Помоги проекту - поделись книгой:
— Вроде бы…, — пошел на попятную психолог без практики.
— Хочешь сказать, получилось само по себе, взяло и получилось? А может от спермотоксикоза поехала крыша? Так сними себе шлюху и вспомни где у нее гланды.
Упоминание о шлюхах задело морпеха за живое:
— Борис Степанович!
— Хрен тебе на всю морду, а не Борис Степанович! — рявкнул Федотов, да так, что на них обернулись даже от дальних столиков. — Я к тебе в лидеры не набивался.
Выделяя заглавные буквы, Борис стал говорить размеренно, будто вбивая гвозди в башку собеседника:
— Ты, Дипломированный Психолог, Прекрасно Знаешь Проявления Лидерских заморочек! — и уже спокойнее, но все еще с нажимом продолжил. — Дмитрий Павлович, научись себя контролировать, иначе у нас ничего не получится. Совсем ничего. Даже в бизнесе.
Расстроенный Федотов с минуту молчал. Махнул рукой и не понять, то ли отогнал полудохлую осеннюю муху, то ли ответил своим мыслям, а влив в себя «любимое вино Наполеона», скривился:
— И как они пьют эту гадость?!
В величие Иосифа Виссарионовича он тоже не сомневался. Мало кто из современников Сталина смог бы вытащить страну из задницы, в которую она вляпалась. Вот только «задница» эта была делом рук не только «царских сатрапов». В том пакостном дельце отметились все. Не был исключением и будущий вождь мирового пролетариата, но говорить сейчас это Звереву не стоило.
В мире Федотова экономика являлась синоним выживания. Достаточно было разрушь экономические связи, и на обывателя обрушивался хаос и тотальное уничтожение.
К концу XX века данное обстоятельство в России осознали и не дали очередной генерации «борцов за свободу» развернуться во всю их антипролетарскую ширь.
Здесь же такого понимания не было и в помине, да и индустриальным местный патриархальный уклад называть было преждевременно. Может быть, и по этой причине ни одна партия сторонников перемен об экономике даже не заикалась, а осторожные высказывания прозорливых… так кто же в России обращает внимание на чудаков?!
В этом смысле, будущий лидер СССР был не более чем продуктом своей эпохи. Свершится революция. Как и все революционеры, он будет наивно ждать плодов раскрепощения труда. Мечтать о разливе по миру всеобщей революции. Пройдут годы до осознания необходимости насилия над людьми, без которого неистово трудиться обыватель не в состоянии. Только тогда Сталин начнет продвигать законы, обеспечивающие бешеные темпы развития индустриального уклада, строить предприятия. Все это будет протекать в рамках недоразвитой парадигмы строительства социалистического государства. Путающиеся под ногами, мечтающие о мировой революции или о мягкой индустриализации, сгорят в горниле адского пламени. Вот когда страну по настоящему тряхнет от отсутствия разработанной теории строительства социалистического государства. Первый удар будет нанесен с началом гражданской войны, но самые тяжелые потери Россия понесет позже, примерно через 15…20 лет после Октябрьского переворота. Так казалось Федотову.
Слава богу, что Сталин не отринет идею Троцкого о создании трудовых лагерей, позже оформленных в ГУЛАГ. Этот способ получения почти дармового труда существенно поможет стране Советов выкарабкаться из стагнации экономики. Вот только ни одно доброе дело в подлунном мире без последствий не остается. Отдать страшный долг страна просто не успеет, зато получит реакцию в виде яростной неприязни к идее коммунизма со стороны существенной части населения.
В необходимости репрессий Федотов не сомневался и сопли по этому поводу не размазывал. Не верил он и в сказку о добром царе и плохих боярах. Сталин знал все и являлся организатором этого кошмара. Федотова же интересовали лишь детали. Были ли репрессии следствием только насущной необходимости или тут примешались отклонения в психике, присущие всем революционерам? Были они чрезмерными или являлись предельно минимизированными? Какова доля в этом апоплексическом угаре ошибочности ранних представлений о социалистическом укладе и до какой степени вождь был вынужден следовать массовому бессознательному своего окружения. Вопросов было так много, что следовало признать — реальную картину Борис представлял себе весьма смутно. В таком случае, что он мог предложить, кроме пошлости доброхота? Получалось ничего. Скорее всего, и по этой причине его так вывела из себя зверевская настойчивость.
— Ты знаешь, такое впечатление, что везде вилы. Поддержишь большевиков — получишь жопу, правда, знакомую. Приткнешься к «временным» опять получишь жопу, но непонятного размера. О Дворе даже говорить не хочу, — брезгливость на лице Федотова ставила крест на фамилии Романовых.
А Сталин, — Борис неопределённо покрутил в воздухе рукой, — ну Сталин и Сталин. В ближайшее время поеду к своим в Можайск, потом поговорим.
— К своим?
— Моему деду сейчас двенадцать. Еще в июне его нашел стряпчий.
Очередная смена интереса морпеха вновь поставила Федотова в тупик:
— Борис, давно хотел тебя спросить, кто такой Горбачев?
— Дурак.
Уходя, Федотов оставил метрдотелю записку для Семен Семеновича.
Можайск встретил Федотова лужей на привокзальной площади. Казалось бы, что удивительного? — стоит себе и стоит. Асфальт еще не придумали, и главная лужа привычна для любого городка России-матушки. А вот «нате вам»! Это украшение благополучно дожило до начала XXI века и, мало того, что раскинулось в том же месте, но было еще и примерно такой же конфигурации. Плевать той луже на время, на асфальт, и на ливневую канализацию! Чертыхнувшись, Борис отправил носильщика за извозчиком.
Вокруг площади громоздились все те же одноэтажные домишки. Исчез уродливый бетонный параллелепипед банка Возрожденияс вечными конкурентами «Пятерочкой» и «Дикси».
На возвышении справа из безбожного небытия, сама собой восстановилась церковь. Насколько Борис помнил, здесь всегда стояли уныло-серые коробки пятиэтажек. Без них город русской славы 1812 года выглядел куда как нарядней.
По материнской линии Борис происходил из западных славян. В его генах мирно сосуществовали русские и поляки, русины и чехи, а одна из прабабок разбавила эту смесь еврейским колоритом. Отец был родом из-под Можайска. Отсюда в федотовские гены влился мощный поток русской, правильней сказать классической москаляцкой крови, присущей конгломерату восточных славян с «привкусом» фино-угров и татаро-монгол.
Погода стояла по-осеннему прохладная, но солнечная. Добираться предстояло до села Холм, что располагалось примерно в тридцати верстах к северо-востоку. В аккурат, средний дневной пробег для гужевого транспорта. Хотелось уложиться в трое суток вместе с дорогой.
Со спуска к Ильинской слободе открылся вид на одноименную церковь. Здесь в его мире покоились Федотов Иван Гаврилович и Федотова Евдокия Степановна. Каждые два-три года Борис навещал предков. Сначала с родителями, а позже сам, но Ильинская церковь всегда вызывала ощущение запустения. Сперва своим непрезентабельным видом, а с девяностых состоянием перманентного ремонта. Сейчас же взор радовала чистота линий и гармония красок.
— Григорий, давно ли храм стоит?
Возница, мужичок примерно тридцати лет, был подпоясан по моде красным сатиновым кушаком. Он оказался человеком сведущим:
— Каменную церковь, барин, построили в канун крымской кампании, а в третьем году достроили по проекту самого Владимира Константиновича Филиппова. Сказывают умнейший человек. Желаете посетить?
— Пожалуй, не стоит, — Борис опасался увидеть занятым место, где в его мире покоились близкие.
Поездку он планировал давно, но жизненные коллизии долго мешали осуществить замысел. Борис не знал точного места рождения деда, но бабушка, урожденная Колотушкина, была родом из деревни Холм. Логично было предположить, что там же или рядом проживал и ее будущий муж.
Сведений было немного, но были две существенных зацепки. У деда Ивана Гавриловича был родной брат близнец Максим и родинка, такая же, как у Бориса. Назвав близнецов своими племянниками, Борис еще в мае послал человека, навести справки о предках.
Поверенный адвокатской конторы оказался человеком дотошным. В округе он разыскал три семейства Федотовых, связанных родственными узами, но только в одном были двенадцатилетние двойняшки Максим и Иван.
Родство Борис обосновал просто — якобы лет восемьдесят тому назад один из Федотовых оказался в дальних краях и даже немного разбогател, а его потомки так и вообще вышли в люди. Борис дал понять, что надо бы порыться в церковных записях. Поговорить с настоятелем церкви «Введения во храм Пресвятой Богородицы», но общего предка семьи с двойняшками Иваном и Максимом найти. Любого.
Заказ найти любого предка, попахивал аферой, но будучи человеком неглупым, Николай Евграфович от гонорара не отказался и «подходящего» предка разыскал. Им оказался крепостной крестьянин Михайло Федотов, сгинувший в солдатах еще при царствовании Екатерины Великой.
Фактически Михайло приходился Федотову двоюродным пра-пра-прадедом, но знать об этом местным категорически не следовало.
Проезжая село Павлищево Борис поддался душевному порыву и попросил завернуть к Вяземкому. Крюк в тройку верст погоды не делал. Здесь в 1915 году его дед построил дом, ставший для этой ветви Федотовых родовым. В тот год дед вернулся с германского фронта и ему, кавалеру трех солдатских «георгиев», выделили лес на строительство.
Последний раз Борис был у деда в десять лет. Но память есть память. Когда, после очередного изгиба, дорога нырнула в сырую низину, она пробудилась и буквально взревела: это моя низина! И не было в том ничего собственнического. Наоборот, хотелось со всеми поделиться красотой заурядного проселка, вьющегося в березовом окружении.
После болотинки дорога пошла вверх и почти сразу же выскочила на сосновую опушку. Отсюда открылся вид на Вяземское. Пахнуло знакомым с детства духом осенней земли. Эти воспоминания потянули за собой другие. Он услышал звуки дома, в котором по осени надоедливо стрекотал сверчок, а во дворе тяжело вздыхала корова. Пахнуло вынутой из печи пшенной кашей. С невероятной отчетливостью он увидел синие прожилки под истончившейся кожей бабушкиных рук. Рядом колобком крутился его брат. Неужели, все это не повторится!? От полноты чувств перехватило дыхание.
— Стой! — возглас вырвался неожиданно резко и хрипло, а правая рука лихорадочно свинтила колпачок с фляги.
Несколько судорожных глотков вызвали жар в животе, а левая рука протянула флягу вознице:
— Помяни! — прозвучало и приказом, и, одновременно, просьбой. — Черт бы побрал всю эту…
Отчаянно захотелось хоть кому-нибудь рассказать, как же его достала вся эта чертовщина. Сейчас парадоксы времени в своей безжалостной жестокости предстали в дьявольском обличии.
— Барин, вы, эта… — мысль возницы замерла, и лишь кнутовище выписало замысловатую загогулину, как бы говоря: «Держись, человече!»
По-новому окинув взглядом село, Борис увидел почерневшие от дождей избы. Вместо шиферных крыш, дома нахохлились толстыми шапками соломы, такой же, серой и унылой. Село было и тем же и, одновременно, другим.
Сто лет не столь большой срок. Пару домов Борис узнал, но не было единственного родного, как и не было его бабушки, его деда и его тети Маши.
— Все, Григорий, теперь в Холмы!
Решительное «теперь в Холмы», как будто бы отсекло пакостное настроение. Скрипели рессоры. Две колеи сливались у горизонта в сплошную ровную линию. Два времени, две ипостаси и только одна судьба.
После Клеменьтьво свернули налево и через семь верст на возвышении показались купола холмского храма благоверного князя Александра Невского. Деревянное сооружение было построено в самом конце XIX века. Два въезда в село и две улицы — по местным масштабам солидно.
Сплошными заборами жители были не озабочены. Трех горизонтальных жердей достаточно чтобы крупная живность не травила соседские огороды. На них, будто ласточки на проводах гроздьями свисала крикливая детвора. Появление в деревне городского экипажа явление неординарное. Не оставляли вниманием и взрослые. От каждой избы с любопытством поглядывали на возницу и седока.
Всерьез вмешиваться в жизнь предков Борис не собирался. Было здоровое любопытство и моральное обязательство. Ивана Борис планировал забрать в город и дать пареньку достойное образование. Что делать с «бабушкой» Дуней он пока не решил. Не было у него и иллюзий по поводу будущего двух близких ему людей. Скорее всего, их судьбы в этой реальности сложатся иначе.
Дом предков открылся после второго поворота налево. Стоял он особняком. Довольно крутой пятистенок на фоне окружающих изб. Крыша увенчана узорчатым «скворечником». Такой же был в доме деда Ивана. От этого узнавания в душе что-то екнуло. На изгороди два паренька и девочка лет пяти. Стоило коляске притормозить, как троица отпрянула. Смотрят настороженно.
«Так, — вспоминал Федотов, — среднюю сестру деда звали Прасковья, уменьшительно — Паша. Младшая была Настя. Похоже, что это она. Была еще третья, старшая, но имя ее я не помню. Вот, блин, засада!»
— Вы к кому? — по-федотовски хмурясь, пропищала пигалица.
А была, не была, авось угадаю:
— К тебе Настёна, к тебе! Прямиком из Америки, — судя по ответной реакции, Борис не ошибся. — А ну-ка, держи конфеты.
Испуганное: «Ой, мамочки!» сменилось полным восторгом. Ручонки еще только тянулись к заветной коробке, а егоза уже всем тельцем повернулась к дверям, чтоб завопить:
— Мамочка, тятя! Ко мне приехал дядя из соседней Америки!
В деревенской жизни приезд самого дальнего родственника событие чрезвычайное. Будь он хоть трижды американец. Внука деда Михайлы встретили приветливо, хлебосольно и, конечно же, с любопытством. В этом времени чтили родную кровь. Отголоски той давней культуры, Федотов всегда ощущал со стороны своей подмосковной родни.
Для солидности, он предъявил паспорт, бумаги из клементьевского храма. Как полагается, выложил подарки. Прабабушка, Елизавета Васильевна, еще молодая, смешливая женщина, не скрывала своего восхищения фарфоровой столовой посудой. Сорокалетний прадед, Гаврило Матвеевич, получил новую упряжь. А плотницкий инструмент из крупповской стали, достался прапрадеду, Матвею Платоновичу.
Весть об «американце» разнеслась без всякого радио. От двоюродных и троюродных родственников, в избе стало не протолкнуться. Благо, что по совету стряпчего, подарков было взято с большим запасом. Кому платочек, кому набор стеклянных стопочек. Здесь даже обычное стекло почиталось за признак достатка.
Явился и батюшка местной церквушки, тоже родственник Федотова. При служителе культа Борис провел «генетический анализ», продемонстрировав полную идентичность своего и Иванова родимых пятен.
Если до этого у кого-то и были сомнения, то теперь они начисто испарились. А двенадцатилетний дед не отходил ни на шаг от своего сорокапятилетнего внука. Вот только забрать Ивана с собой так сразу не получилось. В принципе, все соглашались, что дядька-американец прав, что мальчика надо отпустить на учебу, но материнское сердце… Ситуацию разрулил отец Феофан. Он посоветовал «Лизавете» съездить с Ваней на Рождество в Москву. Убедиться на месте, что «мальчонку там никто не обидит», а там уж — по ситуации.
Уехать через день тоже не удалось. Не отпустили. Впрочем, и скучать было некогда. Днем Борис с малолетними дедами бродил по окрестностям, благо сельские работы были окончены до весны. Вникал в мелочи крестьянского быта. Как-то набрался смелости дать пару «мудрых» советов. Но тут случился полный облом: его «недюжинный» опыт дачного огородничества из далекого будущего был в этом времени неприменим — масштабы не те. Зато выяснил, что надо будет непременно прикупить. Пообщался плотнее с отцом Феофаном. Тот еще помнил разговоры дедов о Михайле Федотове. Оказывается, «предок» был еще тем забиякой. Любил помахать кулаками и не только стенка на стенку. Возиться со строптивым пассионарием, стыдить, поучать — а кому оно надо? Такого проще отдать в солдаты или продать.
Вечерами, за самоваром, Борис на равных общался с патриархами клана Федотовых, о которых в той жизни не довелось даже слышать. Семья не из бедных, но и богатой ее назвать было трудно. По классификации Сталина, классические середняки. В хозяйстве коровка, лошадка. В хлеву мягко переступали копытами пара овечек. Похрюкивал свинтус по имени «Борька», которого вот-вот должны были заколоть. Предки долго стеснялись назвать «родичу из соседней Америки» имя нежвачного парнокопытного.
Основой жизни служил семейный надел размерами с полгектара и часть общинной земли, взятой в аренду у местного барина. Того самого, у которого до реформы 1861 года Матвей Платонович числился в крепостных.
— Неужто, и в самом деле, можно разговаривать с соседней деревней? — переспросил самый старший Федотов.
Борис еще в первый вечер поведал о своем ремесле. О том, что инженер относится почти к небожителям, подмосковные селяне знали, но радио было выше их разумения.
— Не только с соседней. Вот обучу Ивана, и поставит он вам рацию в горнице. Будете с ним каждый вечер болтать.
— Ох, и до чего же ученые люди додумались! — пригладив бороду, дед Платон перекрестился, но по всему было видно, что такая перспектива его радует. Еще бы, родной внук — да инженер!
По разумению деда Платона этот статус был повыше барского.
— И сколько же этим премудростям надо учиться?
— Чтобы начать зарабатывать — это одно, а вот по серьезному, считай всю жизнь. С его хваткой, я из Ивана по-любому академика сделаю, — серьезно сказал Борис. — Вы мне, Матвей Платонович, лучше еще раз об отце и деде своем расскажите. Мне дорога каждая мелочь: какими они были, что любили, с кем ругались?
— Да нечего там особенно вспоминать. Крестьяне они. Пахали от зари до зари, и весь сказ. Своего я почти не помню, а вот дед Николай, что жил домом напротив, очень ему завидовал. Важные, говорил, у твоего деда были усы.
Так, по крупицам, Борис вытягивал воспоминания об истоках своего рода. Постепенно на его генеалогическом древе стали вырастать ветви екатерининских времен. Предки оказались обычными русскими крестьянами. Жили, растили детей, трудились с малолетства и до смерти. В лихие времена кто-то бежал на Дон, но сведений о дальнейшей судьбе вольных людей в святцах не сохранилось. Скорее всего, их и не было никогда.
Среди прочего Бориса интересовала война с Наполеоном.
— Спрашиваешь, воевали мы с Бонапартой? — Матвей Платонович, привычным жестом, пригладил свою роскошную бороду. — Да разве крестьянину против наполеонова войска сдюжить? Вот когда супостат отступал, батюшка мой, царствие ему небесное, немного пошуровал. Что было, то было. Да только не любил он об том вспоминать.
Матвей Платонович рассказывал, а Борис вспоминал, как записывал воспоминания его тети Маши о днях оккупации. В этих краях немец простоял недолго, всего два месяца. Дед Иван с приближением фашистов погнал колхозное стадо в Иваново, а вернулся только к маю. В самой большой избе обосновался немецкий штаб, вот и пришлось двенадцатилетней девчушке ежедневно таскать с колодца по двадцать восемь ведер воды.
Глава 3
Вновь Питер и вновь советник Соколов
Обратный путь выдался по-настоящему осенним. Порывистый ветер швырял в лицо мокрые листья вперемежку с каплями дождя, зато отдохнувшая лошадка бежала резво. Размышления о предках постепенно сменились воспоминанием о последнем разговоре с Димоном.
— Давно хотел тебя спросить, кто такой Горбачев?
— Дурак!
В тот момент определение вырвалось резко и неожиданно для самого Бориса, с оттенком презрения.
Когда для анализа не хватает фактов, предмет интереса временно забывается, но в определенный момент, чертиком из табакерки, подсознание выдает резюме. Не факт, что оно однозначно верное, но, в принципе, доверять ему можно.
При «коронации» Михаила Сергеевича, Федотову было двадцать пять лет, меньше чем сейчас Звереву. К политическим баталиям он тогда относился более чем прохладно. Интерес появился ближе к кульминации системного кризиса Союза, но и тогда сказать, что Борис горел политикой, было бы большим преувеличением. Между тем штришков к портрету личности Горбачева накопилось изрядно. Так отчего бы не обобщить, тем более, что Димону был обещан ответ.
Припомнился, брызжущий энергией и уверенностью, взгляд новоиспеченного генсека. Казалось, сейчас он сотворит нечто глобальное, и всё проснутся в шоколаде. Для одних шоколад представлялся изобилием колбасы. Другим виделось пробуждение, пребывающего в летаргии, гиганта. Гигант должен был расправить плечи. Матюгнувшись, встряхнуться и, поплевав на руки, наконец-то начать пахать на пределе своих сил. Что характерно, людей, желающих «пахать» было до четверти от всего трудоспособного населения.
В то время Федотову многое было непонятно. Но шли годы и перед его внутренним взором, словно изображение на черно-белой фотобумаге стала проявляться историческая драма. Горбачев говорил. Пусть не всегда грамотно, но под его словами многие готовы были подписаться. Говорил, говорил, но ничего радикального в стране не происходило, и с какого-то момента на лице генсека замелькала гримаса недоумения: «Как же так, я же им указал путь, а они?»
А «они», если брать людей, не имеющих опыта реального управления, то же не понимали, что для реформирования гигантской страны, отдельных постановлений и законов мало. Без обозначенной цели, без четких ориентиров на каждом этапе, реформа была обречена.
Позже выяснилось: не понимал этого и товарищ Горбачев. Судя по результату, он ни ухом, ни рылом не смыслил в реакциях систем. Поэтому, когда на его безграмотные действия экономика и общественные движения откликнулись в строгом соответствии с законами природы, главный коммунист страны посчитал, что во всех его неудачах виновата система управления, в том числе, возглавляемая им партия.
В принципе генсек был прав. Проблема действительно была и в системе управления, и в партии коммунистов, как в части этой системы. Как бы поступил на его месте человек разумный? Выяснив причину, он стал бы исправлять ошибки, корректируя свои действия по экономическим и социальным показателям.
Но не таков оказался наш комбайнер. Изматывающий труд управленца показался ему недостойным его величия, ведь из кабины «его комбайна» видны перспективы простым смертным неведомые. В итоге не по-детски обидевшись, «великий гуманист» пошел по проторенной дорожке: «ломать — не строить». Сдулся же Мишаня, примерно, к 1988-му году. Это ознаменовалось постановлением о порядке избрания советов трудовых коллективов и бредовыми выборами директоров. Потом генсек и вовсе сбрендил. Чего только стоило его новое мЫшление и прочая галиматья. Кстати, как всегда безобразно сформулированная, с массой речевых ошибок.
Дойдя в своих рассуждениях до этого момента Федотов вынужден был прерваться — ожившая в его душе, жаба потребовала дани:
Поделиться книгой: