнейшей творческой деятельности, в борьбе за те цели, которые можно было осуществить, самые важные цели не только для страны, но и для них.

Ибо в том, что заставило их уйти из дому, встать на путь истории, страданий в драмы, заключался не только источник их гибели. В этой заключался и источник спасения. После долгих лет, которые позволяют хорошо понять и нас самих того времени и тогдашних противников, один из них напишет: «Мы знали, что общественный, национальный интерес — вещь для нас бесконечно личная, повседневная, даже болезненная»{252}. Тогда они были слишком молоды, чтобы углубить сущность своей преданности родине. Интересу они придавали форму, облик, доступный и понятный, не сознавая, что он может остаться тем же самым, но выраженным в ином облике родины. А по сути дела, речь для них шла ведь не о форме, а о самой сущности национального интереса. А эта сущность воплощалась в победе над захватчиками, в возрождении национальной жизни.

История потребовала от них капитуляции, отказа от мечтаний об известной им форме. Однако мы должны понять, что о другой форме они в своей массе не могли мечтать. Боль и горечь разочарования не могли исчезнуть, они должны были стать уделом тех, кто к чему-то стремился и во имя этого служил родине. Разочарования они могли бы избежать, если бы отказались от заботы об общей судьбе. Никакие неприятности не грозили лишь тем, кто ни к чему не стремился и, пребывая в общественно-бесполезной пассивности, заботился исключительно о себе.

Когда сегодня мы присматриваемся к драмам и трагедиям людей третьей стороны польской баррикады — людей, искренне, верно и беззаветно служивших в полную меру своих сил своему идеалу — родине, нам кажется, что многих драм можно было избежать. В самом деле, при внимательном рассмотрении каждый единичный случай представляется именно таким: не необходимым, поддающимся предотвращению. Увы! Анализируя автомобильные аварии, мы тоже констатируем: каждой отдельной аварии могло не быть. Некто X мог иметь новые шины, а некто Y мог осторожнее тормозить. Мы знаем, однако, что в сумме, в общем итоге движения на дорогах в тот день три, а возможно, четыре происшествия должны были случиться. Каждое утро, когда люди и машины трогаются в путь, мы знаем: погибнет несколько человек. Из 10 тысяч автомашин, покидающих гаражи, не возвратится 2—3, из миллиона людей, выходящих на улицу, не возвратятся 13—17 человек. Такова цена, которую мы ежедневно платим за движение. Должна ли, однако, эта неизбежность жертв удержать нас от движения? Должны ли мы не выходить из дому, не выезжать на улицы и дороги? Повторяю: лучше, рискуя, двигаться, чем, сохраняя уверенность, оставаться неподвижным. Лучше ошибаться и идти к своей цели, чем стоять на месте.

Впрочем, неизбежная горечь разочарования не стала уделом только людей третьей стороны польской баррикады. От нее не был свободен никто из тех, кто в годы поражения и победы, смерти и воскресения родины бросил на чашу весов исторических событий свои усилия и жертвы, свои мысли и сердце. В этой войне — двусторонней польской войне за будущее — в Польше не было полностью выигравших, за исключением, может быть, себялюбцев, боровшихся лишь за свою шкуру. Но в этой войне не было и полностью проигравших. Ибо в конечном счете выиграла Польша. И только историческая дистанция позволяет нам полностью оценить размеры этой победы. Сегодня мы — и эти, с левой, и эти, с правой стороны баррикады, — говорим в согласии: «Мы боролись за Польшу лучшую, чем она была», и Польша, которая есть, именно такая, она наша. Мне думается, что и тогда, в 1944 году, мы могли и должны были эту высшую в наших расчетах «точку сопряжения» сделать общим знаменателем нового единства, орудием победы не только для всей нации, но и для каждого верно служившего ей человека.

Новая родина — народная Польша могла предложить своим политическим противникам только одно, но очень и очень важное: вместо горечи поражений в борьбе за формы существования родины радость победы в общем деле, в совместной борьбе за сущность национальной судьбы. Тогда, осенью 1944 года, путь к единству вел через Берлин. Этот путь был возможен. Этот путь долго еще оставался открытым.

ЗА ПРАВО НА ПОБЕДУ

…И он спросил: «Вы хотите обладать монополией на право умереть за родину?..»

Из услышанного

Истории, в момент когда она свершается, а следовательно, и политике всегда присущи две объективные реальности. Одна реальность, я бы назвал ее материальной, — это то, как действительно обстоят дела. Другая, в известном смысле духовная, — это то, как люди представляют себе состояние дел. В политике, в истории субъективный фактор — человеческое сознание — играет роль объективного фактора. Взгляды людей, взгляды масс или руководителей — независимо от того, правильны они или неправильны, соответствуют они материальной реальности или не соответствуют, — следует рассматривать как объективный фактор. Зачастую суждение о событии играет даже значительно более важную роль, чем действительный облик этого события.

Сегодня, зная намерения оккупантов, мы с большим основанием говорим о том, что в Польше периода войны и оккупации основное место занимал национальный вопрос, вопрос обеспечения самого существования нации. В польской действительности военных лет историческое место общественных классов и политических течений, общественная полезность усилий и программ определялись их отношением к этому основному вопросу. Не следует забывать, разумеется, о том отсутствии единства, которое в то время наносило тяжелый ущерб стране в целом. Но разве признание того, что отсутствие единства имело основания, было подлинным и неизбежным, делает сетования по поводу последствий раздробления усилий претензиями, обращенными в пустоту?

Думаю, что нет. В отношении польской ситуации военных лет национальная память имеет право предъявить каждой партии, каждому деятелю, каждому руководителю и претенденту на роль руководителя особые моральные и политические требования, оценить его деятельность критерием высочайшего чувства ответственности.

Сегодня, в эпоху термоядерной угрозы, которая поставила нас перед возможностью гибели всего человечества, международное рабочее движение решительно ставит на первое место вопрос о предотвращении войны, вопрос о существовании человечества и, сознавая непримиримое противоречие интересов пролетариата и капитала, требует, однако, подчинить это противоречие интересам сохранения мира.

Нельзя не видеть, что в Польше в годы войны также существовала своеобразная ситуация абсолютной, тотальной угрозы. И если Польская рабочая партия в какой-то мере была предвестником нового, не доктринерского подхода к решению практических проблем революции, подхода, который полностью восторжествовал в международном рабочем движении в итоге XX съезда КПСС, то ее отношение к вопросу о судьбах нации и иерархии проблем есть следствие того факта, что ситуация в Польше в годы оккупации в определенном смысле предвещала ситуацию, в которой оказалось человечество в современную эпоху тотальной угрозы.

В то время в Польше, как и в сегодняшнем мире, одни сумели сделать выводы из ситуации, другие — нет. Одни сумели подчинить частные интересы общему, другие же не захотели сделать этого.

Мы можем справедливо гордиться тем, что наша партия первая оказалась на уровне необыкновенно трудных требований эпохи, хотя под давлением разного рода объективных обстоятельств тогдашней чрезвычайно сложной политической действительности ей не всегда удавалось выдерживать свою линию.

И пусть столь трагические результаты деятельности закоренелых доктринеров различной масти послужат уроком для тех, кому еще никогда не приходилось стоять ни перед какими дилеммами, а также предостережением для тех, кто склонен вообще не замечать более сложных проблем и альтернативных ситуаций.

Смелость политической инициативы, творящей историческое событие, предполагает не только веру в правильность своего решения стоящей перед обществом проблемы. Она предполагает также понимание трудностей этой проблемы и требует доброжелательного понимания трудностей, возникающих перед людьми, которым предстоит принять решение.

То обстоятельство, что объективно история оставляет обществу только один правильный выход, не означает, что само это общество субъективно не находится в альтернативной ситуации.

Среди многих путей, которые открываются перед человеком, правильным обычно бывает только один. Тем не менее люди, политические движения, нации идут разными путями.

ПУТЬ К ЕДИНСТВУ

Демобилизация против.

«…В условиях всеобщего ликования по поводу освобождения страны от немцев, а также осуществления социальных реформ будет созвано учредительное собрание, которое сформирует народное правительство, и в обстановке подъема патриотических настроений войска двинутся дальше, в направлении Одры… Польский вопрос на международной арене формально перестал бы существовать, и был бы устранен предлог для англосаксонской интервенции»{253}.

Вот такого рода прогнозы еще в феврале 1944 года имела хождение в Главном командовании Армии Крайовой. В них явно просматривается опасение перед этими «всеобщим ликованием» и «подъемом патриотических настроений», которые, получая выход в движении польских войск к Одеру, отдадут в руки того, кто поведет к Одеру, к победе над Германией кормило жизни нации. Несомненно, объединяющее значение пути через фронт к победе было понято и оценено политическим руководством Польши старорежимной. Таким образом, хотя трагические дилеммы Польши не были выдуманы ни в подпольной Варшаве, ни в «польском» Лондоне, однако их заметили, оценили и смогли правильно предвидеть, каким путем они могут быть решены. Поскольку же такое решение не сулило «лондонским» деятелям надежды на удержание кормила власти в своих руках, они заранее позаботились закрыть калитку, ведущую к единству через совместную борьбу. Основой послужила еще первоначальная инструкция о плане «Буря» и адресованный командующим областей и округов исполнительный приказ командующего АК № 1300/III от 20 ноября 1943 года{254}, который в подпункте 36 пункта V предписывал:

«…Любые попытки включения польских частей в русские войска или же в части Берлинга являются насилием, которому следует решительно противодействовать…»

Этот пункт, затерявшийся среди многих других, представляется совершенно естественным. Если шаг за шагом, документ за документом проследить позицию представителей старого порядка, поражают естественность ее развития, внутренняя железная логика, последовательность. Исходным пунктом было признание единственной в начальный период оккупации польской власти — «лондонского» правительства — не только единственной властью де-факто, но и единственно возможной. Такому подходу нечего поставить в упрек, кроме результатов, кроме этого абсурда национального самоубийства, который ожидал страну в конце. Разве нельзя было предвидеть этот результат? Сегодня мы располагаем доказательствами, что не только могли его предвидеть, по и предвидели:

«В вашем приказе от 19 ноября в пункте V вы указываете, что любые попытки включения польских частей в Красные войска или в части Берлинга являются насилием, которому, следует, решительно противодействовать. Я ставлю вопрос, что означает для воинской части решительное противодействие насилию? Рассчитываете ли вы, что советское командование допустит без предварительного политического соглашения нахождение рядом с собой польских частей, подчиняемых легальным властям Речи Посполитой?

В своем приказе вы говорите о вооруженной самообороне против русского террора и в то же время спрашиваете, должны ли ваши отряды по требованию Советов сдавать оружие. Возможна ли самооборона без оружия?»{255}

Да, именно так. Генерал Казимеж Соснковский, главнокомандующий польскими силами, находившийся в Лондоне, отлично видел последствия, вытекающие из такой позиции. 18 февраля 1944 года на заседании совета министров он решительно потребовал ответа на вопрос: «Должны ли вышедшие из подполья отряды в ответ на категорическое требование Советов сдавать оружие, или же им предстоит оказывать вооруженное сопротивление?» Поскольку некоторые члены правительства высказали мнение, что единственно правильным решением в этом случае был бы приказ о сдаче оружия, генерал Соснковский заявил, что такого приказа он «отдать не может и не отдаст»{256}.

Итак, никаких недомолвок. Между солдатом подполья и тем единственным почетным путем, который мог бы фактически объединить его с новой Польшей, путем, ведущим через совместную борьбу, должна была быть возведена преграда — кровь, пролитая при выполнении приказа о «решительном сопротивлении» и «самообороне»{257}.

Юзефа Мацкевича — коллаборациониста, сотрудника гитлеровской прессы в Вильно — не любил и не уважал никто — ни в виленской АК, ни в центре, ни в Лондоне. Он был изменником, явным изменником — как для генерала Бура, так и для генерала Соснковского. Но разве в самых глубинных замыслах планов «Лондона» и Варшавы, в замыслах, которые с такой проницательностью вывел на поверхность своими вопросами генерал Соснковский, не содержалось именно то, что Юзеф Мацкевич сформулировал сначала на страницах гитлеровского «Гонец Вильненский», а впоследствии в книге «Дорога в никуда», вышедшей в эмиграции.

«Говоришь, шансы на победу в этой борьбе сомнительны? — писал Юзеф Мацкевич. — Пусть даже никаких! Согласен. Я не согласен, но предположим в данный момент, что согласен. Я иду даже дальше и предполагаю теоретически, что в борьбе против большевизма погибнет вся нация без остатка. Так вот, поскольку я считаю, что большевизм является злом самим в себе, злом объективным, я предпочитаю, чтобы моя нация вовсе не существовала, чем была бы большевистской и стала инструментом распространения зла в мире».

Нет, для меня не подлежит сомнению, что логические последствия собственной позиции не представляли себе все те, кому своими действиями шаг за шагом предстояло осуществлять на практике эту редукцию теоретических установок вплоть до трагического абсурда, обнаружившего их ошибочность. Предварительную «мысленную редукцию» осуществили лишь самые верхи и выразили согласие на вытекавшие из нее результаты.

Зато самоотверженные исполнители логичных приказов и читатели правительственной прессы хорошо шали несколько элементарных положений: что независимость Польши воплощается в «лондонском» правительстве и подпольных властях в стране, что это правительство и его делегатура являются единственной легальной польской властью, что любая иная власть в Польше будет нелегальной, что патриотический долг и гражданская дисциплина требуют бойкотировать все другие польские центры и их начинания. Этого было достаточно, чтобы закрыть перед честными людьми путь перехода на сторону новой Польши, чтобы закрыть перед ними путь на поля последних сражений против захватчиков, дальнейший путь к победе, которая, и только она одна, могла примирить их с новой Польшей, объединить их усилия с ее потребностями.

Этого было достаточно, и, строго говоря, те многочисленные указания и напоминания, в которых и сегодня дышит страх, были уже не нужны. «Бюлетынь информацыйны» — духовный путеводитель сотен тысяч патриотов, издаваемый Главным командованием Армии Крайовой, 27 июля 1944 года предостерегал:

«Вступает наемное войско, организованное предателями из людей, которые попали в силки; войско, лишенное опоры на собственное правительство, связанное присягой и поддержкой иностранного правительства»{258}.

Командующий Армией Крайовой напоминал командующим округами, которые как раз освобождались Советской Армией и Войском Польским:

«Ни в коем случае мы не можем допустить подчинения вас и ваших отрядов польским частям, организованным Советами (Берлинг, Василевская и т. п.)»{259}.

В ответ поступили доклады командующих, лояльно до конца выполнявших приказ{260}.

Комендант Люблинского округа Марцин (Тумидайский) 30 июля (№ 6246, секр., 44) доложил:

«Ввиду ультимативного требования вступить в армию Берлинга или разоружиться я решился на разоружение».

Почти через неделю после освобождения Люблинщины заместитель Марцина доносил (№ 6822, секр., 44):

«Противодействую мобилизации и включению в армию Берлинга».

И как это трагично: командующий Краковским округом полковник Гарда (Годлевский), который скрывался под Мехувом, в последнем донесении незадолго до провала и мученической смерти в застенках гестапо сообщал о своем распоряжении для восточной части Жешувского округа «бойкотировать мобилизацию и регистрацию, а также другие советские распоряжения».

В этих действиях, позициях, инструкциях есть смысл, есть логика. Исполнителям они казались понятными и естественными. Их усиливали солдатская лояльность, дисциплина, стремление сохранить верность самому себе, сохранить лицо. Это была цепь логических последствий, превращавшая польскую драму, драму выбора, в трагедию, в приговор неумолимого рока, который заранее, без возможности предотвратить его, обрекал людей на поражение. Логическая цепь, сталкивавшая в лагерь врага тех, кто должен был достичь триумфа.

Перед последним порогом, 2 августа 1944 года, вот что докладывал малый солдат АК, комендант района в одном из уездных городов Люблинщины, своим шефам, которым доверял, считая, что они знают, что делают, и делают хорошо:

«По распоряжению властей советской администрации до 2 августа должно быть сдано все оружие, находящееся в руках всяких организаций АК и частных лиц. Поскольку властям известно, что у нас было много оружия, прошу разрешения смягчить репрессии, ибо они грозят смертной казнью, и сдать по четыре карабина от взвода. Одновременно прошу дать указания, что нам делать дальше, скрываться или нет? Различное оружие укрыл в индивидуальном порядке у солдат АК. До настоящего времени мы не подвергаемся никаким репрессиям. Януш Первый»{261}.

И нужны были очень значительные люди и их мудрые решения, чтобы эту логическую цепь где-нибудь разорвать, чтобы освободить людей от самого трудного выбора, сделать который сами они были не в состоянии.

Вспоминает А. С., сегодня политический деятель и уважаемый специалист в своей профессии:

«Еще в 1943 году я, шестнадцатилетний парнишка, был курьером в аковском подполье на Люблинщине. Мобилизация в рамках «Бури» у нас была проведена достаточно рано, и с советскими танками, атаковавшими немецкий гарнизон в нашем городе, мы взаимодействовали со всей силой и блеском. В ходе двухдневных боев мы помогали не так уж много, но все же помогали: были проводниками, указывали укрепленные пункты и цели, а также охраняли танки от засад немецких истребителей танков с противотанковыми фаустпатронами. После освобождения, в течение почти недели, мы располагались в городе, демонстрируя свое присутствие, а позднее стояли лагерем совершенно официально и открыто в соседних деревнях и лесах. Уже здесь мы встречали части войска ПКНО и милиции АЛ. Мы более или менее отдавали себе отчет в смысле переговоров между нашим командованием и советским: признают или не признают нас, а вместе с нами и польское правительство в Лондоне? Я не помню дат, но, вероятно, недели через две мы двинулись на Варшаву по главному шоссе, обходя советские обозы. После нескольких часов марша от головы колонны потянулись назад люди, решившие вернуться. Мы узнали, что советские войска перекрыли дорогу, разоружают людей и заставляют повернуть обратно. Тогда наш командир собрал батальон и сказал примерно следующее: «Ребята, наша война окончена. Нужно сдать оружие, а после пусть каждый делает, что знает. Если вас интересует, что сделаю я, то извольте: завтра явлюсь в распоряжение этого нового войска. Немцы стоят за Вислой, и не для того я пошел в лес, чтобы теперь сидеть дома». В течение нескольких дней почти весь наш батальон снова собрался в запасном полку в Майданеке, а оттуда вскоре мы попали в полки 1-й армии, на фронт под Вислой. Через несколько месяцев я стал уже офицером, на Поморье был ранен, а через год вступил в партию».

Пишет И. С.:

«В 1943 году, пятнадцати лет, я был вожатым в действовавших в Подлясе юношеских антифашистских группах. Летом 1944 года присоединился к партизанскому отряду Армии Крайовой. Там я узнал, что такое АК, БХ, АЛ и что между этими вооруженными формациями существуют идейные различия. После одной из ожесточенных стычек с немцами 28 июля 1944 года мы необыкновенно сердечно приветствовали в отряде разведчиков Советской Армии, радовались, что победа близка. В течение двухнедельного постоя на деревенских квартирах из трех партизанских отрядов — батальонов формировался пехотный полк, который должен был войти в состав народного войска. Когда мы двигались к новому месту расположения, нас задержали в лесу. Пан капитан, один из тех, кого в отличие от офицеров боевого Кедыва мы называли «декивами» (от глагола dekować się)[24], произнес пламенную речь. Он приказал нам сложить оружие и возвращаться в подполье. До сих пор большинство соотечественников не знает о действительных причинах интернирования аковцев из виленской, подлясской и люблинской дивизий. Эти соотечественники питают неприязнь и обиду в отношении этих мер народной власти, не зная правды о «демобилизации» отрядов АК».

Полк, о котором вспоминает автор, формировался из отрядов Батальонов хлопских, АК и польских партизан, прибывших из-за Буга, и должен был войти в состав одной из дивизий 2-й армии Войска Польского. После описанного выше неожиданного роспуска отрядов часть людей с оружием, в том числе и автор письма, пошла в лес. В результате этого сотни солдат группировки, вместо того чтобы оказаться в, рядах победоносного войска, попали в незавидную ситуацию со всеми вытекающими отсюда моральными, политическими и дисциплинарными последствиями.

Мобилизацию обычно объявляют против кого-то. Это был, пожалуй, первый в истории случай демобилизации против кого-то. Это была демобилизация, направленная против собственного народа. И не только демобилизация.

Инженер М., сегодня заслуженный экономист рассказывает:

«Как довоенный кадровый офицер в чине ротмистра, я был в ЗВЗ, а потом в АК. После освобождения в начале августа пошел в армию, потому что так поступило большинство из нашей группировки. Через несколько дней после расквартирования в бараках запасного полка нас, несколько сот человек, собрали на плацу. Стояла жара, а я немного выпил. Перед нами выступал офицер в польском мундире. Говорил он нудно, как бы на каком-то другом языке, которого мы не знали, и, хуже того, с очень заметным акцентом. Увидев среди солдат несколько знакомых лиц, я крикнул; что-то вроде: «Поляки, пусть этот болтун не учит нас, как любить родину! Не будем служить в еврейском войске! Пошли назад!» Клянусь, что до этого момента я не имел такого намерения, и все это явилось результатом минутного импульса. Началась суматоха, беготня, раздалось несколько выстрелов. Меня схватили у ворот, арестовали и вскоре выслали. Вернулся я по прошествии лет наверняка иным, хотя, с точки зрения воинских порядков и обычаев, я думаю, а в то время был просто убежден, меня, строго говоря, тогда должны были расстрелять на месте».

И еще, последнее, уже из другой эпохи, написанное в январе 1945 года на левом берегу Вислы, когда началось наступление:

«Я наткнулся на людей, одетых в знакомый мундир цвета хаки, с орлами на «рогатывках» (конфедератках). Командир, молоденький, как и я бдительно взглянул и сухо сказал; «Ты кто? Документы! Документы!» Я был потрясен. Какие документы, немецкие или аковские? А эти еще не зажившие раны, выбитые зубы, сломанные ребра?

Я вытащил какую-то потертую бумажку из пиджака. Он едва взглянул: «Что тут делаешь?» — «Хочу в армию, сражаться». Он пренебрежительно усмехнулся: «А сумеешь, калека?» — «Отведи в штаб!» — «Отведу тебя, дорогуша, куда следует… А может быть, ты из АК?» Я кивнул головой. «Офицер?» Я молчал. Его товарищи взяли меня под руки. Так начались мои аресты и скитания по польским тюрьмам»{262}.

Так могло быть в январе. Но в 1944 году, на пороге октября, двери еще оставались открытыми.

Приглашение на фронт. Те, кто находились здесь в стране, сделали краеугольным камнем своей деятельности лозунг единства. В течение долгого времени они во имя антигитлеровского, освободительного характера национального объединения лояльно стремились к единству всех политических течений, всех партий и групп. Их лишили этой возможности. Они решили укрепить собственное единство, и было совершенно очевидно, что они старались держать двери возможно более широко открытыми для всех желающих. Так было и тогда, когда они еще только начинали и были слабы, и тогда, когда уже стали сильными. 1 мая 1944 года Центральный Комитет Польской рабочей партии и временный Центральный Комитет Рабочей партии польских социалистов в совместном воззвании призывали:

«Солдаты, партизаны и партизанки Армии Людовой, Батальонов хлопских и вы, из Армии Крайовой, те, кто свое оружие направляет только против немцев… Вы, кто пишет историю своей кровью, должны служить для нации примером единства в борьбе против оккупантов. Координируйте вашу до сих пор распыленную борьбу с врагом! Объединяйтесь независимо от политических различий в верхах, в рядах единой армии польского народа. Объединенные, создавайте вместе Армию Людову, выбирайте вместе ее командиров. Кровь, пролитая в борьбе против оккупантов, должна объединять всех вас, поскольку у всех вас общая цель в этой борьбе — свободная и независимая Польша»{263}.

Несколькими днями позже ЦК ППР разработал организационные директивы по вопросу создания Армии Людовой.

«ЦК ППР подтверждает, что на нынешнем организационном этапе строительства АЛ сохранение автономии военных организаций, которые вошли или войдут в состав АЛ, является основной формой объединения различных воинских формирований в ее рядах. В период оккупации и подполья, а особенно в период своего создания, АЛ может состоять из самостоятельных воинских формирований, на добровольной основе централизующих под общим военным руководством свою основную деятельность»{264}.

ППР и Армия Людова предлагали солдатам и офицерам, отрядам и организациям почти на любых приемлемых для них условиях присоединяться, вступать или же сливаться с объединяющейся вооруженной силой нации во имя более планового использования их возможностей в борьбе против захватчиков.

Казалось, что кровавый диктат оккупационной действительности, очевидная потребность координации и объединения вооруженных усилий дойдут до всех, отодвинут в сторону политические и идейные различия отдельных группировок польских вооруженных сил, заслонят расхождения в оценке условий, необходимых для восстановления и расцвета родины. Возможно, поэтому в стране не всегда с должным вниманием оценивали трудности объединения, поэтому не замечали высоты того идейного порога, перешагнуть который предстояло польскому солдату, чтобы вступить на путь, ведущий к полям будущих победных сражений. Возможно, поэтому недооценивали моральный и политический вес той польской боли, от которой не могли излечить слова. Сыновья батраков и заводских рабочих, дети того класса, которому «нечего было терять, кроме своих цепей», возможно, не всегда могли понять, что у других, хотя и близких, есть кое-что, чего жаль и что надо было принести в жертву родине. Не обязательно морги, акции или дома — возможно, лишь воспоминания, возможно, лишь иллюзии, возможно, лишь образ прошлого или представление о будущем, отличное от того, осуществлять которое начала история.

Те, кто пришел с Востока, чья военная биография отличалась от биографии тех, других, названных позднее Колумбами, были богаче уже военным опытом, знаниями и переживаниями, которые облегчили им переход через критический порог на пути к новой Польше в новой Европе. Впрочем, они уже переступили этот порог, наблюдая за развертыванием военной драмы издали, видя трагедии Замойщины, Пальмир и Варшавы и понимая, что это не единственные драмы, не несравнимые, не составляющие исключения. Участвуя в военных усилиях сотен миллионов, они постигали то, что Польша, как бы сильно мы ее ни любили, не является, однако, пупом земли, главной проблемой этой войны. Живя и работая, страдая и борясь вместе с советскими людьми, они учились понимать их позицию, их сомнения, возражения, сопротивления и упорство. Наконец, они лучше, чем те, другие, в Польше, видели масштабы борьбы, ее мощь, лучше знали, как много недостает Польше, которая не может претендовать на то, чтобы диктовать Европе и миру законы и поучения, навязывать свои обычаи и традиции. И наконец, свою службу новому они начали реально, не с обещаний, а с жертв и усилий. Они отдавали больше, чем родина обычно требует от своего солдата. Они не только отдавали свою собственную солдатскую жизнь, но и уже заранее во имя общего будущего жертвовали своим личным прошлым и ближайшей реальностью: родным двором и деревней, где похоронены отцы, своим домом, судьбой своих близких. Возможно, они не были достаточно снисходительны, возможно, были излишне требовательны, но лишь в меру принесенных ими жертв. Возможно, они были суровы. Но они знали, что польским подлинным болям мало толку от слов, хотя и они необходимы.

Они знали, что вторую польскую баррикаду, разделяющую поляков, можно преодолеть лишь в борьбе, но в борьбе общей, в борьбе против захватчиков. Они знали, что только поле боя сближает, только совместно пролитая кровь роднит и только победа в Берлине может окончательно объединить их.

Еще в тот первый селецко-смоленский период было сделано много, чтобы привлечь в ряды войска всех, обеспечивая им моральное равенство, чувство полноценности, достоинства, основанное на хорошо исполненном гражданском долге. Слова столь популярного в то время стихотворения «Никто тебя ни о чем не спрашивает. Ты здесь? Вот и хорошо, и порядок» выражали действительность. Первые встречи с людьми в областях, которые организационно контролировались филиалами «лондонского» правительства, принесли новый опыт. Волынские отряды самообороны, а также элементы густой организационной военной и гражданской сети «лондонского» правительства, потом группировка Гарды из 27-й дивизии АК — таковы были этапы постижения обстановки, настроений, потребностей и возможностей борьбы за национальное единство на пути к Берлину.

После первого опыта работы с офицерами АК, которая на Волыни выступала под названием Тайная польская армия, политико-воспитательное управление центра формирования в Сумах так оценивало ситуацию:

«Тон, который принят нами в отношении Тайной польской армии, то есть то, что мы не предъявляем к членам этой организации претензий по поводу того, что «Лондон» не давал сигнала к борьбе, хотя они хотели бороться, оказался совершенно правильным и дал позитивные результаты. Следует считать аксиомой, что огромная часть наших солдат принадлежала к Тайной польской армии или симпатизировала ей, ибо это была самооборона и прийти к ним с охульными нападками на всех значило бы отделиться от них. При нынешней тактике, ничего не замазывающей, мы достигли того результата, что масса членов этой армия не скрывает этого, ее офицеры искренне являются и заявляют о желании сотрудничать. Многие из них идут на политическую работу и будут работать честно и хорошо, они пользуются немалым авторитетом»{265}.

Июльский люблинский порог оба объединявшихся течения польских левых сил переступали, имея и опыт, и реальные достижения в борьбе за единство. Прокламируя создание возрожденного народного Войска Польского, ПКНО и главное командование предприняли попытку продолжать ту же линию. Однако потребности военной обстановки в зоне непосредственных боевых действий польских и прежде всего советских войск не оставляли времени для длительной спокойной и систематической работы с вооруженными и демонстрирующими свою верность «лондонскому» правительству сильными отрядами АК, которые действовали среди войск восточного фронта либо в его ближайшем тылу. Еще до того как штабы советских фронтов приступили к наведению порядка в своем тылу, командующий 1-й польской армией генерал дивизии Зигмунт Берлинг в своей оперативной полосе попытался проявить инициативу в этом вопросе, издав 28 июля приказ о роспуске подпольных организаций{266} и призвав солдат и офицеров подпольной Польши немедленно вступить в ряды 1-й польской армии, юридический статус которой в отношении советских войск и советской охраны тыла был урегулирован. Армейская газета «Звыченжимы», распространявшаяся в тот период особенно широко как практически первое слово новой Польши на освобожденных территориях, писала в те дни: «Сила — в единстве. Различия во взглядах и убеждениях заканчиваются там, где речь идет об интересах борьбы против векового врага, интересах общенациональных». Газета информировала солдат и население Люблинщины, что «отряд 27-й дивизии Армии Крайовой, который прорвался через линию фронта, с полным чувством ответственности вступил в ряды польской армии в СССР, сознавая, что служит святому делу освобождения. Командир этого отряда поручник Грабовский вчера героически отличился на фронте. И сегодня большинство солдат Армии Крайовой тянется к возрожденному Войску Польскому, ибо знает, что место верных сынов родины — тут»{267}. Штаб и политико-воспитательное управление 1-й армии направили вербовочные группы далеко за пределы зоны своей деятельности с целью дать возможность солдатам и офицерам АК немедленно вступить в Войско. Специально делегированные офицеры устанавливали контакты и вели с командирами отрядов, полков и дивизий АК переговоры, которые и положили в этом районе конец борьбе в рамках «Бури». В течение трех первых дней вербовочный пункт в Люблине принял и направил на службу 1002 солдата — 701 рядового, 237 подофицеров и 64 офицеров, в том числе из рядов Армии Крайовой — 203 рядовых, 58 подофицеров и 22 офицера. 30 июля главнокомандующий Войска Польского генерал Жимерский издал приказ об объединении польских вооруженных сил.

«В Войске Польском для всех солдат, независимо от прежней организационной принадлежности, существуют одинаковые права и обязанности. Для всех одинаково учитывают стаж, награды и звания»{268}.

Между 27 июля и 2 августа в Хелме велись переговоры с делегатом «лондонского» правительства в Люблинском воеводстве и с командующим Люблинским округом АК. Предпринимались также попытки наладить контакты с командованием дивизий, оперирующих на местах. До 17 августа — в течение более чем трех недель после перехода фронта — к северу от Люблина все еще размещалась вооруженная 9-я дивизия АК генерала Хальки (Людвика Биттнера), и представители ПКНО не жалели усилий, чтобы воздействовать на нее и убедить командование, что вопрос о ее дальнейшей судьбе должен быть решен поляками, что вступление в народное Войско Польское и отвечает патриотическому долгу, и является единственно возможным и достойным польского солдата выходом из ситуации.

По мере продолжения переговоров с различными группировками и элементами подпольных организаций, входивших в состав «правительственного блока», Главное командование Войска Польского издавало приказы, регулирующие порядок приема их в войско и направления в части. 22 августа{269} по достижении соглашения с руководством подпольных организаций Корпуса безопасности и Войсковым корпусом службы безопасности главнокомандующий отдал приказ о включении в ряды войска способных к ношению оружия солдат отрядов и отделений этой организации, и прежде всего офицерских кадров. Многие офицеры Корпуса безопасности получили соответствующие посты. В связи с благоприятно развивавшимися переговорами о выходе из подполья руководства Батальонов хлопских и о вступлении в войско остающейся еще в подполье части БХ Главное командование издало приказ{270}, регулирующий включение отрядов БХ в войск» организованно и в полном составе.

Позднее, после войны, на съезде солдат и партизан 1 сентября 1945 года заместитель главнокомандующего генерал дивизии Мариан Спыхальский говорил:

«В момент, когда был освобожден первый клочок земли между Бугом и Вислой, одним из первых актов ПКНО стал декрет, единообразно регулирующий вопрос о всех подпольных организациях независимо от их происхождения… Со стороны народной власти была проявлена добрая воля, чтобы уже тогда устранить из жизни нации то, что регрессивно и реакционно, чтобы всех патриотов, всех искренних поляков вовлечь в дело восстановления страны и борьбы против немцев. Были созданы предпосылки, чтобы все солдаты Батальонов хлопских и Армии Крайовой оказались в рядах 1-й и 2-й армий, чтобы они вместе с возрожденным войском пошли на Одру и Нысу, а потом и дальше вплоть до Берлина, до Эльбы и на чешские земли. Враги народа внушали офицерам и рядовым, что не нужно подчиняться Польскому комитету национального освобождения, что не следует разоружаться, что надо уходить в лес. Делалось все, чтобы верные патриоты, хорошие солдаты оказались в безвыходной ситуации. Так появлялись отчаявшиеся люди»{271}.

К сожалению, переговоры не дали результатов, командиры не хотели видеть действительную ситуацию, опасность и трудности, они оставались верны принципу непризнания ПКНО и бойкота войска, установленному правительством, генералами Соснковским и Буром. Было лишь одно, но весьма знаменательное колебание — в середине сентября 1944 года, когда решалась судьба Варшавы и когда в восставшей столице усилились голоса, добивавшиеся соглашения с ПКНО. Заместитель коменданта только что освобожденной Праги докладывал:

«По моему приказу № 1 начали являться командиры Армии Крайовой, Армии Людовой и Корпуса безопасности. 18 сентября явился бывший комендант Пражского района АК подполковник Завадский (псевдонимы Анджей и Бобер) и сообщил, что под его командованием перед восстанием находилось около шести тысяч человек, что теперь он не имеет связи с генералом Буром и что его подчиненные хотят вступить в Войско Польское. Подполковник Завадский просил, чтобы отряду его подчиненных присвоили наименование «36-й пехотный полк», и обратился с призывом к членам АК района Праги вступить в Войско Польское. Этот призыв после согласования был напечатан и расклеен на улицах Праги»{272}.

И вот сюрприз: из людей подполковника Анджея явилось едва ли 32 офицера и 129 младших офицеров и солдат. Было установлено, что из подполья вышел только отряд майора Бобровского, другие же отряды не явились. Подполковник Анджей, получив, по всей вероятности, указания или напоминание в соответствии с точно соблюдавшейся по другую сторону Вислы линией генерала Бура, свое решение через два дня отменил и дал устную директиву, чтобы никто, кроме уже вышедших из подполья, не являлся в войско{273}. В конечном итоге в Праге на службу явилось около 240 солдат АК, которых направили в разные части 1-й армии. Наибольшую группу получил обескровленный в боях за Прагу 1-й пехотный полк — 162 солдата, а майор Бобровский, которому присвоили звание подполковника, был назначен заместителем командира 1-го полка по строевой части, а позднее, в марте 1945 года, — командиром 41-го пехотного полка 12-й пехотной дивизии в Познани. Итак, несмотря на изменение ситуации, имели место настойчивые, свидетельствовавшие о большом запасе доверия попытки продолжать прежнюю линию.

Об этом, в частности, говорят внутренние инструкции политического аппарата 1-й армии о приеме пополнения, об отношении к офицерам и солдатам АК. В инструкции, подписанной начальником политико-воспитательного управления 1-й армии майором Ярошевичем, особое внимание обращалось на работу с офицерами бывшей АК, а через них и с солдатами:

«Работу с офицерами АК вести не столько путем бесед и докладов, сколько путем товарищеских контактов, совместной жизни и сотрудничества. Следует внушать им чувство ответственности за поведение их коллег из АК, умело использовать их влияние на солдат из АК»{274}.

В совершенно секретной инструкции («Использовать только для устной информации») от 25 сентября, посвященной исключительно работе с офицерами АК, в качестве одной из важнейших задач ставится: «Преодолеть возможное первоначальное недоверие, создавая атмосферу товарищеской заботы и братства». И лишь потом там говорится о необходимости «знакомить с основами нашей идеологии», подчеркивая «момент национального единства», сделать акцент на «создание дружественного отношения к товарищам офицерам из Советской Армии» и т. д. В инструкции указывалось: «В то же время следует помнить, что среди новых офицеров могут оказаться враждебные нам лица, явившиеся для проведения подрывной работы…» Рекомендуя вести политическое наблюдение за ними, инструкция категорически требует: «Решительно избегать методов полицейского контроля»{275}.

Эта линия — устойчивая и последовательная — не была единственной из предлагавшихся. Она не была очевидной, не подвергавшейся сомнению. Более того, она была новаторской. Она неоднократно заставала врасплох людей, взгляды которых сформировались под влиянием политической линии международного рабочего движения предшествовавших пятнадцати лет. Ведь приходилось сталкиваться с упорной враждебностью высших звеньев АК, игнорированием ее главным командованием ПКНО, которое в последнее время давало о себе знать столь трагически, давать оценку характерному случаю отмены решения в пользу единства подполковником Анджеем. Существовало, таким образом, достаточно фактов, которые могли и даже должны были порождать недоверие по левую сторону баррикады, разделявшей Польшу.

Многочисленные выступления как «лондонского» правительства, так и различных крайне реакционных польских политических группировок уже давно не без оснований порождали не только в высших органах власти СССР, но и у многих недостаточно ориентированных советских командиров, военных, а также политических деятелей недоверие, серьезное беспокойство и враждебность. Сегодня нам кажется смешным, что своеобразное реакционное сектантство обладало тогда реальным весом. Ведь, строго говоря, никогда не было известно, где кончаются взгляды сил, имеющих политическое значение, где мы имеем дело лишь с чем-то эфемерным, а где — с прямой провокацией. Зачастую высказывания, например Станислава Цата-Мацкевича, отождествлялись с намерениями «лондонского» правительства. Неоднократно действия НСЗ путали с позицией АК. Не только в предсказаниях и других мистических бреднях, но и в подпольных газетах, издание которых оплачивалось человеческой кровью, в политических программах можно было встретить строфы пресловутого Верныхоры: «Наш орел, вернувшись на свой старый путь, достигнет Черного моря». Ведь было известно о безумных планах заговорщиков во 2-м корпусе, издавших карту своих притязаний, которые распространялись на ряд советских территорий чуть ли не до побережья Черного моря. Считалось, что это выражает позицию всего корпуса.