Краткая история цифровизации

Читатель: Пожалуй. Когда человек теряет работу, он теряет уверенность в будущем.

Автор: Потому что люди считают, что лишатся работы только они, не понимая, что это наша общая судьба. А ведь на самом деле так и есть: мы все когда-нибудь перестанем работать и начнем заниматься теми делами, которые каждый из нас сейчас откладывает «до пенсии». В будущем нас ждет настоящая революция сферы труда, и «трудовая пенсия» будет наступать значительно раньше, чем сейчас, поэтому мне удивительно, что никто не пытается решать сопутствующие этому проблемы уже сегодня.

Читатель: Разве? Появились же совершенно новые профессии – консультанты по соцсетям, инфлюэнсеры, звезды YouTube. Мне кажется, тут чего только нет.

Автор: Было бы странно, если бы таких людей не было. Меня расстраивает то обстоятельство, что мы только реагируем на свершившиеся события и не пытаемся предвосхитить будущее человеческого общества. Компетентных специалистов не хватает особенно в сфере образования. Мой сын, например, вырос на компьютерных играх, для него это абсолютно естественное явление. Теперь посмотрим, что об этом говорят в СМИ: какие-то сомнительные эксперты, не обращая внимания на снижение общего уровня насилия, ходят по ток-шоу и без устали рассказывают нам, что компьютерные игры нужно запретить, потому что из-за них дети станут машинами для убийства. Потом, правда, выясняется, что один из этих экспертов в области компьютерных игр, который раздавал интервью направо и налево, на самом деле только недавно научился заходить в свой электронный почтовый ящик. Там, где невежество смешивается с истерией, бесполезно искать здравый смысл. Думаю, поэтому я и написал эту книгу: мне хочется, чтобы не было ни раздутых страхов, ни легкомысленного отношения к обучению новым технологиям – как у нашего министра образования, который считает, что стоит лишь дать ребенку в руки айпад, и член цифрового общества готов.

Читатель: То есть ты всё еще веришь в просвещение?

Автор: Сложно сказать. С одной стороны – да, потому что только осознав происходящее, можно начать мыслить и понять, что мир вокруг себя можно обустроить совсем по-другому. С другой стороны – нет, ведь мне кажется, что эпоха просвещения пока даже не начиналась, и цифровизация, с которой сейчас носится наше общество, – очень показательный пример этому.

Читатель: Не понимаю. Объясни, пожалуйста.

Автор: У философа Иммануила Канта есть эссе «Что такое просвещение?». В нем он призывает самостоятельно мыслящих людей пользоваться собственным разумом, а не полагаться только на книги, мнение врачей, церковных или мирских авторитетов. Текст заканчивается требованием обращаться с человеком сообразно его достоинству, ведь он есть нечто большее, чем машина. Если переформулировать, то это значит, что достоинство возникает вне машины – и именно в этом смысле просветительский проект не то что не доведен до конца, а даже не начинался. Само понятие машины до сих пор представляет собой terra incognita, хотя оно уже определяет нашу жизнь. Обрати внимание, все говорят про цифровизацию, но используют при этом околорелигиозные термины: кто-то называет ее проклятием, кто-то – манной небесной, кто-то сравнивает с кометой, внеземным разумом, искусственным интеллектом… А я не согласен: машина – это не какое-то угрожающее нам инородное тело, машина – это мы сами!

17. Немного о современности

Так что, мы рассказали всю историю цифровизации или хотя бы обрисовали ее в общих чертах? Нет, это невозможно, ведь она еще не закончилась. Мы уже поняли главную особенность компьютера: его история началась много веков назад. К его созданию приложили руку сотни философов, ученых и инженеров, и совершенно бессмысленно назначать кого-то из них единоличным создателем вычислительной машины. К сожалению, этим страдают многие другие рассказчики: у кого-то компьютер изобретен Тьюрингом, у кого-то – фон Нейманом, у кого-то – Конрадом Цузе. Такие выводы, безусловно, льстят поименованным господам, однако принижают вклад всех остальных участников этого поистине коллективного созидательного процесса. Мне кажется, справедливо обратное: никто и никогда не изобретал компьютер целиком, а вот отдельные его части – да, пожалуй. Если бы Джорджу Булю приснилось, что на его логике будут работать дейтинговые приложения, то он бы зажмурился и потер глаза от удивления. В недоумении остался бы и Чарльз Бэббидж, если бы ему кто-то сказал, что его вычислительная машина будет применяться в беспилотных автомобилях, для вычисления координат китов в океане и отслеживания трендов в Twitter. Выходит, что называть каждого из них отцом современного компьютера не только неуместно, но и категорически неверно. Компьютер нужно рассматривать как результат труда нескольких поколений, как большой готический собор, в строительстве которого участвовало множество архитекторов, учившихся друг у друга. Ровно поэтому большинство людей пожимают плечами, когда их спрашивают, кто изобрел компьютер, что придает его истории особую загадочность.

Трудность представляет также вопрос о роли компьютера в обществе, то есть о его природе как вещи. Давайте сравним компьютер с обычным инструментом, скажем, молотком. Конечно, для некоторых любая проблема в жизни сводится к гвоздю, потому что у них в распоряжении только этот молоток, однако это скорее исключение из правил. Для всех остальных молоток – это такое продолжение руки, усиливающее удар и служащее для забивания гвоздей. А вот для чего служит компьютер? Чтобы отправлять почту? Чтобы лайкать партнеров в «Тиндере»? Чтобы подавать налоговую декларацию? Может быть, чтобы производить вычислительные операции, раз слово «компьютер» образовано от слова computus, то есть «вычисление»? Компьютер на самом деле может выполнять тысячи и тысячи операций и делать это упорядоченным образом (поэтому, кстати, в романских языках слово «компьютер» происходит не от слова «вычисление», а от слова «порядок»: во французском он ordinateur, а в испанском – ordenador).

Ответить на вопрос о предназначении компьютера значительно проще, если понимать его не как инструмент, а как мастерскую, то есть пространство, в котором могут храниться самые разные инструменты, в том числе и те, которые еще не изобретены. Инструментом он будет являться только в момент самой «оцифровки», когда часть действительности переводится в цифровое агрегатное состояние, тем самым обретая невероятное количество степеней свободы. Пространственное измерение машины объясняет несколько парадоксов, в том числе известное высказывание Стива Джобса «Компьютер – это решение. Теперь нам нужна проблема» и не менее загадочное замечание философа Вилема Флюссера «Мы открываем то, что изобрели». В переносном смысле можно говорить о призрачном континенте, который мы открываем словно колонизаторы Америки. Знание о существовании Нового Света у нас уже есть, однако полное освоение этого континента займет значительное время. Пространственный характер нашего восприятия машины подчеркивает и то, как мы называем обитателей нового цифрового мира – digital natives, «цифровые аборигены». Используя этот термин, мы признаем, что этот мир может стать для кого-то новой родиной, новым жизненным пространством. Особенность цифрового мира в том, что он не знает границ: всё, что можно электрифицировать, можно и оцифровать, а всё, что можно оцифровать, можно сохранить, а потом размножить и передать в любую точку физического мира со скоростью света.

Ровно поэтому компьютер следует рассматривать как универсальную машину, как инстанцию, через которую достижима любая цель- и это, пожалуй, будет наиболее точным определением. Так как компьютер заменяет собой все мыслимые инструменты и скрывает в себе целый мир, его было бы ошибочно сравнивать и ставить на одну ступень с другими инструментами. Конечно, компьютер можно использовать как устройство-посредник – в качестве печатной машинки, для записи или воспроизведения звука, – однако этим его функциональность не ограничивается. Второй, не менее важный пункт заключается в том, что компьютер за счет своей логики позволяет освободиться от вещественности: число становится описанием числа, текстовый редактор – описанием пишущей машинки, а фотография – совокупностью знаков, которые интерпретируются как цветные точки. Говоря терминами Джорджа Буля, можно утверждать, что компьютерная вселенная существует благодаря уничтожению – ну или преодолению вещественности. Так проясняется существенное отличие виртуального мира от реального. Если какой-то объект (например, музыкальное произведение) оцифрован, то, следуя формуле x = xn, его оригинал, в общем-то, становится ненужным. Возможность неограниченного размножения цифровых сущностей важна не только для звукозаписывающей индустрии, но и для нашей занятости. Если мы однажды оцифруем какой-то вид деятельности, то он станет образцом, который можно воспроизвести в любое время, в любой точке планеты и любыми средствами, пусть даже силами ботов, дронов или армии роботов. Эта мысль вызывает у нас ужас и возмущение – явный признак того, что мы имеем дело с настоящей цифровой революцией, последствия которой значительно более серьезны, чем последствия стихийных бедствий, войн или государственных переворотов.

Когда я только начал заниматься историей компьютера, мне сразу же пришел в голову вопрос: а бывали ли в истории человечества другие универсальные машины, которые столь же сильно повлияли на развитие общества? Ответ такой: конечно же, да. Скажем, если мы возьмем зубчатую передачу (или, для наглядности, механические часы) и попытаемся разобраться, для чего именно он предназначен, то попадем в столь же затруднительное положение, как и в вопросе о предназначении компьютера. Одни и те же шестеренки могут служить для передачи энергии в ветряной, водяной или приливной мельнице, а в карильоне или движущихся фигурах – для программирования мелодии или изображаемой сценки. Появление зубчатого колеса сравнимо с падением на Землю огромного инопланетного метеорита, ведь оно в корне меняет всё средневековое общество: время, прежде утекавшее сквозь пальцы, как песок, вода или свет, становится измеримой субстанцией, а уж мы-то, как дети Нового времени, знаем, что время – это деньги. Ну а где есть деньги, там есть и проценты, то есть тот самый капиталистический образ мысли, к которому мы с вами привыкли. Зубчатая передача служит еще и наглядной демонстрацией принципа разделения труда – именно так строились готические соборы и работали текстильные фабрики. Вдохновленные безграничными возможностями зубчатого колеса, средневековые схоласты даже начали использовать его как доказательства существования бога, попутно переквалифицировав его из филолога и ученого в Великого часовщика.

Но не только небо, а всё общество целиком претерпевает основополагающие изменения под знаком зубчатого колеса. Люди становятся более пунктуальными и требуют чувства такта, что вызывает перемены не только в личных отношениях, но и в сфере труда, а с ними и промышленную революцию. Философы тоже начинают толковать мир как часовой механизм: тот же Декарт описывает животных не как родственные формы жизни, а как естественные автоматы. От старого мира в прямом и переносном смыслах не остается камня на камне, а общество, доверившись универсальной машине, начинает стремительно меняться, превращаясь в гигантский шестеренный механизм.

* * *

История зубчатого колеса позволяет понять, почему цифровизация является огромным вызовом: она вынуждает нас перепридумать всё то, что сейчас кажется естественным и привычным. Особо проницательный читатель в этом месте может заметить, что зубчатая передача Средневековья явно не был первой универсальной машиной человечества, раз само понятие машины к этому моменту уже существовало. Довод справедливый, однако эту часть истории можно осознать только в том случае, если вспомнить, что именно изначально подразумевали под словом «машина». В нашем воображении машины того времени – это механизмы, изрыгающие пламя и искры, однако мы же уже говорили, что древнегреческое слово «машина» образовано от mechane – «хитрость», «обман природы». Ровно поэтому первая крупная машина служила не для производства, а была краном, с помощью которого в ходе театральной постановки на сцену опускался бог – deus ex machina. Всю эту сценическую машинерию можно трактовать как своего рода искусственный интеллект, переносящий общество в новый драматический мир, где люди с безопасного расстояния, как в компьютерной игре, могут наблюдать за взаимодействием богов и героев, неба и земли. Вы, наверное, не удивитесь тому, что первой технологией в истории была риторика, ведь на самом деле античность началась с революции знаков – с алфавита.

История, по сути, крайне проста: все греческие буквы изначально были картинками (например, буква «А» была быком в ярме), но со временем связь с исходными образами потерялась и в результате остались одни абстрактные «цифровые» значки, никак не связанные с реальностью. В чем же преимущество алфавита? Во-первых, можно утверждать, что буква вечна и неизменна. Если сказать, что А=А=А, то я уже формулирую принцип тождества, а значит могу выстраивать логические уравнения: если А=В и Б=В, то А=Б. Во-вторых, алфавит лишен каких-либо коннотаций, то есть не связан ни с духами природы, ни с сатирами, ни с демонами. Ну а раз система знаков стала оторванной от реальности, то с ее помощью можно описать что угодно. Не случайно греки называют букву stoichos – а это то же самое слово «стихия», которым мы обозначаем ветер, воду, землю и воздух: то есть природа устроена точно так же, как слово, состоящее из различных букв. Таким образом, фразу Стива Джобса можно перефразировать так: «Алфавит – это решение. Теперь нам нужна проблема». Греки вообще отличались новизной своих решений: они не только сумели разложить на стихии освобожденную от сверхъестественных явлений природу, но еще и создали логику и математику, сформулировав гипотезу о том, что любой предмет должен состоять из бесконечно малых неделимых атомов, и ни из чего больше. Все эти рассуждения кажутся нам понятными и знакомыми лишь потому, что наше мышление определяет универсальная машина под названием «алфавит».

* * *

Сравнивать различные универсальные машины вообще очень поучительно. Тот же алфавит не только открывает возможность логического и естественно-научного мышления, но и позволяет сохранять и накапливать знания – вначале в виде свитков, а потом в виде книг. Это делает необязательной фигуру наставника, ведь при помощи алфавита люди самостоятельно могут освоить любой, даже самый сложный предмет. Доступность знания, в свою очередь, демократизирует общество.

Если алфавит в значительной мере остается нематериальной и философской машиной духа, то зубчатое колесо позволяет продвинуться еще на шаг вперед. Обуздав силу гравитации, машина становится источником энергии, движущей силой, способной повелевать стихиями и самим обществом. С помощью зубчатого колеса люди получают возможность программировать время и управлять сложнейшими общественными процессами, требующими разделения труда. Компьютер объединяет в себе все эти возможности и даже расширяет их, ведь всё, что можно оцифровать, он преобразует в символы, тем самым коренным образом меняя наше представление об алфавите. Слово и раньше царило над миром как воля Божия, а теперь получило безраздельную власть практически над всем живым: мир вокруг нас превратился в последовательность символов или, если точнее, обрел цифровую тень.

Однако оцифровывается не только материальный мир – данные о местоположении самолета, колебания земной коры или токи головного мозга подопытного животного, которому вживили имплантат, – но и сам человек, а также то, что имеет для него наибольшую ценность – труд. Если раньше можно было хранить знания, потом – время, то теперь стало возможным хранить и накапливать работу. Оцифрованный труд можно тиражировать сколько душе угодно и в любой момент претворить в реальность, а это намекает на то, что необходимость работать у нас скоро исчезнет вообще. Это действительно наше будущее? У нас правда закончится работа? До определенной степени – да, потому что теперь машина доросла до того, что может выполнять и интеллектуальную работу. Возьмем, к примеру, профессию врача, до сих пор считающуюся уважаемой в нашем обществе. Когда будущие врачи учатся в университете, они специализируются на определенной части тела, потому что человеческий организм – это крайне сложная система: нефрологи знают всё про почки, а кардиологи – про сердце. Теперь давайте представим, что создается цифровой двойник пациента (он может быть где угодно: на карте памяти или на флешке с поддержкой блокчейна), в котором отражаются все проведенные врачебные манипуляции, поставленные диагнозы и принятые медикаменты. Через руки одного нефролога проходит ограниченное количество пациентов, и когда на рынок выходит новый препарат против болезней почек, он будет принимать решение о его эффективности на основе своей небольшой выборки. Если же взять и проанализировать все медицинские карты пациентов с помощью машинного обучения или искусственного интеллекта, то может выясниться, например, что для определенного числа людей этот препарат вызывает серьезные побочные эффекты. На основе собранных данных можно тут же выявить группу риска и предложить для нее другое, менее опасное лекарство. Кроме того, анализ информации позволит узнать что-то новое и существенно продвинуть медицину вперед.

Научная фантастика, скажете вы? Да нет, это уже реальность! Недавние исследования показывают, что машина значительно лучше врача определяет пораженные лимфоузлы у пациенток с раком груди – не потому, что она умнее, а потому, что натренирована на огромном массиве размеченных данных. Это всего лишь один пример, демонстрирующий общую тенденцию, которая вскоре затронет все сферы человеческой жизни и приведет к радикальной трансформации привычных нам порядков и принципов.

Дроны-доставщики, беспилотные автомобили и летающие такси – это наиболее заметные предвестники надвигающейся революции, но большинство преобразований произойдет незаметно. Подобно смартфону, который с неимоверной легкостью превратил реальную жизнь в Second Life, новые технологии так же органично встроятся в существующие структуры и будут менять их изнутри. Если вдуматься, то изменения уже давно идут, и не только под влиянием мировых интернет-компаний: каждый из нас, подобно кафкианскому Грегору Замзе, сейчас находится в процессе превращения в какое-то другое существо.

Однако мою краткую историю цифровизации ни в коем случае не следует трактовать как призыв отказаться от всех современных достижений и вернуться в аналоговый век, вовсе нет! Если у этой книги и есть какая-то цель, то она состоит в том, чтобы мы не забывали об истории создания компьютера и помнили, что это совсем не стихийное бедствие, а дело рук человеческих, не чужеродное искусственное тело и инопланетный разум, а зеркало наших страстей, надежд и желаний.

Эпилог. В 2046 году (или мне это всё приснилось?)

Вообще-то, я мог бы отпраздновать одну важную для аббата Нолле дату: прошло ровно триста лет с того момента, когда электрический разряд привел мысли и тела монахов в движение. Не знаю, правда, придают ли мои соседи по Марсианскому мемориальному центру им. Илона Маска хоть какое-то значение этому юбилею. Это событие кажется столь же далеким, как расстояние, которое сейчас отделяет нас от Земли, – но не потому, что на смену компьютера пришло что-то более совершенное. Напротив, сегодня можно говорить о том, что компьютер есть теперь в каждой житейской мелочи: он есть во всех приборах, которыми мы пользуемся ежедневно, от пылесоса до холодильника и от электрической зубной щетки до нано-датчиков, которые циркулируют по венам лабораторных животных и при необходимости загружают из Интернета обновление конфигурации. Я думаю, что совсем скоро мой фитнес-браслет, пришедший на смену наручным часам и отслеживающий состояние моего здоровья, будет и сам заменен подобной нанотехникой. Иначе говоря, то, что раньше называлось компьютером, сегодня используется во множестве инкарнаций.

Еще одна причина, по которой люди подзабыли аббата Нолле, состоит в том, что программирование совсем потеряло свою актуальность как человеческая деятельность. Прежде созданием программ занимались люди, но теперь программы развиваются сами собой на основе огромных массивов данных: скажем, дрон, отправленный в глубины океана, самостоятельно собирает и классифицирует информацию, изучает рельеф дна, флору и фауну, не получая никаких указаний от человека. Без подобных автономных исследовательских зондов, ставших продолжением идеи беспилотных автомобилей, наша марсианская миссия была бы невозможной. Самообучающиеся программы, которые подстраиваются под внешние условия, изменили наше представление о мире и о человеке, и теперь мы воспринимаем искусственные формы жизни уже не как совокупность строк кода, созданного силой нашего воображения, а как новых живых существ, похожих на те загадочные бактерии, следы которых здесь недавно обнаружились и которые удалось возродить методами палеогенетики. Животные реагируют точно так же: мой пес, которого я давным-давно взял из приюта, воспринимает нашего домашнего робота как полноправного члена семьи и, кажется, испытывает к нему настолько теплые чувства, что моя хозяйская гордость иногда бывает слегка уязвлена.

Конечно, отношения людей и роботов не всегда безоблачны, но никто не спорит с тем, что роботы существенно облегчают нам жизнь, ведь они взяли на себя всю монотонную работу: приготовление еды, мытье посуды и генеральную уборку. С другой стороны, в этом кроется и основная проблема. В 2024 году случился крах рынка труда: миллионы людей внезапно обнаружили, что все с трудом освоенные ими профессиональные навыки были переняты роботами или умными алгоритмами. Если первый крупный финансовый кризис удалось смягчить, выплатив автовладельцам премию за утилизацию автомобилей, то в этот раз злые языки поговаривали, что крупные промышленники получили своего рода утилизационную премию за людей – то есть за то, что человеческий труд был заменен трудом автоматов. Так как безработными стали не только работники производств, но и средний класс – управленцы, секретари, юристы и врачи, – то без введения безусловного базового дохода было не обойтись. Эта мера действительно предотвратила коллапс всего общественного строя, однако не смогла наполнить жизнь привыкших трудиться людей новым смыслом и лишила их цели существования. Как жившие при реально существовавшем коммунизме люди часто идеализируют недостатки той системы, так наши современники мечтают вернуть прошлое – то золотое время, когда можно было каждый день ездить в офис, болтать с коллегами у кофе-машины или обсуждать с консультантом по социальным сетям следующую гудвилл-кампанию или инициативу по продвижению.

Теперь всего этого нет, как и много другого, что раньше казалось нам важным. Хотя, если рассуждать логически, какой смысл делать то, что машина делает лучше и никогда не уставая? Зачем идти к измотанному, вечно спешащему врачу за больничным, если робот может выписать тот же документ, но проявит участие и заботу? Зачем отдавать себя в руки работников дома престарелых, которые бьют пациентов, если можно поселиться в роскошном медицинском отеле под опекой услужливых роботов и в свое удовольствие проводить время со сверстниками – которые еще и выглядят моложе, потому что их не пичкают успокоительными?

Все эти вопросы кажутся риторическими, потому что мне невыносима одна мысль о том, что придется провести последние дни таким вот образом. Ровно поэтому я и решил переселиться на Марс. Из окон моей капсулы виден пустынный ландшафт, безвоздушное пространство, в котором я без скафандра не прожил бы ни минуты, но несмотря на это – или, быть может, благодаря этому – мне нравится наблюдать за становлением нового мира и тем, как в нашем террариуме, огромном куполообразном шатре, растут первые растения. Конечно, весь процесс терраформирования управляется компьютером: тысячи датчиков контролируют состояние растений, измеряют влажность, отслеживают потоки воздуха и наличие вредителей. Время от времени купол сотрясают ритмы техно, что способствует опылению цветков. Я же лишь протоколирую, как смена световых циклов отражается на вкусе различных сортов базилика, которые я толку в небольшой ступке для соуса песто или добавляю в салат капрезе. Нормальной работы я лишился еще в Берлине, а теперь вообще выполняю функцию пассивного наблюдателя. Такая роль мне нравится, пусть другим деятелям культуры это и может показаться странным. В конце концов, латинское слово cultura всегда означало именно «земледелие».

Сейчас на нашей станции почти нет обитателей: наступила зима, вокруг темно и вечная мерзлота. Раз в два дня я пишу длинное письмо своему сыну в Сингапур. Радиосигнал на Землю идет больше двух с половиной минут, поэтому электронное письмо – самый удобный вид связи наряду с видеодневником, где я описываю то, что нельзя выразить в текстовом виде (например, снимаю со всех сторон огромные листья базилика сорта «Дарк Опал», вымахавшего до самой крыши под звуки Моцарта в темно-красном диодном свете). Сын шлет мне голограммы своей семьи и себя на работе. Мой сын – один из немногих оставшихся людей, ведущих трудовую деятельность: он работает специалистом по методам машинного обучения в сфере образования. Это здорово, но я очень беспокоюсь за него, потому что знаю, насколько в обществе велик уровень ненависти к таким, как он, и эта ненависть куда сильнее самого оголтелого антисемитизма. Характер у сына стоический, поэтому он уже привык к тому, что его называют агентом мирового капитала, кровопийцей, беспринципным могильщиком всего живого, нагло эксплуатирующим человеческие чувства. Никто из его коллег не осмеливается рассказать, что работает на компанию, занимающую значительную часть общемирового рынка данных. Такие секреты обычно доверяют только самым близким друзьям. Моя невестка как-то призналась мне, что в прошлом году сын попал в больницу не с заражением крови, как он утверждал, а в результате нападения одного из активистов «Группы за освобождение данных» – луддитского движения, члены которого борются за децифровизацию общества под лозунгом «Суверен – это тот, кто распоряжается своими данными».

Я и сам помню, как где-то в 2015 году начал обретать свои очертания еще не до конца сформулированный общественный протест – но не на уровне критических дискуссий, а уже на уровне насильственного сопротивления. Первыми появились исламские фундаменталисты, объявившие себя врагами нового мира, но почему-то распространявшие свои агитационные ролики в YouTube. Вскоре фундаментализм стал мейнстримом, и сегодня существует сразу несколько враждебных друг другу учений, адепты которых утверждают, что именно их информационная идентичность больше всех достойна сохранения. Лично я давно перестал следить за этой идеологической возней. Да, говорить о закате цивилизации как о неизбежности, неумолимом роке и данности сегодня стало общим местом, однако всё это кажется мне каким-то недоразумением и малозначительной орфографической ошибкой.

Иногда, когда я свободен от наблюдения за базиликом, я общаюсь с одним пожилым мужчиной. Слово «пожилой» немного сбивает с толку, ведь, как я выяснил, в действительности он на 10 лет меня моложе, однако говорит он так, как если бы родился в доцифровую эру. Я не знаю, что именно привело его на Марс. Раньше он работал учителем в гимназии, и, судя по всему, это было крайне травматичным для него опытом, потому что он не устает рассказывать мне об интригах целендорфского районного отдела образования и пустоголовости поколения, которое только и умеет, что сидеть в своих гаджетах. Если честно, то наши беседы в основном имеют односторонний характер. Справившись о моем базилике и продемонстрировав свой новый сорт шалфея, он пускается в многословные рассуждения об элитах, не помнящих своей истории, из-за которых, по его мнению, он и оказался здесь, на Марсе, в пустыне среди вечной мерзлоты. Он говорит, что власти принесли в жертву всю страну, нет, всю Европу на алтаре гиперморали. Когда я замечаю, что причина этих событий кроется не в политическом дискурсе, а в отрицании цифровизации как основной движущей силы изменений, он слегка раздраженно меня прерывает и говорит, что западные декаденты даже способствовали дальнейшему развитию цифровизации. «Нет-нет, это вечно ноющее, самодовольное и насквозь самовлюбленное поколение погубило Европу. Вы же, должен сказать со всей ответственностью, – совершенно чуждый миру интеллектуал, вы сидите в своей башне из слоновой кости и даже не представляете себе, с какими ужасами приходилось сталкиваться таким, как я». Он входит в раж и говорит, и говорит, а я размышляю: как же это странно! Получается, что даже здесь, на Марсе, быть чуждым миру неправильно – хотя все всегда только и хотят стать выше принятых в обществе условностей.

Может быть, это удивление в конечном счете и побудило меня написать эту небольшую книгу. Я никак не могу понять, почему общество уделяло так мало внимания той движущей силе, которая открыла перед нашим миром так много возможностей. Почему люди долгие сто лет ломали копья из-за фантомных болей ископаемой энергетики, забывая о цифровой логике? Разве не стоило посвятить себя созданию справедливого и удобного для жизни миропорядка вместо того, чтобы терять время на культурные и религиозные споры? И пока Майер-Ротлуфф (так зовут моего соседа по станции) продолжает на чем свет стоит клеймить «карликов мысли» давно исчезнувшего мира, я утешаю себя тем, что все эти словесные тирады в лучшем случае лишь немного сотрясут воздух под куполом теплицы. Когда в Средние века произошел религиозный раскол, люди тоже столетиями остервенело и безуспешно боролись за возврат к исходным ценностям европейской цивилизации. Пути назад нет, потому что однажды человек просыпается и понимает: всё вокруг изменилось. Это не плохо и не хорошо, это просто данность.

По ночам, когда мне не спится, я подхожу к окну и смотрю на небо. Там едва заметно светятся друг над другом две маленькие точки – Земля и Луна. Здесь, на Марсе, земная жизнь кажется чем-то невообразимо далеким, однако именно мечта о земной жизни привела меня сюда. На Марсе собираются те, кто хочет приблизить рождение нового прекрасного мира, чтобы однажды открыть пошире дверь, глубоко вдохнуть воздух в легкие и в полной мере ощутить, что жизнь прекрасна.