Девочка ректора

— Наверно.

Она качнула головой и поморщилась от боли. Похоже, не узнает.

Снова попыталась сосредоточить на мне взгляд.

— А вы? У вас, кажется, снег на голове... тает.

Прохладная ладонь вдруг бесцеремонно легла на мое лицо, и тонкие пальчики смахнули скатившуюся по щеке каплю. Что это она делает?

— Вам больно?

Что за странное чувство? Очень вкусно... Едва не застонав от удовольствия, я не смог сдержать сытую ухмылку. И, кажется, выдал себя.

Девчонка вздрогнула.

— Это вы?

Маленькая птичка продолжала что-то испуганно щебетать, пока я следил за ее персиковыми губами, борясь с желанием снова ощутить их вкус. Кажется, я и сам удивился этому неожиданному наваждению. Не припомню, чтобы кто-то будил во мне нечто подобное.

Думаю, не стоит признаваться, что я узнал ее почти сразу. Не то она никогда не закончит дрожать, наверное, принимая меня за какого-то маньяка.

— А, так это ты? Сбежавший десерт. Видимо, мои инстинкты посчитали, что ты слишком вкусная, чтобы позволить так просто умереть. А я уж было подумал, что тут все такие сытные...

Не в силах отвлечься от ее рта, я будто со стороны услышал, как мои мысли прозвучали вслух. Оценил ее реакцию на свои бездумные слова. Непохоже, чтобы девушка поняла, о чем я. Светлые глаза смотрели с обвинением.

Так не пойдет. Слегка подался вперед, теснее прижимая к себе девчонку.

— Я ведь советовал беречь этот ценный инструмент.

Под тяжестью моего тела с ее губ сорвался стон, заставив вновь ощутить сладостное предвкушение. Хороша, чертовка...

Кажется, достаточно смутил ее, чтобы стереть с милого личика обвинение.

Мое самодовольство сменилось растерянностью, когда девочка вдруг снова самонадеянно коснулась моего лица, обжигая прохладой своих пальцев. Что она себе позволяет? Без дозволения трогать Высшего, где это видано? Стоило проучить негодницу, но... я не мог оторваться. Не хотел, чтобы она останавливалась.

Казалось, словно кровь в жилах закипела, а по венам заструилось электричество, ища спасительный выход от переизбытка доселе неведомых чувств.

— Слишком горячий, — невнятно пробормотала пианистка. — Лед тает. Еще эти искры повсюду... Так красиво...

Только теперь я заметил, что сила снова вышла из-под контроля, заставляя меня искриться.

Какого черта?

Не успел я задуматься о предполагаемых причинах, как вмиг потух, когда хрупкое тело вдруг обмякло в моих руках.

Нет-нет... почему именно сейчас? Черт! Хочу эти эмоции... тело... И душу. Желаю заполучить ее всю!

Эта диковинная птичка просто обязана стать моей, даже если придется принудить ее.

***

В третий раз за сегодня я открыла глаза.

Белые стены и стерильная чистота. Медпункт. Это место я отлично знала. Для неудачницы вроде меня он был вторым домом. С уровнем моего везения что ни день — то вывих или перелом.

Но лавина на меня еще не сходила.

— Проснулась? — послышался знакомый голос. — Доброе утро, конфетка, — усмехнулась медсестра.

— Недоброе, Трини, — пробормотала я, усаживаясь на кушетке, — раз я снова здесь в качестве пациента.

— Я не раз предупреждала, чтобы ты была более осмотрительной, куколка. С твоей удачей пора уже научиться быть осторожнее.

— На пару опаздывала, — рассеянно попыталась оправдаться я.

— Ну и что, успела? — иронично подметила Трини. — Лучше опоздать, но прийти целой и невредимой, чем оказаться погребенной под грудой снега и льда.

— Мужчина! — я принялась хаотично озираться по сторонам в поисках маньяка-спасителя. — Он ушел?

— Не знаю, о ком ты говоришь. Тебя принесли мальчики-зайчики с хореографического. Сказали, что ректор велел доставить в медпункт.

Судя по слою снега, лежавшего на плечах того мужчины, ему помощь требовалась гораздо больше, чем мне.

— А тот, кто меня спас, где он?

— Ректор? Думаю, у него и без тебя хлопот хватает, конфетка. Не будет же он с каждым бестолковым ребенком возиться? — ответила Трини.

— При чем тут ректор? — возмутилась я, вскочив на ноги и едва не свалившись обратно на кушетку.

— Тише-тише, куколка, — тут же подскочила ко мне медсестра. — Не стоит так резко вставать, у тебя давление низкое. Чего доброго снова в обморок шлепнешься. — Она насильно усадила меня обратно. — Ребятки сказали, тебя спас ректор. Что значит «при чем»?

Померещилось, что ли? Я же точно видела того маньяка из клуба. Он еще нес всякую чепуху, мол, вкусная?

Точно бред какой-то. В затылке запульсировала боль, напоминая, что я нехило приложилась головой об стену. Вот, видимо, и привиделось...

— Не трогай ты голову! — снова отчитала меня медсестра. — Я обработала рану, ничего серьезного, но не советую тыкать в нее пальцами.

— Простите. — Я виновато потупила взгляд. — Уже можно идти? У меня еще куча дел...

— Бедная девочка. Тебе надо отдохнуть. Вон, в обморок упала от переутомления.

— Мне некогда, — грустно усмехнулась я.

Сердобольная медсестра вдруг обняла меня:

— Ой-ей-ей. Ты же еще совсем ребенок. А при живых родителях — сирота.

— Да ну вас. — Я попыталась выкрутиться из ее объятий. — Не ребенок уже, двадцать лет как-никак. Родители пусть свою жизнь налаживают, у меня тетя есть.

— Эта мегера? Тоже мне тетя. Мачеха Золушки по сравнению с ней — посланник доброй воли. Если бы я могла, забрала бы тебя к себе.

— Не жалейте, — выдавила я, проглотив ком в горле, — нельзя жалеть...

— Да поняла я, поняла. — Трини выпустила меня из своих объятий. — Нельзя жалеть, не то расплачешься. Не жалею, довольна? — Она утерла невидимые слезы. — Ругаюсь. Говорю просто, что люди какие-то гадкие пошли. А ты бестолковая. Позволяешь ездить на себе. Нет уйти в общежитие? Так хоть время на сон оставалось бы.

— Время оставалось бы, а вот место — нет. Кто ж меня пустит в общежитие после ночной работы? Да и боюсь, кто-нибудь быстро донесет, где я работаю.

— Ну, ты же не прости господи там, костяшечками своими не светишь. А высокое искусство, так сказать, в массы продвигаешь.

Я покачала головой.

— Вы же знаете, академическому уставу без разницы, чем я там занимаюсь. Работа в сомнительных заведениях запрещена и грозит отстранением от занятий. А меня, как старосту курса, и вовсе, скорее всего, отчислят в качестве наглядного примера остальным. Чтоб неповадно было.

— Так бросай свою работу. Поищи другую!

— Думаете, это просто? Город переполнен талантливыми студентами. На каждое рабочее место — с десяток кандидатур.

— Но ты ведь лучшая! — попыталась подбодрить меня Трини.

— Даже если так... Они об этом никогда не узнают, ведь вакансий нет.

Пожала плечами и потихоньку слезла с кушетки, боясь, что меня снова отчитают.

— Да иди уже, иди. А то шило в попе мешает сидеть спокойно. Ты как непоседливый бурундучок, — засмеялась Трини. — Пойди, поспи немного, пока твоих «господ» нет дома. Я выписала тебе справку.

— Спасибо, но не думаю...

— Долли, — неожиданно строго сказала она, — это не шутка. Если ослушаешься, мы с доктором Мартином напишем ректору рекомендацию о твоей принудительной госпитализации. Ты уже на призрака похожа.

— Хорошо-хорошо. Иду спать.

Принимая поражение, я подняла руки и выскочила за дверь.

Глава 3

Долли — сносная версия моего ужасного имени: Долорес. Мои родители, очевидно, фанатели либо от клонирования, либо от Набокова. Вот и получилась я: нескладная как подросток и наивная как овечка. Пожалуй, эти две характеристики и предопределяют мою судьбу.

Торопыжка, вечно куда-то спешу, из-за чего часто выгляжу нелепо. Неуклюжая, из-за чего опять-таки выгляжу нелепо. Неудачница, из-за чего я чаще всего выгляжу нелепо.

В среднем часов семь занимает учеба, около шести — работа, примерно три часа уходит на уборку номеров в пансионате, четыре остается на сон. Отнимем час на разного рода дорогу, и еще один — на скудные приемы пищи. Оставшуюся пару часов из двадцати четырех я влипаю в неприятности.

Казалось бы, всего-то час-два времени... Но ведь практически ежедневно! Именно благодаря своим регулярным «приключениям» я, пожалуй, и стала любимой пациенткой местной амбулатории.

Что же касается моего «овечьего» характера, тут все еще хуже. Трини права: люди пользуются этим моим недостатком. Я и сама это осознаю. Одногруппники, сговорившись, свалили на меня обязанности старосты, даже не спросив моего мнения. А я, между прочим, и без того занята!

Позже их примеру последовал весь наш курс. А так как «синдром отличницы» не позволяет мне выполнять возложенные обязанности спустя рукава, я являюсь и кандидатом в президенты академии. Еще этого не хватало... Отказаться нельзя, ведь это может сказаться на моем будущем. А будущее — то, ради чего я все еще держусь.

Мой товарищ по несчастью, талантливый пианист, непризнанный одногруппниками, называет меня непрошибаемой оптимисткой.

Так и есть.

Потому что если я перестану надеяться, то вовсе опущу руки.

Моя тетя, должно быть, самая большая поклонница этой «овечьей» черты характера. Она без зазрения совести пользуется моей отзывчивостью и пресекает любые попытки противостояния умелым манипулированием. Ведь несколько лет назад родители «бросили» меня на нее, и ей так нелегко «тянуть» чужого «ребенка» в довесок к своим собственным! И это несмотря то, что у меня неплохая стипендия, которую тетушка, будучи одним из бухгалтеров академии, благополучно перехватывает, оправдываясь тем, что уборка в пансионате не окупает и доли занятого мною номера.

Это она про мой чердак?

Снова не удержалась от сарказма.

Вообще, я не считаю себя слишком уж добрым человеком. Мне кажется, по-настоящему хорошие люди помогают другим с чистым сердцем, по собственной воле, с удовольствием. Тогда как я бунтую внутри, бывает, мысленно язвлю или саркастично огрызаюсь. Однако снаружи неизменно улыбаюсь и соглашаюсь, что бы мне ни пытались навязать.

Не отзывчивая, а безотказная!

Имей я мужество отказывать людям, глядишь, и не влипала бы бесконечно в разного рода неприятности из-за своей постоянной спешки.

Даже с тем мужчиной...

Ведь моя честь едва не пострадала, а я? Мало ли чем это могло закончиться? А все что я могла делать — это стоять и дрожать?

Хотя ладно, скажу в свое оправдание: пощечина была хороша. Сама от себя не ожидала. Правда думала, что руку сломала. А он даже глазом не моргнул.

Зато еще и послала его куда подальше!

Я захихикала, поднимаясь на свой чердак и искренне злорадствуя, что смогла дать отпор грубияну.

***

Ночной клуб как обычно сотрясали басы, разрывая тишину спящего города.

Входя в VIP-комнату номер «три», оплаченную тем человеком на пару месяцев вперед, я проглотила ком страха. Прошло уже несколько дней с нашей встречи, но волнение не отступало. Каждый раз, собираясь на работу, я начинала дрожать как осиновый лист.

Энтузиазм явно испарился.

Деньги я так и не отыскала, поэтому ежедневно кляла себя за попытки испытать судьбу. Даже представить страшно, что будет, если в один из дней клиент все же объявится и потребует возместить долг или моральный ущерб.

Надеюсь, он просто был достаточно пьян и уже забыл меня.

Мне-то чужого не надо! Я все верну. Нужно лишь немного времени. Если бы я хоть знала наверняка, сколько там было... Недодать нельзя, передать обидно.

Каково же было мое удивление, когда в комнате, которой я боялась как огня, вместо наглого красавца обнаружилась компания местных мафиози!