Помоги проекту - поделись книгой:
Все это выглядело как абсолютный хаос, однако институт ARC стал местом беспримерной концентрации эффективности и инноваций, что способствовало его невероятному успеху. Неслучайно именно в ARC зародилась идея всемирной сети, материнский Стэнфордский исследовательский институт стал первым узлом Арпанета, а все знания института были сохранены в онлайн-системе NLS, которая стала воплощением мечты Энгельбарта о совместной работе с информацией. Сравнительно небольшая группа энтузиастов смогла свести все изобретения пятидесятых годов – микропроцессор, общий язык программирования и идею компьютерной симуляции в единое целое, придав мощнейший импульс развитию компьютерной техники. Всё это стало возможно благодаря щедрому финансированию со стороны Министерства обороны США, которое было примечательно уже тем, что не ставило условием достижение каких-либо показателей: Энгельбарту предоставили абсолютный карт-бланш (вполне в духе Вэнивара Буша). Парадоксальным образом этому хиппи-отделу Стэнфордского исследовательского института удалось добиться того же самого, к чему стремилось предыдущее поколение Буша – с тем отличием, что вместо радиоактивного гриба в небо поднялось облако воображения. Не прошло и 30 лет, как мечта Вэнивара Буша о настольном компьютере воплотилась в реальность – да что там, реальность значительно превзошла самые смелые мечты.
13. Об эфире
В 1961 году над островом Новая Земля в Северном Ледовитом океане наблюдалась гигантская вспышка, которая затем превратилась в грибовидное облако дыма. Испытания советской водородной бомбы не только заставили дрожать стрелки сейсмических датчиков, но и серьезно потрясли всю американскую общественность. Дело в том, что это достижение встраивалось в ряд других технологических унижений: в 1957 году СССР запустил «Спутник», первый в мире космический аппарат, потом на советском космическом корабле в полет отправилась собака, а в 1961 году случился первый пилотируемый космический полет Юрия Гагарина, и вместо прежнего принципа «Выше – только небо» Америке нужно было срочно придумывать какой-то другой девиз. Космическая гонка, конечно, была в первую очередь пропагандистской, однако влекла за собой важные последствия с военно-технической точки зрения. В частности, в ходе испытаний собственной атомной бомбы американцы выяснили, что возникающий при взрыве электромагнитный импульс способен вывести из строя все электрические приборы, в том числе телефоны. Это вызывало вопрос: как добиться того, чтобы Вашингтон всегда оставался на связи даже в экстренных ситуациях? Иными словами, как сделать так, чтобы руководство гарантированно узнало о бомбардировке американских городов?
От возможного коммуникационного блэкаута не была защищена даже система SAGE, на разработку которой были потрачены миллиарды долларов. Проблема требовала принципиально другого подхода, и к ее решению привлекли инженера Пола Барана, который должен был разработать сетевую структуру, позволявшую передать важное сообщение даже в случае обрыва некоторых телефонных линий. Концепция Барана предусматривала поиск того самого последнего работающего канала, то есть требовала транслировать информацию во все стороны света, а затем получать подтверждения о доставке от узлов-получателей. Подтверждение было бы признаком того, что функционирующие соединения еще остались. Однако аналоговая форма не подходила для предложенной модели: пересылка сообщения туда и обратно требовала постоянного копирования, а после четырех прогонов сигнал практически растворялся на фоне шумов. Баран был убежден, что подобная сеть экстренного оповещения могла быть только цифровой, иначе доставить сообщение в неизменном, «первозданном» виде было бы невозможно. Всё это в корне меняло суть самого сообщения: оно переставало быть уникальным предметом, отправляемым из пункта А в пункт Б, и становилось массовой широковещательной рассылкой. По сути, задача сводилась к тому, чтобы распылить информацию в виде облака, а потом спровоцировать выпадение осадков в нужном месте. Такое распыление является определяющей особенностью всей концепции: метод «коммутации пакетов», или packet switching, предполагает разделение пакета данных на части, которые пересылаются адресату по разным каналам.
Таким образом, Баран предлагал заменить привычные «линии прямой связи» на систему умных сетевых узлов, которые получают пакеты, подтверждают получение, а затем пересылают их дальше в направлении цели. Однако военные, которые финансировали проект, оказались не готовы к столь радикальному решению. Баран предполагал, что так и случится, ведь в ходе работы он в том числе изучил и военную иерархию подчиненности, придя к выводу, что ни о какой упорядоченности там не может быть и речи: в части определения полномочий в армии царил абсолютный хаос, и никто толком не знал, за что именно отвечает. К счастью, запуск «Спутника» сподвиг президента Эйзенхауэра на создание Управления перспективных исследовательских проектов ARPA, во главе которого он поставил не генерала, а профессора психологии Джозефа Ликлайдера, которого затем сменил информатик и религиовед столь же гражданских взглядов Чарльз Тейлор. После начала войны во Вьетнаме Тейлор ушел со своего поста в знак протеста (а, возможно, еще и потому, что компания-производитель копировальных аппаратов Xerox предложила ему возглавить новую компьютерную лабораторию), но это не отменяет того факта, что коммуникационная сеть с самого начала задумывалась не как военная, а скорее как академическая, что давало новым Энгельбартам все возможности для ее реализации. Однако в 1971 году сеть была еще очень мала и состояла всего из 36 узлов. Помимо военных организаций, к ней в первую очередь были подключены университеты: Стэнфорд, Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, Карнеги-Меллон, Гарвард и Массачусетский технологический институт. Именно из последнего тогда только что выпустился молодой человек по имени Роберт Меланктон Меткалф (свою дипломную работу он писал в автобусе по дороге с гостевых игр университетской теннисной сборной).
Честно говоря, прежде чем завести речь об этом молодом Персивале, нам стоит сделать отступление о том, что история сейчас поведет нас совсем не туда, куда стремились ее герои. Теперь всем начинают заправлять длинноволосые битники, а компьютер становится чем-то вроде расширяющего сознание наркотика. Со времен Холлерита мы привыкли к тому, что компьютер – вещь государственная, служащая для защиты страны, производства вооружений или контроля за воздушным пространством, однако с уменьшением и удешевлением чипов на сцену выходит всё больше частных игроков. Все это происходит на фоне роста популярности неолиберальный взглядов, подразумевающих ограничение государственного вмешательства в экономику и свободу невидимой руки рынка. Ровно поэтому в дальнейшем развитии вычислительной техники ведущую роль будет играть не правительство, а частный капитал, который и создаст ту самую наднациональную сеть, которая известна нам сегодня под названием Интернет.
На фоне этих событий мы видим молодого Роберта Меткалфа, который, как и многие программисты, нырнул в совершенно новую для себя сферу. Сам Меткалф говорил, что его семья как с отцовской, так и с материнской стороны происходит из «американских викингов» – дед был капитаном, а бабушка работала в администрации нью-йоркского порта (что сразу послужило поводом для рассказов о связях с мафией). Однако во втором поколении мятежный дух викингов, судя по всему, утих. Отец Меткалфа, авиационный инженер, имел две цели в жизни: спокойно уйти на пенсию и отправить сына учиться в колледж. Сын был прилежным учеником, поэтому сумел поступить в Массачусетский технологический институт, где сначала окончил бакалавриат по менеджменту, а потом по электротехнике. По совету однокурсника Меткалф начинает ходить на курс вычислительной техники, где его замечают и берут на работу программистом в один из проектов ARPA – а это не только высокое жалование, но и возможность работать в кондиционируемых помещениях. Земные удовольствия поначалу и являются единственной мотивацией молодого студента: так как он одновременно работает и учится, времени на домашние дела у него не хватает, поэтому он нанимает одного из однокурсников, чтобы тот брал на себя стирку и ежедневно обеспечивал Меткалфа свежими белоснежными рубашками.
В остальных вопросах Меткалф столь же привередлив – на предложение преподавать в университете им. Леланда Стэнфорда-младшего (больше известного нам как Стэнфордский) молодой человек надменно отвечает: «Кому может прийти в голову работать в университете какого-то младшего?» Через некоторое время Меткалфа приглашают в аспирантуру Гарварда – и вот, казалось бы, цель достигнута, больше можно не стараться. Однако здесь Меткалф демонстрирует самостоятельность и хватку: как он пишет в своих воспоминаниях, Гарвард он ненавидел с самой первой минуты, и эта ненависть становится еще сильнее, когда университет отклоняет его инициативу по созданию программы для подключения университетских компьютеров к Арпанету, потому что «для этого требуется участие квалифицированных специалистов». В результате университет привлекает к этой работе компанию Bolt, Beranek and Newman, а та просто нанимает другого студента. Меткалф не может простить такого оскорбления и поэтому с удвоенной силой принимается за разработку своей теории «пакетной коммуникации», а к моменту защиты диссертации в 1972 году у него в кармане уже лежит контракт на высокооплачиваемую должность.
Работа в исследовательском центре Xerox PARC в Пало-Альто приглянулась Меткалфу среди девяти других предложенных вакансий по двум причинам: во-первых, ему нравится калифорнийский стиль жизни в духе группы Beach Boys, а, во-вторых, Xerox всегда покупает своим сотрудникам билеты в первый класс – даже длинноволосым хиппи-ученым в шлепанцах.
В отличие от ненавистного Гарварда институт Хегох оказывается настоящим Эльдорадо или, как его называет сам Меткалф, «машиной времени». Здесь цветут и развиваются идеи, заложенные в шестидесятых годах в управлении ARPA самим Чарльзом Тейлором: свобода научного поиска является основным условием, который Тейлор поставил перед компанией. Вскоре из стен PARC выходит первый в мире персональный компьютер Xerox Alto, размером с морозильную камеру, а через несколько месяцев – первый в мире лазерный принтер. Сотрудники лаборатории также разрабатывают язык PostScript и пропагандируют концепцию безбумажного документооборота.
Глядя на этот список инноваций, трудно не задаться вопросом: отчего компьютерными гигантами стали такие компании, как Apple, Microsoft или Adobe, а Xerox как производил копировальные аппараты, так с ними и остался. Дело в том, что материнской компании, как это часто бывает, не хватило воображения. Руководство Xerox просто не представляло себе, как коммерциализировать все эти более или менее безумные изобретения. Когда в конце семидесятых годов PARC организовал в штаб-квартире компании презентацию результатов своей работы для топ-менеджеров, те увидели перед собой сборище хиппи, судорожно нажимающих на клавиши клавиатуры. В представлении начальства это тут же сделало ученых кем-то вроде секретарш-машинисток, труд которых не заслуживает никакого внимания.
Ровно поэтому компьютер Alto никогда не вышел на рынок, как и текстовый редактор WORD, созданный Чарльзом Симони и Полом Алленом. Основатели компании Adobe Чак Гешке и Джон Уорнок тоже были фактически вынуждены основать собственную компанию, чтобы без оглядки на домыслы традиционалистского начальства создавать такие программы, как Photoshop, Animator или Acrobat Reader. Когда Стив Джобс однажды обвинил Билла Гейтса в том, что тот украл у Apple концепцию графического интерфейса, Гейтс ответил, что все, скорее всего, было по-другому: это Джобс устроился на работу в богатую компанию Xerox, чтобы украсть там идею телевизора, однако сразу понял, что его уже опередил другой вор – сам Гейтс.
Когда Меткалф приехал в Калифорнию, центр Xerox PARC как раз находился в процессе становления и был открыт всем мыслимым инновационным идеям. Только вот идее Меткалфа связать друг с другом все доступные устройства – вычислитель, экран и принтер – здесь оказались не рады. Основным препятствием стала не позиция руководства, а амбиции коллег, которые заподозрили в этом ограничение своей творческой свободы, а то и вообще боялись, что кто-нибудь с помощью такой сети проберется к ним на рабочий стол и воспользуется плодами их работы. Когда Меткалф предложил использовать обычный коаксиальный кабель для объединения компьютеров в сеть, его завалили возражениями. Главной ошибкой (а также доказательством того, что такая система никогда не заработает) называлось то, что отправка пакета данных удастся не со стопроцентной, а лишь с высокой вероятностью. Впрочем, на практике выяснилось, что это никак не отразилось на работоспособности сети, ведь все ошибки протоколировались и вызывали повторную отправку пакета.
Сеть, которую назвали Ethernet, оказалась очень успешной: ее пропускная способность составляла немыслимые для того времени 2,94 мегабита в секунду (в восьмидесятых годах, когда на рынок вышли акустические модемы, высокой скоростью считалось значение в 9800 бод, то есть в триста раз меньше скорости Ethernet). Систему Меткалфа внедрили, и ученые тут же начали пользоваться ее возможностями: они печатали материалы на общем лазерном принтере, обращались к собственному компьютеру с других терминалов, а также отправляли друг другу электронные письма (кстати, отсюда берет свое начало и знаменитый символ @). К удобству сети все настолько быстро привыкли, что, как только в ней возникали какие-то неполадки, в дверь кабинета Меткалфа через пять минут уже стучались встревоженные коллеги.
Пусть у вас не создается впечатление, что Ethernet был чем-то второстепенным; напротив, это была настоящая социальная революция. В нем уже были заложены все концепции, которые набрали силу в эпоху Интернета: шеринг, то есть совместное использование ресурсов, распределенные вычисления, общедоступность информации, облачная логика, групповая работа над документами. Если поначалу компания давала сотрудникам возможность выбирать, подключаться ли к сети или нет, то скоро стало понятно, что сеть – это не приятное дополнение, а реальная необходимость. И здесь мы подходим к закону, названному по имени Меткалфа. К сожалению для его автора, он остался в тени закона Мура, обещающего нам удвоение скорости процессоров каждые два года. Закон Меткалфа описывает ценность связанных друг с другом сетей, то есть так называемый «сетевой эффект»: если в сети два участника, то между ними есть только одно соединение, если участников трое, то соединений тоже три, между четырьмя участниками будет уже шесть связей, а между пятью – десять. С увеличением количества узлов число связей растет экспоненциально, и если представить себе небольшой город с двумя тысячами жителей, где каждый включен в единую сеть, то между ними будет более 199 миллионов связей, а уж если взять Facebook с его миллиардами пользователей, то число потенциальных связей настолько велико, что это число даже не имеет названия (в нем будет 19 нулей).
Как бы то ни было, закон Меткалфа описывает коренные преобразования в структуре общества. Если раньше люди объединялись вокруг религии, флага или другого символа, то сейчас мы имеем дело с электрифицированным сетевым сообществом, массовым сознанием, имеющем доселе невиданную силу в своей общности. Ровно поэтому в нашем сегодняшнем мире такую роль играют монополисты новой формации – Facebook, Google и Amazon.
Если спросить Роберта Меткалфа, в чем именно заключалась главная инновация его сети, он ответит неожиданно. От компьютерщика ожидаешь рассказа об уникальности изобретения, от инженера – технических подробностей, а вот Меткалф считает, что его главная заслуга – в создании самого слова Ethernet. То, насколько важно название, он понял на семинаре Джея Форрестера (да-да, того самого творца симуляций). Однажды Форрестер заставил студентов 13 раз переписать эссе, чтобы каждое слово в нем было оправданным и имело содержание. Вот и Меткалф, придумав свою сеть, долго размышлял над тем, как ее назвать.
Откуда же там взялся «эфир» – ether? Меткалф, конечно, знал, что таинственное вещество эфир, в которое еще верили физики XIX века, на самом деле не существует – это доказали физики Майкельсон и Морли в своем знаменитом эксперименте 1887 года. Это не помешало ему использовать слово «эфир», чтобы указать на повсеместное распространение информационных сетей в будущем. Он был убежден, что суть не в принципе связи (она может быть проводной, радио- или микроволновой), а в том, что вся наша коммуникация будет выстраиваться по сетевому принципу. В этом его убеждал хотя бы вид из окна кабинета, ведь вокруг центра Xerox PARC сформировалась социальная среда, выстроенная по сетевому принципу – Кремниевая долина.
Когда через восемь лет Меткалф покинул Xerox PARC, он тоже воспользовался сетью социальных связей, на этот раз – обширной сетью знакомств Стива Джобса. В 1979 году он получил от компании DEC, бывшей на тот момент вторым по величине производителем компьютеров в мире, заказ на создание локальной внутренней сети Ethernet. Меткалф принялся за работу, и в результате у него получилось перенести свои технические идеи на социальный уровень: подобно Грейс Хоппер, которой удалось уговорить всех компьютерщиков использовать один и тот же язык программирования, Меткалф смог убедить компании Xerox, DEC и Intel сделать Ethernet открытым стандартом, получившим одобрение от правительства. С этого началась история компании 3com, которая продавала свои сетевые карты для персональных компьютеров задолго до того, как компьютеры стали товаром массового потребления, да и вообще задолго до того, как необходимость всеобщей связности устройств стала общим местом.
В этот момент проявляется еще одна грань деятельности Меткалфа – он становится предпринимателем, публицистом, венчурным инвестором и популяризатором инноваций. Он много выступает, и его доклады всегда яркие, запоминающиеся и содержательные. Он неустанно рассказывает об озарениях, которые испытывал множество раз за всю свою жизнь, чтобы продемонстрировать, что иногда можно в корне изменить мир всего за несколько секунд. Почему революцию в коммуникации нельзя повторить в энергетике? Разве Земля сама по себе не термоядерный реактор? Свое выступление седовласый, но невероятно молодо выглядящий Меткалф всегда завершает историей из того времени, когда наше сетевое общество еще только зарождалось. В 1972 году ему, молодому хиповатому ученому, было поручено устроить презентацию Арпанета для представителей компании AT amp;T. В середине выступления он вдруг замечает, что соединение не работает, а нажатие на клавиши не вызывает никакого отклика системы. Он в замешательстве поднимает голову на обступивших его джентльменов в строгих костюмах, чтобы извиниться за технические проблемы, но осекается. Джентльмены довольно улыбаются. Они абсолютно уверены, что вплоть до пенсии никогда больше не столкнутся с этим странным изобретением.
Всемирная паутина WWW действительно появляется не очень скоро: полтора десятка лет спустя, в 1989 году, молодой физик и сотрудник женевского ЦЕРНа Тим Бернерс-Ли сидит и думает, как создать информационную систему, способную реагировать на изменения. Этот вопрос, в котором слышны отголоски программной статьи Вэнивара Буша о «Мемексе», имеет прямое отношение к работе Бернерса-Ли, так как в ЦЕРНе, Европейской организации по ядерным исследованиям, научными исследованиями одновременно занимается несколько тысяч человек. Казалось бы, условия идеальные: есть подключенные к сети компьютеры, дискуссионные группы и общедоступные базы данных. Бернерс-Ли скорее мечтает о чем-то в духе концепций Дугласа Энгельберта – о всемирном сетевом разуме, который будет доступен каждому. Для создания такой сети не хватает гипертекстовой архитектуры, которая позволяла бы быстро переходить от одного узла сети к другому, поэтому молодой физик берется за дело и описывает основные принципы языка гипертекстовой разметки HTML, логику всемирной системы адресации (URL-адреса) и архитектуру протокола передачи гипертекста (HTTP), обеспечивающего одному компьютеру ограниченный доступ к другой машине. Эти схемы стирают границы и воплощают в себе дух свободы, витавший в те годы над всем миром. В отличие от прошлых эпох, когда судьбами людей заправляла кучка сильных мира сего, Бернерс-Ли спроектировал Всемирную паутину таким образом, что у нее не было единого хозяина.
Идею Бернерса-Ли поначалу ждала судьба концепции Меткалфа: его не хотят понимать или выслушивают только из вежливости, а то и со скрытым злорадством. Но интернет уже существует, и вокруг Бернерса-Ли собираются исследователи, разделяющие его идеалы – так на практике подтверждает свою состоятельность сетевой эффект. Ну а так как все интернет-стандарты являются всеобщим достоянием, WWW становится главным проектом эпохи коллективного интеллекта, которая обещает нам человеческое счастье – всего в одном клике мыши от нас.
14. Гений масс
Как нельзя говорить о всемирном тяготении, не упомянув яблоки, так и мы снова возвращаемся к яблоку, которое погрузило Белоснежку в глубокий сон в хрустальном гробу, а значит – и к Алану Тьюрингу. Одна из главных странностей нашего повествования в том, что в нем постоянно повторяются одни и те же мотивы, правда иногда – искаженно, как в кривом зеркале. Однако причины, которые побудили Стива Джобса назвать свою компанию Apple, никак не связаны с историей вычислительной техники: дело в том, что у любой компании должно быть имя, а названия Matrix или Personal Computer Inc. не показались ему достаточно привлекательными. В то время Джобс сидел на фруктовой диете и, наверное, с радостью вспоминал годы, проведенные в коммуне All One Farm за обрезанием яблонь, поэтому и выбрал в качестве названия своей фирмы яблоко. Это звучало задорно и динамично, а еще фирма Apple стояла бы в алфавитном телефонном справочнике раньше компании-конкурента Atari. Выбор надкусанного яблока в качестве логотипа, напротив, не был чем-то гениальным, ведь его для своего звукозаписывающего лейбла использовали еще «Битлз». Тем не менее именно фигура Стива Джобса является для многих центральной в истории компьютера. Путь Apple от гаража до самой дорогой компании в мире стал современным мифом, многократно воспет, рассказан и экранизирован.
Несмотря на то, что биография создателя медленно уходит в забвение, продукты Джобса – Macintosh, iMac, iPod, iPad, iPhone, iTunes и AppStore – стали знаковыми в современном мире. Люди, совершающие паломничество в магазины Apple, воспринимают себя как члены сообщества, которое кто-то презрительно называет Церковью Ничто, а кто-то – стилем жизни или даже социальной скульптурой. Мне кажется, что последнее определение лучше всего описывает жизнь и самосознание создателя Apple, потому что он воспринимал себя не как предпринимателя, а как художника. В чем состояло его искусство? В том, что его продукты были не безжизненными предметами, а живыми существами, волшебным зеркалом, в котором пользователи видели себя в своем лучшем виде. Белый цвет своих устройств он рассматривал не как свойство поверхности, а как их открытую душу, процесс распаковки – не как необходимое неудобство, а как событие, которое было тщательно спланировано и защищено патентами (где это раньше было видано – патент на упаковку?).
Джобс был так помешан на безупречности своей техники, что на производящих ее фабриках по внутренним стандартам не должно быть ни одной пылинки. Он не терпел компромиссов и просто не выносил, когда его окружали некачественные вещи: именно поэтому он неделями занимался поиском идеальной стиральной машины или вообще предлагал пришедшим к нему гостям посидеть на полу, так как не мог найти достойной покупки мебели. Его стремление к материальному совершенству парадоксальным образом противоречит тому, что мир вокруг него потерял материальность и стал всего лишь социальной скульптурой, однако главной максимой в представлении Джобса было то, что сознание определяет не бытие, а дизайн.
Думаю, что без гения места здесь тоже не обошлось, ведь Джобс был представителем первого поколения, которое выросло в атмосфере Кремниевой долины: он родился в калифорнийском Маунтин-Вью, где Уильям Шокли открыл первое производство полупроводников, а Роберт Нойс вначале построил Fairchild, а потом Intel – и всё это в получасе езды от Стэнфордского исследовательского института Дугласа Энгельбарта и центра Xerox PARC. Большое влияние на Джобса оказала архитектура дома, где он вырос; это был проект архитектора Джозефа Эйхлера, недорогой, современный, в меру строгий и практичный – примерно так выглядел яркий iMac, прозрачный корпус которого подчеркивал внутреннюю функциональность. Джобс рос умным, но упрямым приемным ребенком. Загадочная история усыновления воспитала в нем силу воли и чувство избранности. В юности его окружали удивительные вещи – солнечные батареи, транзисторы, радары и другие технологии, определявшие дух времени, поэтому Джобс начал экспериментировать со всем подряд: ЛСД, первичная терапия, веганское питание, дзен-буддизм… Бунтарство настолько глубоко сидело в нем, что, почувствовав себя отодвинутым от управления своей собственной фирмой, он поднял над своим отделом пиратский флаг. Даже встав во главе многомиллиардной компании, Джобс воспринимал себя не частью истеблишмента, а деятелем контркультуры – мятежником, окружившим себя не бизнес-консультантами и аудиторами, а художниками и дизайнерами.
Искусство в Кремниевой долине вообще никогда не становилось музейным экспонатом, а всегда оставалось практической утопией. Словно Марсель Дюшан, увидевший в изделиях массового производства свои редимейды, которые можно было росчерком кисти превратить в произведения искусства, Джобс рассматривал мир как конструктор, который можно произвольно собирать и пересобирать – ничего не изменилось с тех пор, когда он со своим приемным отцом-автомехаником ездил по авторазборкам в поисках ценных запчастей. Если же мир – это конструктор, то его нужно уметь пересобрать. Здесь Джобс сыграл не столько роль изобретателя или гениального программиста, а человека, способного быстро оценить ситуацию и охватить всю картину. В семнадцатилетнем возрасте он начал посещать клуб компьютерных энтузиастов Homebrew Computer Club, где познакомился со Стивом Возняком, которому удалось собрать собственный компьютер из стандартных компонентов, купленных в магазине. Завязалась дружба, и из нее, как и из многих других событий своей биографии, Джобс почерпнул массу ценных идей. Добродушный Возняк говорил про это так: «Каждый раз, когда мне удавалось создать что-то замечательное, Стив находил возможность превратить это в звонкую монету».
Их сотрудничество началось с открытия: они поняли, что, изменяя частоту передаваемых звуков, можно было обмануть телефонную компанию и совершенно бесплатно пользоваться междугородней связью. Возняк разработал соответствующую микросхему, а Джобс сделал из нее продукт – коробку Blue Box, позволявшую звонить куда угодно, не платя ни цента: хоть в Ватикан, хоть в Финляндию, хоть в Токио. Устройство прекрасно продавалось в студенческих кругах, и Джобс понял, что планы создания первой компании не за горами, а в их собственных руках. Он поработал в компьютерной компании Atari, истратил все отложенные родителями на обучение деньги на дорогой частный университет, где посещал только курсы каллиграфии, потом некоторое время жил в коммуне, где отвечал за подрезание яблонь, а затем отправился паломником в Индию (не без помощи компании Atari, которая оплатила сотруднику билет до Мюнхена, совместив поездку с командировкой). Привычки Джобса тогда были своеобразны – он редко мылся, ходил босиком и выглядел как хиппи. Пребывание в Индии открыло ему дорогу к буддизму и позволило понять важную вещь, которая будет сопровождать его всю жизнь: бог – в деталях. Самое большое изящество – в простоте. Яблони растут лучше, если их подрезать. Естественное не может быть грязным – значит, если сидишь на строгой фруктовой диете, то можно и не мыться.
Вернувшись в Америку, Джобс развивает бурную деятельность: за несколько недель он переоборудует отцовский гараж в производственный цех, где вместе со своим отцом и Возняком собирает первые 50 экземпляров компьютера Apple I. (Руководство по сборке компьютера в домашних условиях публикуется в журнале
Честно говоря, успех гаражного производства Джобса был не его достижением, а следствием одного огромного просчета: ведь мы с вами знаем, что в компании Xerox уже в 1973 году был разработан персональный компьютер с мышью, графическим интерфейсом, текстовым редактором и подключением к локальной сети – такое устройство компания Apple выпустила на рынок лишь десятилетие спустя. Но руководству Xerox деятельность разработчиков показалась «секретарской работой», и они посчитали, что персональный компьютер нельзя принимать всерьез как продукт. Инертность топ-менеджеров открыло окно возможностей для энтузиастов: компоненты вычислительных машин уменьшились до нескольких сантиметров по сравнению с монстрами пятидесятых годов, и их можно было купить в любом магазине радиодеталей.
От конкурентов Джобса отличало то, что он всегда стремился создать красивое и простое в использовании устройство. Он продумывал каждую мелочь, от корпуса до блока питания – даже то, как будет выглядеть электронная плата. В отличие от Возняка, он не умел программировать, поэтому с самых первых дней сосредоточился на пользовательском интерфейсе. Основным его принципом стал слоган, отражающий эмпатию и внутреннюю связь с устройством: «Мы понимаем ваши потребности лучше, чем любая другая фирма». В 1977 году молодые предприниматели представили свои прототипы на компьютерной выставке. Джобс идеально срежиссировал презентацию, и резонанс был огромен, а венчурные инвесторы не заставили себя ждать.
Несмотря на успех, Джобс понимал, что компьютер Apple еще очень далек от того, что создал отдел разработок центра Xerox PARC, и здесь ему удалось провернуть мастерский трюк: в обмен на 10 000 акций Apple он получил право на использование патентов Xerox, а также переманил к себе в компанию самых талантливых специалистов, таких как Алан Кей и Ларри Теслер. Джобс любил говорить, что великий художник не копирует, а ворует – ну и, конечно же, эту цитату он не придумал сам, а тоже украл у Пабло Пикассо.
Когда в 1980 году компания Apple вышла на биржу, Стив Джобс был абсолютно состоявшимся человеком, ведь в том числе благодаря ему компьютер впервые стал недорогим повседневным устройством. Однако в этом была не только заслуга Джобса. Падение цен на основные компоненты и развитие технологий производства процессоров привели к тому, что рынок стал доступен не только корпорациям-гигантам. Джобс стал живым воплощением и лицом этого восстания против капитала, представив покупку компьютера как акт, расширяющий сознание покупателей. Первый рекламный ролик для компьютера Macintosh снял режиссер Ридли Скотт: в нем юная спортсменка бросает тяжелый молот в сторону безликой массы, повинующейся оруэлловскому «Большому Брату». Молот попадает в проекционный экран, тот разлетается на куски, и зал заполняет белый свет, как будто прозрение стерло все воспоминания о темном тоталитарном мире. Этот ролик, впервые показанный на «Супербоуле» 1984 года, стал началом эры массового производства компьютеров – простых в управлении, притягательных предметов фетиша, которые даже на подсознательном уровне так и хочется брать в руки и использовать снова и снова.
Пользователи видели в Джобсе святого заступника и покровителя, однако внутри компании он превратился в тирана. С его приступами ярости, запахом немытого тела или привычкой засовывать ноги в унитаз для снятия стресса еще как-то можно было мириться. Куда хуже было то, что он почти с маниакальной настойчивостью предавал своих друзей, унижал сотрудников и присваивал себе чужие достижения. Согласно одной из присказок, ходившей в компании, мир Джобса был миром искаженной реальности, в котором правда и вымысел могли произвольно переплетаться. Поведение Джобса в результате стало настолько невыносимым, что на него ополчился совет директоров и освободил его от занимаемого поста. Вплоть до этого момента мы говорили о Джобсе как о приверженце неолиберализма, но в этот момент биография этого гениального проповедника эпохи потребления совершает поворот, не имеющий ничего общего с капиталистическим расчетом, а скорее связанный с верой Джобса в одушевленность вещей. Дело в том, что основанная выходцами из Disney студия компьютерной графики Pixar, в которую Джобс вложил часть своего состояния, поначалу не казалась выгодным объектом для инвестиций. Лишь неколебимая воля Джобса позволила студии выпустить такие кинохиты, как «История игрушек», «Рататуй» и «ВАЛЛ-И». Принцип Think Different, «Думай иначе», снова доказал свою актуальность, и через несколько лет доведенный до ручки наемными менеджерами концерн Apple снова обратился за помощью к своему основателю.
Возвращение Джобса стало бесконечным триумфальным шествием: все, за что он брался, имело оглушительный успех, иногда вызывавший радикальные преобразования во всем мире. Он делал продукты компании желанными объектами фетишизма, а похожие на белые гробы Белоснежки магазины – культовыми сооружениями, куда потребители устремлялись как на паломничество по святым местам. Если капитализм – это религия, то Стив Джобс стал ее пророком.
Нематериальность была одной из особенностей культа: в магазинах Apple на первом плане находились не продукты, а то, чего с их помощью можно добиться. Эта особенность стала залогом успеха, сделав продукцию
Однако такая обманная логика работает только до тех пор, пока веришь ей безоглядно, а волшебное зеркальце остается таинственным, загадочным и желанным. Вот и Джобс с самого начала уделял особое внимание цельности своих продуктов: в них надлежало использовать нестандартные винты, чтобы посторонние не смогли разобрать их и заглянуть внутрь. В результате подобное стремление к инаковости превратило всю компанию в то, с чем Джобс всегда боролся – в «черный ящик», во властного монстра с непроницаемым лицом. Сколько же может существовать закрытая система в эпоху всеобщей открытости? До тех пор, пока чары художника и упаковочное наваждение сохраняют свою магическую силу.
15. Человек с Марса
Трудно спорить с тем, что история компьютерной культуры сегодня вступила в постгероическую эпоху. Власть захватили функционеры-аппаратчики, а с ними воцарились звенящая тишина, безвольность и косность. Как там сказал венчурный капиталист Петер Тиль? «Мы мечтали о летающих автомобилях, а вместо этого получили сообщения по 140 знаков». На этом фоне Илон Маск кажется супергероем из комиксов вселенной «Марвел», этаким Железным человеком Тони Старком (чей киношный образ, кстати, и впрямь похож на Маска). Предположим, что «Тесла» открыла нам дверь в будущее автомобиля, только стоит ли искать Маска в зале славы компьютерной культуры?
Ключ к ответу на этот вопрос – в небольшой компьютерной игре Blastar, которую 12-летний Маск, как раз получивший в подарок свой первый компьютер VIC-20, написал и отправил в журнал
Его семья не нуждалась в деньгах, однако детство у Маска было беспокойным: после развода родителей он с младшим братом переехал к отцу, инженеру со странной склонностью к садистским психологическим экспериментам.
Помимо тяжелой домашней атмосферы, Маску еще приходилось сопротивляться нападениям школьной банды, члены которой постоянно преследовали его, однажды чуть не забив до смерти. Если прибавить ко всему этому ужасы Южной Африки времен апартеида, становится ясно, что компьютер стал для Маска спасением, порталом в другую реальность и символом высшего миропорядка. Маск часами мог играть в Dungeons amp; Dragons или всерьез обдумывать колонизацию космоса, возможности электронного обмена банковскими данными и солнечной энергии – те самые темы, которыми он c таким воодушевлением стал заниматься во взрослой жизни.
В 17 лет он поступает в Королевский университет в Онтарио и уезжает в Канаду. Его предпринимательский талант проявляется очень скоро: вместе со своим соседом Маск начинает устраивать вечеринки в 14-комнатном особняке, который они снимают. Вход стоит пять долларов, на каждую вечеринку приходят сотни гостей, и прибыль за один вечер покрывает стоимость месячной аренды. Ночная жизнь никак не влияет на оценки: Маск учится прилежно, успешно заканчивает бакалавриат на физическом факультете, а потом становится магистром экономики в престижном Уортон-Колледже. Темы его научных работ: ионисторы как источники питания для автомобильных электросетей, солнечная энергия и возможность создания всемирной цифровой библиотеки. Практику Маск решает проходить в исследовательской лаборатории Pinnacle Research Institute в Кремниевой долине. Его не привлекает создание компьютерных игр, он стремится работать с реальными вещами и убежден, что все в мире сводится к физическим законам. В 1995 году он переезжает в Калифорнию и начинает писать диссертацию по прикладной физике и материаловедению, но тут его внимание отвлекает новый стартап: получив в качестве капитала 28 000 долларов от отца, Илон с братом Кимбалом создают навигационную систему, которая переносит логику «Желтых страниц» на электронную карту.
Маск с одержимостью самурая приступает к новой работе и отдается ей на все сто процентов, даже спит в офисе, отвлекаясь только на то, чтобы принять душ в расположенном по соседству центре YMCA. Чтобы произвести впечатление на инвесторов, он решает поместить получившееся достаточно небольшим устройство в огромный декоративный короб, который в ходе презентаций торжественно вкатывают в помещение. С помощью этого трюка молодой компании удается привлечь несколько крупных клиентов, в том числе газеты «Нью-Йорк Таймс» и «Чикаго Трибьюн». Сторонние инвесторы требуют большего контроля над деятельностью компании, поэтому сажают пожилого генерального директора, надзирающего за строптивым Маском. Тот в отместку начинает преобразовывать свой код так, чтобы он становился непонятен непосвященным, однако в компанию скоро привлекают профессиональных программистов, которые расшифровывают и оптимизируют программу.
Несмотря на эти внутренние трения, компания zip2 добивается большого успеха, а 27-летний Маск незадолго до краха доткомов становится миллионером. В телевизионных репортажах того времени Илон Маск кажется карикатурным удачливым золотоискателем: один из сюжетов CNN посвящен тому, как он покупает себе новенький «Макларен» и лихо укатывает на нем вместе с прекрасной незнакомкой. Эту историю ему будут припоминать еще долго, хотя она не имеет совершенно ничего общего с его настоящими амбициями, ведь вместо того, чтобы наслаждаться радостями жизни, Маск сразу с головой окунается в следующий, значительно более рискованный проект. Он вкладывает 12 миллионов долларов, половину своего состояния, в новую компанию X. Com, которая должна совершить революцию в банковском секторе. Несмотря на зарегулированность рынка, задача не кажется ему слишком сложной. Позже, выступая перед студентами Стэнфордского университета, он скажет, что диапазон у денег узок, и чтобы играть на этом рынке, не нужна никакая специальная инфраструктура. В общем он прав, но на практике компания сталкивается с определенными сложностями: Маск предъявляет слишком высокие требования к сотрудникам, они массово покидают компанию, что вынуждает основателя прибегнуть к венчурным инвестициям. Но стресс придает ему дополнительный импульс, приводит в состояние гиперрациональности и заставляет работать по-новому – Маск впервые в истории применяет вирусный маркетинг, что позволяет достичь невероятных результатов. Каждому новому клиенту компании начисляется 20 долларов и еще по 10 за каждого приглашенного, поэтому за полгода X. Com удается привлечь больше 200 000 клиентов. Объединившись с главным конкурентом, компанией Петера Тиля Confinity, X. Com переименовывается в PayPal.
Маск отправляется в свадебное путешествие, но тут происходит еще один корпоративный переворот: заговорщики смещают своенравного Илона с поста генерального директора и назначают на его место Петера Тиля. Свое свержение Маск принимает с достоинством, потому что совсем скоро концерн eBay покупает компанию PayPal за неслыханные 1,5 миллиардов долларов, выплатив ее основателю громадную компенсацию.
В 2001 году Маск переезжает в Лос-Анджелес. Ему 30 лет и, как он с сожалением замечает, он уже слишком стар для того, чтобы считаться компьютерным вундеркиндом. На его счету 200 миллионов долларов, и он вполне бы мог перестать работать, но ему не дают покоя детские мечты. Для стороннего наблюдателя с Маском происходит то, что станет самым необычным поворотом в карьере – то самое состояние транса, во время которого ему в голову приходят самые безумные идеи. Первыми преображение предпринимателя замечают пожилые члены клуба «Марс», в котором ветераны НАСА регулярно собираются и обсуждают свои несбывшиеся юношеские мечты о покорении красной планеты. Откуда ни возьмись, в их клубе появляется новый член, который начинает вкладывать огромные деньги в мероприятия. От других скучающих миллионеров, иногда забредающих в это общество, Маск отличается тем, что абсолютно убежден в необходимости колонизации Марса.
Готовность Маска из собственного кармана финансировать это предприятие убеждает специалистов в серьезности его намерений. Чтобы просчитать стоимость миссии на Марс, они вместе с Маском отправляются туда, где космическая промышленность вроде как и отдает нафталином, но худо-бедно работает – в Россию. Недоверчивые русские отказываются воспринимать этого молокососа всерьез и ставят условие: 8 миллионов за один запуск. Маск требует два запуска за те же деньги, поэтому переговоры быстро сворачиваются. Его спутники уже хотят было предаться посткоммунистической тоске, как вдруг Маск огорошивает их неожиданным предложением: ракеты, говорит он, можно производить самим и значительно дешевле. Выясняется, что он скрупулезно изучал эти вопросы несколько месяцев подряд и сделал подробную калькуляцию. В его изложении это совсем не безумная идея, а холодный расчет: по мнению Маска, космическая промышленность, как и банковский сектор, с шестидесятых годов пребывает в летаргическом сне Белоснежки. Почему бы не взять все в свои руки и совершить революцию в отрасли?
100 миллионов долларов, которые Маск инвестировал в SpaceX, позволяют ему собрать вокруг себя мотивированных специалистов, готовых на годы прописаться на атолле где-то в южных морях и посвятить себя проекту, который государственные космические ведомства давно уже признали нереализуемым. Всего за несколько лет компании
История
Целостный взгляд на вещи и упорное отстаивание идеалов рациональности помогли не только грандиозному триумфу SpaceX, но и компании Tesla, которая стала первым с 1925 года автопроизводителем, созданным с нуля и добившимся коммерческого успеха. Эксперты с самого начала списали компанию со счетов, однако она пережила и мировой финансовый кризис 2008 года, и непостоянство своих поклонников. Как PayPal или SpaceX, Tesla меняет правила игры на рынке: пусть «Тесла» и выглядит как обычный автомобиль (построенный с такой же любовью к деталям, как и вожделенные гаджеты Джобса), по своему содержанию это скорее компьютер на колесах, подключенный к Интернету вычислитель, постоянно обновляющий себя и расширяющий свои возможности. Если обычное авто представляет собой совокупность из десятков тысяч механических деталей, то в «Тесле» всего несколько сотен составных частей. Такая лаконичность неслучайна и отражает кардинально иной принцип: цель не в том, чтобы довести до совершенства механическую оболочку, а в том, чтобы вдохнуть интеллект в физическую сущность. Именно в смене ракурса при взгляде на привычные вещи и состоит истинная заслуга Илона Маска. Вместо того чтобы, следуя общему тренду, рассматривать виртуальное пространство как Second Life, параллельный и эфемерный мир, Маск считает, что terra incognita как раз находится в нашей реальной жизни, и ее нам еще предстоит познать, просчитать и смоделировать. Если взглянуть на мир с этой точки зрения, то чадящие фабричные трубы покажутся пережитком давно исчезнувшей цивилизации.
В своей отрешенности от реальности Маск может напоминать наивного ребенка или только что прилетевшего на Землю инопланетянина, однако в этом и заключается суть нашей компьютерной культуры. Все плоды его фантазии – гигафабрика в Неваде, полностью автоматическое производство во Фремонте, Hyperloop или концепция межпланетного Интернета – не безумные прожекты, а логические следствия концептуального переворота.
Он прививает экономике новую компьютерную реальность и демонстрирует, что казавшиеся незыблемыми законы капитализма должны уступить место новой формации. Илон Маск как никто другой подходит на роль «креативного разрушителя» по Шумпетеру: оперируя крайне ограниченными ресурсами (компьютерной логикой), он нагнал страху на банковский мир, аэрокосмическую индустрию, автопром и энергетику. Это один большой шаг для человека и столь же большой скачок для всего человечества – все ближе и ближе к Марсу…
16. Остались вопросы?
Читатель: Летающие автомобили, Марс… Это всё научная фантастика какая-то. А где Facebook, Twitter, Tinder? Об этом ты напрочь забыл.
Автор: Ну да, но мне кажется, что все то, что ты называешь научной фантастикой, появится значительно раньше, чем мы думаем. Возьми хотя бы Facebook, который взял и за одну ночь перевернул весь Интернет. В 2000-м году никто не мог даже представить себе, что появится портал, объединяющий два миллиарда людей, а кнопки «Мне нравится» и «Поделиться» будут определять развитие общества. А так, да, ты прав. Про Facebook я ничего не написал, а еще не написал про MySpace и другие социальные сети, канувшие в Лету.
Читатель: Ну хорошо, это понятно. Но почему нет ни слова про Марка Цукерберга?
Автор: Потому что все, что сделал Цукерберг, в конечном счете является конкретным применением закона Меткалфа. Facebook и Google являются самыми крупными в мире рекламными площадками ровно из-за того, что я пользуюсь их системами и одновременно сообщаю им много информации о себе. Эти данные позволяют нацеливать рекламу на узкие группы людей: скажем, на студенток из городов-миллионников, которым нравится книга «Ешь, молись, люби», которые закончили магистратуру по специальности «Маркетинг» и только что забеременели. По сравнению с разделом коммерческих объявлений в бесплатных газетках это, конечно, революция, но заслуга Цукерберга только в том, что он применил уже придуманный до него принцип.
Читатель: То есть ты не считаешь, что он внес вклад в развитие цифрового мира?
Автор: С коммерческой точки зрения – да, конечно. Просто на одну такую историю успеха приходится по несколько лопнувших компаний, смотри пример MySpace со товарищи. Значительно интереснее другая проблема, связанная с законом Меткалфа: успешные сети со временем тяготеют к монополизации, потому что нет ничего успешнее успеха. Это значит, что второго Facebook, второго Twitter, второго Ebay или Airbnb уже не появится, а если и появится, то это будут нишевые истории. Как бы то ни было, меня больше интересует вопрос о том, возможно ли в цифровом мире создать что-то кардинально новое, а не оцифровывать и удешевлять реально работающие концепции. Ну а кто и когда скопировал успешный принцип – это дело десятое.
Читатель: Хорошо, а компьютерные игры, дополненная реальность, искусственный интеллект – еще столько тем осталось!
Автор: Ты еще забыл Сири, Алексу и Интернет вещей. А есть еще Synthia 3.0 – программируемая дрожжевая бактерия, созданная генным инженером Крейгом Вентером и продвигаемая под названием Software driven machine – программно управляемой машины. Называть биологический субстрат «машиной» как-то странно, бактерию ведь нельзя запустить как компьютер, ну да ладно. Я просто хочу сказать, что если настолько углубляться в детали, то выйдет не краткая история цифровизации, а толстенный том. В нем придется объединить самые разные вопросы: как жители больших городов выбирают себе сексуальных партнеров, действительно ли «стрелялки» ведут к повышению уровня насилия, почему концепция «жидкой демократии» столь бесславно растворилась в медийном пузыре постправды… Я только начал перечислять, но уже понятно, почему такая книга бы не удалась – за деревьями не было бы видно леса.
Читатель: Ладно, положим, ты хотел сосредоточиться на основополагающих вещах, но почему в книге нет главы, посвященной искусственному интеллекту?
Автор: Хороший вопрос! Когда в восьмидесятых годах я заинтересовался компьютерным миром, все началось как раз с искусственного интеллекта. Я отправился в Америку, поговорил со многими ведущими исследователями в этой области и остался в недоумении. Что меня удивило? Не спектр возможностей искусственного интеллекта, а то, что апологеты ИИ показались мне учениками чародея, запутавшимися в собственных фантазиях. Философ Ницще очень точно описал момент, когда человек заколдовывает сам себя: ты вначале прячешь пасхальные яйца, а потом – опа! – находишь их. Понятно, что через какое-то время ты начинаешь верить в то, что их приносят пасхальные зайцы. Многое кажется нам искусственным интеллектом лишь потому, что мы не видим предыстории. Да, если пианино вдруг само начинает играть, то это производит впечатление чуда, однако если знать, что вначале на студию пришел пианист и записал свой шедевр, то какое уж тут волшебство?
Читатель: Все равно, машины же сами чему-то самостоятельно учатся. Есть же такое слово – «машинное обучение».
Автор: Да, это интересная тема – хотя бы потому, что она практически догнала искусственный интеллект по популярности. Только вот почему? Моя мама, которая не разбирается в компьютерах от слова «совсем», любила повторять: «Дурная голова ногам покоя не дает». Мне кажется, эта пословица прекрасно описывает отношения между ИИ и машинным обучением. Искусственный интеллект – это голова, которая пытается рассказать компьютеру, как устроен мир, а вот машинное обучение, использующее так называемые нейронные сети, даже и этого не пытается сделать. Компьютеру просто скармливают огромный массив данных – например, фотографии котиков, – а тот благодаря своему быстродействию как бы приделывает этим данным ноги. В результате, переварив не одну тысячу фотографий, он получает способность распознавать кошек на картинке. Эта способность крайне важна для беспилотных автомобилей, потому что их бортовой компьютер постоянно сканирует картинку с камеры и определяет, кто бежит через дорогу: кошка, олень или пешеход. Само распознавание работает достаточно неплохо, весь вопрос в следующем: разве компьютер понимает, что именно он делает? Он знает, в чем отличие мяча, который катится через дорогу, от бегущей кошки, которую эта машина легко может задавить? Ответ простой – нет! В случае с машинным обучением есть только паттерны: паттерн мяча, паттерн кошки, паттерн человека.
Читатель: То есть, нет собственно интеллекта?
Автор: Именно. Там, где мы хотим увидеть интеллект, на самом деле стоит пустой безмозглый ящик. Ну или точнее – там те самые ноги, про которые говорила моя мама. Тем не менее операции автоматического распознавания объектов, лиц или вообще поведенческих паттернов сами по себе крайне полезны, особенно если объединить все эти данные.
Читатель: Но из твоих примеров следует, что компьютер все-таки значительно производительнее человека.
Автор: Производительнее – да, но в своем быстродействии он ограничен небольшим количеством функций, что связано не столько с интеллектом, сколько с узким кругом задач.
Читатель: А разве умение распознавать закономерности – не признак интеллекта? Скажем, кто-то слышит произведение и понимает, что это фуга, которую мог написать только Бах.
Автор: Это может выглядеть как признак интеллекта, но, как мы знаем, не все то золото, что блестит. Разве к интеллекту в какой-то форме не прилагается самосознание? Ранние энтузиасты ИИ уже однажды разочаровались, убедившись, что их компьютеры не то чтобы очень интеллектуальны – у пятилетнего ребенка кругозор и то шире.
Читатель: В каком смысле?
Автор: Если робот наблюдает за вращающимся объектом, то он анализирует пиксели картинки и сличает их с сохраненным образцом. В результате он может идентифицировать объект на одном кадре, а на другом – уже нет. У человека, даже у маленького ребенка, таких проблем не возникнет, ведь мы понимаем: то, что крутится перед глазами, – это один и тот же предмет.
Читатель: То есть ты утверждаешь, что надежда на создание искусственного интеллекта – самообман?
Автор: И да, и нет. Сейчас искусственный интеллект неожиданно снова оказался в центре всеобщего внимания, потому что даже у машинного обучения, несмотря на все успехи, много недостатков – компьютеру нужно скормить огромное количество данных. Джефри Хинтон, пионер машинного обучения, прекрасно осознает эту проблему и сейчас пытается научить компьютер распознаванию образов. У людей это работает так: человек освоил игру на фортепиано на уровне крупной моторики, практикуется дальше, чтобы улучшить свои навыки, и в итоге становится пианистом-виртуозом. Однако если проанализировать его движения на уровне мелкой моторики, то становится ясно, что в их основе лежат все те же простейшие перемещения. Современный робот такого не умеет: его можно научить какому-то движению рук, но он не сможет взять эту последовательность за основу и научиться выполнять какую-то другую сходную операцию. На любую незнакомую задачу робот будет смотреть как баран на новые ворота. Машинное обучение нужно совместить с распознаванием образов и аналогий, чтобы преобразовывать совокупность крупномоторных движений А в совокупность тонкомоторных движений Б. В этом случае компьютер сможет обойтись без громадных массивов данных, опираясь на небольшое количество информации и совершенствуя свои движения самостоятельно.
Читатель: Ну то есть всё-таки приобретет интеллект!
Автор: Нет, он может совершенствовать однажды выученные движения, например поднимая с пола все более мелкие предметы сложной формы. При этом он не становится умнее и всё так же не осознает разницу между мячом, кошкой и человеком.
Читатель: Но компьютер может делать то, чему его никто никогда не учил!
Автор: Да, роботы будут пылесосить, мыть и драить пол, готовить нам еду, но это никак не скажется на их интеллекте. Мне вообще кажется, что дискуссия об искусственном интеллекте уводит нас в сторону. Вопрос, по-моему, нужно поставить иначе: какую роль это играет для нас и нашей самоидентификации?
Читатель: Что ты имеешь в виду?
Автор: Приведу пример. В начале шестидесятых годов, когда стали возможны пилотируемые космические полеты, ученые НАСА стали рассматривать астронавтов как «кибернетически дополненные организмы», то есть как киборгов, оснащенных дыхательными аппаратами, скафандрами и постоянной радиосвязью с базой. Сегодня мы не мыслим своей жизни без смартфонов, шагомеров, навигаторов, мессенджеров и постоянного подключения к сети, то есть сегодня мы такие же киборги.
Читатель: Ты про то, что однажды машины захватят мир?
Автор: Как раса боргов из «Звездного пути», которая нас ассимилирует? Нет, я к тому, что сосуществование с ботами, роботами и искусственными интеллектами изменит нашу систему ценностей. Разве мог кто-то представить, что поиск сексуального партнера в крупных городах сведется к свайпу в «Тиндере»? Это плохо? Да нет, просто доказывает, что постоянно появляется что-то новое.
Читатель: А с ценностями-то что?
Автор: Давай возьмем труд. Скажем, в Средние века в труде не было ничего благородного, он был скорбным уделом тех, кто не имел наследства. Прошли годы, и труд удивительным образом стал источником нашей самоидентификации. И вот теперь может выясниться, что роботы могут выполнять ту работу, которая нам так важна, значительно быстрее и лучше. Что если беспилотные автомобили разовьются настолько, что обычные автомобили можно будет запретить – просто из-за того, что люди с их склонностью к алкоголю, рискованному поведению и небрежностям водят не так безопасно, как автоматы? Это серьезно повлияет на людей, которые любят автомобили и не мыслят жизни без возможности сесть за руль и куда-нибудь поехать.
Читатель: Не очень оптимистично звучит.
Автор: Это всего лишь признак того, что наша система ценностей меняется. Я не говорю, что это плохо, боже упаси. Зачем мучиться с какой-то работой, если машина может выполнить ее значительно лучше?
Читатель: Ну, например, чтобы взаимодействовать с другими людьми, да и вообще – как же не работать?
Автор: То есть ты хотел сказать: «Потому что за нее платят»?
Поделиться книгой: