Помоги проекту - поделись книгой:
Состав постепенно меняется, одни уходили, другие приходили. Ушел и его сослуживец, а Шульгин остался. Здесь он нашел отдушину от превратностей своей не самой почетной службы. Что его держало? Само собой бойцовская подготовка, а еще атмосфера. Отчужденность вскоре сменилось ровным отношением, а чуть позже уважением. Нет, кое-кто, конечно, еще продолжал коситься, но самые уважаемые борцы были на стороне офицера.
В те же сроки изменился и состав. Незаметно ушли недалекие парни с московских окраин и дворовая шпана. Им на смену пришли такие же молодые рабочие, но их взгляд! У всех осмысленный, внимательный. Странно, никого не гнали, но чернь ушла, а назвать таковой новичков язык не поворачивался.
Незаметно испарился жеребячий восторг по поводу и без, столь характерный для людей «из народа». Да что там из народа, даже в его гимназии таких жеребцов была добрая половина. Эти же все, как один сосредоточенно-спокойные.
Только познакомившись с тестами Дмитрия Павловича, он понял направленность отбора — тренеру требовались крепкие мужчины, с устойчивой психикой, но зачем? Ответа не было, как не было ответа и на вопрос, куда делся отсев, ведь среди них были вполне приличные борцы.
Время в дороге летит незаметно. Вот уже и предместья. Все чаще и чаще мимо проплывают деревушки. Вскоре они сольются воедино, с этого момента начнется городская черта. У этой невидимой линии в сознании исподволь всплыла мелодия, ей вторили стихи, образующие небесную ткань, зовущие к подвигу и врачующие душевные раны.
По возвращении из Санкт-Петербурга, Зверев собрал узкий круг, куда вошел и поручик. Обсудив направление усилий после отъезда части тренерского состава, Зверев взял в руки гитару. Латиноамериканские ритмы вскоре сменились русскими песнями, но как же они были необычны!
Стихотворные мелодии сменяли одна другую. Одни совсем простенькие, другие с глубоким философским подтекстом, но все они объединены нездешней ритмикой и непривычным стилем. Собравшиеся слушали затаив дыхание, лишь трое закрыв глаза нашептывали знакомое. Шульгин уже знал, что тренер иногда дает такие концерты, но слышал впервые. Глядя на охватившую всех печаль он вдруг почувствовал с ними единение. И таких он когда-то называл чернью?
С того вечера в памяти сохранились «Кавалергарды» и песня о смоленской дороге.
Невольно возникало недоумение, как в забытой богом южной стране, могли помнить об истинно русской дороге?
«Что я еще упустил?»
Собственная мысль удивила, ведь он не на службе и упускать ему нечего. Сам собой родился вывод — в нем проснулся профессионал. Об этом его предупреждали.
«Дознаватель из меня, конечно, не бог весть какой, но прав ротмистр Груздев — рано или поздно мы начинаем искать подвох даже в собственной постели. Это наш крест, так что же меня тревожит? Может быть, знания „чилийцев“? Бесспорно, люди они образованные. Более того, разнопланово образованные. Даже Владимир Ильич, в котором за версту видно ученого, рассуждал о каких-то непостижимых тонкостях моторов авто».
Однажды в тренерской, Шульгин присутствовал при разговоре переселенцев об автомобилях. К нему даже обратились с вопросами, но, увы, ответить ему было нечего. Шульгин не поленился расспросить знакомого инженера-механика, но и тот ничем ему не помог, ибо о карбюраторе знал лишь то, что это какая-то часть мотора.
Мысль Шульгина вновь вернулась к клубным делам. Построения борцов, команды и дисциплина, вот что разительно изменилось со сменой состава. Теперь перед началом тренировки звучало раскатистое: «Борцы, в одну шеренгу, стано-вись»! Далее, как положено, равняйсь, смирно, равнение на средину и доклады командиров групп. Команды исполняются без суеты, но четко. Вводные слушались внимательно, подчинение беспрекословное. Такого не было даже в училище. Все радовало душу офицера.
Сейчас же сам собой созрел вопрос, а зачем он каждый раз докладывал: «Господин тренер, вторая группа построена, заболевших нет, готовы в проведению занятия. Командир второй группы борцов „Славянской борьбы“, Шульгин».
Конечно, ему, офицеру Российской армии, приятно вновь окунутся в свой мир, но зачем это нужно Звереву?
Впрочем, а почему бы Дмитрию Павловичу не ностальгировать по службе? — о том, что Зверев служил и служил отнюдь не рядовым, Шульгин не сомневался. «Офицерская косточка» из морпеха, что называется, выпирала. Другое дело, где он служил? Но с такими вопросами поручик не лез. Если тренер сам не говорил, то так и должно быть, а случайно оброненное Федотовым обращение «морпех» только подтвердило подозрения Шульгина.
«А может, зря я лезу в чужой монастырь? Никто из борцов, даже не заикается о политике. Что-что, а неприязнь к режиму я бы непременно почувствовал. Они действительно равнодушны. Все, как один! — эта мысль успокоила и одновременно обескураживала. Как такое могло быть, коль скоро в любом салоне, в любом трактире все только и говорят о последних российских событиях!? — на мгновенье сердце заполонила ревность, ведь даже в училище он не видел такого безграничного доверия к командованию. — И все же любопытно, какими приемами достигается такое положение дел?»
Глава 2
Политика и предки
— Господа, сегодня к раковому супу с расстегаями осмелюсь предложить жульен из свежих грибков, и те, по правде сказать, только чудом сохранились в леднике. Теперь до будущего лета будем готовить из сушеных, — в малом зале ресторана «Три медведя», посетителей обслуживал метрдотель, высокий сухопарый мужчина, с роскошными бакенбардами и умными серыми глазами.
— А что рекомендуете из вин? — последнее время Федотов стал прислушиваться к подобным советам.
— Наш сомелье предлагает итальянское Dolcetto, урожая 1893 года, любимое вино Napoleone Buonaparte, господа.
— Ну, если самого Buonaparte, то мы завсегда согласные, — Димон любил подразнивать этого неплохого, в общем-то, человека.
— Эх, молодой человек, молодой человек, — укоризненно покачал головой служитель демона чревоугодия. Точно так же он говорил и вчера, и позавчера, никогда не переступая ту грань, за которой начиналось хотя бы толика неуважения к клиенту.
За удобное расположение и приличную кухню переселенцы давно облюбовали это заведение. В последние полгода они пару раз встретили здесь Семен Семеновича, но взаимного знакомства никак не обозначили, кроме, может быть, искоса брошенного взгляда. А вот будущий нарком внешней торговли СССР им не встречался. Мишенин припомнил, что Красин был электриком. В этом времени приличные инженеры на Руси были наперечет, поэтому Федотов без труда выяснил, что еще недавно Красин заправлял в Баку строительством электростанции «Электросила», а сейчас работает где-то под Москвой.
Мимоходом отметив место рождение символа советской энергетики, переселенец посетовал на отсутствие в его команде Красина. Справедливости ради надо заметить, что знакомство с Иваном Никитичем эти сожаления быстро рассеяли: два революционера в одной конторе явный перебор. Проще раздать деньги нуждающимся.
Обеденное время только приближалось, и в малом зале было малолюдно. В углу сидело четверо господ, всегда обедающих в это время. За столиком у окна пара чиновников в парадном платье отмечала известный лишь им успех. Высокие воротнички, сияющие звезды наград, все помпезно и значимо, но что-то неуловимое говорило о провинциальности звездоносителей.
С первого этажа доносились негромкие звуки рояля. В эти часы всегда исполнялись сочинение Петра Ильича, вот и сейчас звучали «Времена года». Своим «обеденным репертуаром» этот ресторан заметно отличался от подобных заведений первопрестольной. Прислушавшись, Дмитрий Павлович привычно уже выделил чуть фальшивящую ля диез второй октавы.
— Козлы, вторую неделю настройщика не могут вызвать, — и тут же без перехода продолжил. — Ко всему привык, даже к этим, Зверев кивнул на «звездных» провинциалов, — но то, что можно поговорить с друзьями Чайковского, в голове не укладывается.
— А помнишь, как нас корежило от блеска всех этих побрякушек?
— Эт точно. Было дело, я сейчас будто так и должно быть. Знаешь, а я привык к здешней жизни.
— Аналогично.
Помолчали.
— Сaballero Зверев, а как идет подготовка кадров?
— Учишь испанский?
— Угу, — в голосе Федотова прозвучало уныние.
— Я тоже учил, но ученье свет, а неученых тьма.
— И все же, как с кадрами?
— Нормально. В отделении Шульгина я собрал будущих снайперов. Официально их готовят, на инструкторов срешара.
— Не опасаешься?
— Шульгина? А что его опасаться. Он как раз подтвердит нашу аполитичность. Ты же сам ввел запрет на это дело. Двоим за болтовню объявлен бан на три месяца, третьего выпер. Остальные все поняли, а снайперы…, да они пока и сами не знают о своем снайперском будущем.
— Хорошо, но зачем тебе вообще нужен Шульгин, не лучше нанять отставного военного?
— Не все так просто. Армия сильна дисциплиной, а снайпер, в этом смысле, вообще особый тип. Прикажут отстрелить пятку — отстрелит. В последний миг прикажут отставить — тут же закемарит. Понимаешь, правильному подчинению обучит не всякий офицер, в этом деле нужен талант, а у Шульгина этого не отнять. Пройдет год-другой, тогда и решим.
— Как сам-то считаешь, Виктору уже поручили разработку нашего клуба?
— По этому делу я тут кое-что нарыл. Дык вот, третье отделение иногда копает против отдельных владельцев, но предприятия они не трогают. Прикусить владельца могут, но капитал отжимать не принято. Кстати, забыл сказать, в этом времени никакому жандарму и в голову не придет поинтересоваться, откуда твои знания радиодела, но каждый «Шульгин» должен стучать об неблагонадежных. И еще, Старый, тут понимаешь, какое дело, одним словом наш Никитич в конкретной разработке.
— Ни хрена себе чепчики вязали наши бабушки! Инфа откуда?
— Шульгин вчера проболтался.
— Проболтался или дал знать?
— А вот это как раз вопрос. Психика пациента, Степаныч, порою выкидывает такие фортеля, что и с пол-литрой не разберешься. Скорее всего, у Шульгина сработало подсознание.
— Угу, жандарм, значит, сгодился, — пальцы Федотов пробарабанили по столу. — И что думаешь делать?
— А что тут думать, Виноградов тебе нужен?
— Нужен. Инженер в нем не без божьей искры.
— Тогда прячем его на нашей Рублевской базе, потом козьими тропами в Цюрих.
— И то верно, заодно займется проектированием научного городка.
После памятного разговора с профессором Поповым о создании подмосковного научного центра с заводом, дело с мертвой точки едва начало сдвигаться. Мечты Федотова уперлись в проблему отдаленности от промышленного и культурного центра. В конце XX века сев за руль легковухи, клиент за час добирался от Рублево до центра столицы, здесь же на это уходил день. Кроме того, если в Москве был худо-бедно подготовленный рабочий класс, то в окружающих селах можно было найти разве что классного конюха. Между тем и совсем отказываться от замысла не стоило. В итоге созрело предложение разместить рядом со стрешаровской базой научный центр с небольшими мастерскими. Пока все по минимуму, а основное производство оставить в Москве. Резонов было много. Инженеры и ученые получали прекрасные условия жизни и работы. Удачно решался вопрос охраны и сохранности секретов.
— Ну что же, как говорил генсек Хрущ: «Цели определены, задачи поставлены, за работу, товарищи!».
— А разве это не Ленин?
— Есть много, сaballero Зверев, чего нам и не снилось, а Никитич в какой партии отирается?
— Да черт его знает. Все они тут, то эсеры, то эсдеки. Без проблем переходят из партии в партию, а у нашего mudakав голове еще те тараканы.
Переселенцам, привыкшим к жесткому делению на коммунистов, жириновцев или «медведей» с прочими либералами, постепенно открывались местные реалии.
На низовом уровне близкие по духу борцы с самодержавием друг с другом не скандалили. У одного «пионерского костра» частенько сиживали социалисты-революционеры и социал-демократы. В другом «пионерлагере» банкеты проводили кадеты в обнимку с октябристами и земцами. Спорили, конечно, но в меру, без фанатизма и мордобоя. Салон богатых людей Москвы вчера мог принимать Милюкова с Аникиным, а сегодня двадцатишестилетнего Льва Давидовича Бронштейна.
Иначе обстояло дело в эмиграции. Скрывшись от преследования охранки, партийные лидеры даже в пределах одной партии отчаянно грызлись между собой по любому, самому малосущественному теоретическому положению. Что уж тут говорить о диспутах между различными партиями. Все это отчаянно вредило делу революции. По понятным причинам съезды запрещенных партий проводились за границей империи. Представители низовых комитетов, с большим риском собирались на эти мероприятия. Им, ведущим реальную борьбу в условиях подполья, позарез были нужны четкие инструкции, дающие конкретную цель и способы ее достижения. Вместо этого на них обрушивались споры о трактовке того или иного положения программы партии. Наставления они, конечно, получали, но их качество оставляло желать лучшего. Приезжающие из России революционеры-практики едко называли эмигрантов теоретиками и литераторами, коих в эмиграции действительно было подавляющее большинство.
В целом эсеры и социал-демократы друг друга поддерживали, но вот кассы и «окна» на границах у каждой партии били свои.
— Дима, я попробую выйти на социалистов, а ты поищи контакт с эсерами. Нужны надежные «окна» на границе.
— Заметано, найду и срезу переправлю Никитича.
— Планируешь сам?
— А ты бы доверил это сокровище незнакомым людям?
— М-да, проблемка, блин.
— Старый, а по поводу НАШИХ дел, ты что-нибудь надумал? — интонацией Зверев очертил круг интересов.
— Ну, ты, Зверев, загнул! Когда?
— Да понимаю я, но кушать очень хочется, — уныло ответил Зверев анекдотом о голодных китайцах.
В некотором смысле он действительно был голоден. Активной натуре Дмитрия Павловича не хватало бурной деятельности, сопряженной с выбросом адреналина. По пути из Питера два «заговорщика» всерьез обсуждали способы изменения истории России. Нет, они не сошли с ума и поначалу вполне корректно рассматривали варианты воздействия, но каждый давал непрогнозируемый результат. Переселенцам явно не хватало знаний и… денег. В конце концов, изрядно набравшись, ибо кто же на сухую станет решать мировые проблемы, друзья совсем раскрепостились, и фантазия полилась, что тебе Ниагарский водопад. Где-то ближе к концу «конференции», Димон выдал гениальное предложение — к маю-июню семнадцатого года нацепить на шею Корнилову с компанией белогвардейских генералов радио-ошейники и принудить их пойти на вооруженный мятеж. При этом назначенные диктаторы должны были следовать директивам некоего тайного общества, во главе которого Зверев естественно видел себя с Федотовым. Первейшей задачей диктатуры было доведение господина Кайзера до суицида, после чего приведение к руководству державой товарища Сталина. Так сказать, новый вариант программы минимум и максимум.
На эту эскападу Федотов пустился в нудные рассуждения о методах кодирования. Из его словоблудия вытекало, что без полупроводников миниатюрную аппаратуру с серьезным кодированием им не получить и они рискуют обезглавить штаб.
— Представляешь, ушла в эфир радиограмма, обычная, без всякого спец кода и все наши мужики лишились черепушек. Нам такое надо? — Федотов и не заметил, как лютых противников советской власти переиначил в «своих мужиков». Знали бы они об этом.
К счастью, даже напрочь отравленные алкоголем мозги, дали обоим переселенцам мудрый совет — друзья, а не пойти ли вам в койку? Друзья, т. е. пьяницы, согласились, но голова на следующий день болела не по-детски. Наверное, от слишком умных мыслей.
Сейчас Борис догадывался, что конкретно терзает Зверева, но на помощь не спешил.
— Старый, об экономических волнах я читал, но ты что-то говорил о технологических укладах.
— В самом деле? — что-то такое Федотов смутно поминал.
— Я же никогда не пьянею, т. е. все помню, ну почти все, — поправился под скептическим взглядом бывший морпех.
— Странно. Неужели, я вещал об укладах? Ты понимаешь, я только однажды прочитал об этом статью, и то по диагонали.
— Ты даже что-то рисовал, да вот же, — Димон достал из кармана аккуратно сложенные листочки бумаги. — Сам же просил сохранить для истории, — в голосе явно обозначился яд.
— М-да, чудеса и только. Самое интересное, что все это похоже на рисунки из той статьи. Это конечно ерунда, но может, что и пригодится, — Федотов убрал «сохраненное для истории», — Я вот что подумал. Кондратьев доказал, что самые большие кризисы происходят при сложении нескольких минимумов коротких и средних волн. А что мешает подобные рассуждения применить к истории? Я имею в виду спрогнозировать революцию? Обрати внимание. К семнадцатому году народ вооружат до зубов, это раз. Приплюсуй пик протестов и деморализацию власти, это как бы аналоги минимумов средних и коротких волн в экономике. И что из этого следует? А то самое, что дедушка Ленин назвал: «Низы не хотят, а верхи не могут». Бац! Вот тебе и начало «Великой депрессии».
— При чем здесь Великая депрессия? — от такого поворота мысли Старого морпех ошалело замотал головой. — Депрессия, это же, блин, тридцатые годы!
— Димон, совсем нюх потерял? Мы же о большой смуте, сиречь о революции.
— Эт, так бы и сказал. Только, что же в том непонятного?
— А то, что до семнадцатого нам и рыпаться нечего.
— Так ведь вроде так и решили.
— Решили, решили, — проворчал Федотов, раздосадованный, что его гениальности опять не заметили, — зато теперь мы вооружены самой передовой в мире теорией.
— А Сталин?
Имя кумира прозвучало с вызовом, а Димон выглядел молодым бычком, рискнувшим дать бой за рогатую подружку.
— Не рано?
Ответ прозвучал подчеркнуто жестко:
— На рано! Сталин это личность!
«Черт побери, да какая цеце тебя укусила, — Борис давно подметил отношение товарища к Иосифу Виссарионовичу, но фанатизмом морпех не отличался. — Думаем. Поза, упрямо сдвинутые брови. Блин, да ведь это заявка на лидерство. Конечно, можно спустить на тормозах, но оно нам надо?»
— Личность, личность, — тоскливо протянул Борис. — Димон, да он сейчас младше тебя, а ты говоришь личность. Ты к своим двадцати семи отслужил, побывал в бандитах и получил высшее образование. Может даже успел сделать что-то доброе, а стал ты личностью? Стал, конечно, но не вселенского же масштаба. Так с чего ты взял, что Сталин сейчас это тот Сталин, который подмял под себя полмира? Даже к концу гражданской войны он, по большому счету, никто и звали его никак. Сталиным он стал к сороковым годам, пройдя дикую драку по превращению СССР в мировую державу. А если теперь многое пойдет не так, как сложилось тогда? Ты же психолог, тебе ли не знать, что при изменившихся условиях его характер, может оказаться не оптимальными под новую задачу, и это еще мягко сказано! Личность, говоришь, а ты читал его работы, а анализировал решения, или, как всегда искурил букварь на двоих? А ну-ка напомни дату его рождения!
— Ну, эт…
— Не перебивай! — Борис жестом остановил, пытавшегося что-то вставить морпеха. — Димон, ты чем думал, начав этот разговор в кабаке?
Поделиться книгой: