Помоги проекту - поделись книгой:
«Работал на пулемёте» — красиво сказано! По-писательски. По-военному. И вообще понятно, что это писал солдат — масштаб роты, остатков батальона, то есть то, что сам видел и знал. А ведь тот бой, что, разумеется, было тогда неведомо рядовому Абрамову, сыграл важную роль в обороне Ленинграда.
«24 сентября сорвалась попытка гитлеровцев прорваться к Ораниенбауму. Они рассчитывали, что, захватив и отрезав Кронштадт, смогут ликвидировать эту важную военно-морскую базу. Но совместными усилиями пехотинцев, подразделений моряков и артиллерии фортов и кораблей Краснознамённого Балтийского флота наступление врага на этом участке было остановлено»{58}.
А враг (есть такой хороший «штамп» — в бессильной злобе) — продолжал рваться к Ленинграду, Кронштадту, Ораниенбауму. На счету у защитников «Невской твердыни» был воистину каждый штык, поэтому уже 18 ноября, в тот самый день, когда он вышел из госпиталя, Абрамов вновь оказался на передовой.
Обратимся опять к его отчёту:
«С 18 ноября по 28 ноября 1941 года снова участвовал в боях с немцами на том же Ленинградском фронте рядовым 1-го ударного батальона 225-го стрелкового полка 70-й стрелковой дивизии (командир дивизии — полковник Виноградов).
28 ноября утром при наступлении полка (названия роты не знаю, ибо в бой вступили перед утром прямо с марша) я был вторично тяжело ранен. Разрывной пулей у меня пробило обе ноги в верхней области бёдер»{59}.
Но тут, пожалуй, многое перепутано: 225-й стрелковый полк входил в состав 23-й стрелковой дивизии, которая в ту пору дралась где-то в районе Демянска. В состав 70-й дивизии, которой тогда ещё не командовал полковник Виноградов, входил 252-й стрелковый полк, и к 20-м числам ноября это соединение, прекратив бесплодные атаки на мощные гитлеровские укрепления по западному берегу реки Тосны, вновь заняло рубеж Пулково — Большое Кузьмино. Однако понятно, что боец, отвоевавший десять дней, вряд ли сохранил в памяти наименование воинских частей и их командиров, равно как и географические названия… Как мы когда-то шутили в военном училище на занятиях по тактике, это сейчас указывается направление по карте, типа «роща Круглая», «деревня Серово», а в бою всё будет проще: «Сарай видишь? На него и…». Наступай, в общем, в том самом направлении! Действительно, чего задурять себе голову какими-то названиями?
В результате тяжёлого ранения Абрамов возвратился в Ленинград, в университет, — но на исторический факультет, превращённый в госпиталь. Хотя ЛГУ продолжал функционировать и по своему прямому назначению. В известной нам книге Абрама Бурова есть информация, датированная 2 декабря 1941 года — как раз тем временем, когда наш герой вновь оказался в стенах университета:
«…Несмотря на бомбёжки и артиллерийский обстрел, от которого в городе
Можно понять, что Ленинград не просто выживал, но жил и сражался.
В университетской аудитории — вернее, в палате — Абрамов находился до начала февраля 1942 года, практически всю первую блокадную зиму, самую трудную, самую жуткую, самую лютую. Потом были смертельно опасный переезд по льду Ладожского озера и эвакогоспиталь в городе Соколе Вологодской области, неподалёку от областного центра, где Фёдор оставался до 10 апреля. По выписке он получил трёхмесячный отпуск и отправился в родные края, в село Карпогоры, где оканчивал десятилетку. В эту свою школу Абрамов пришёл теперь в качестве учителя. Пусть на три месяца, но всё же, — учителя были очень нужны…
Однако были нужны и солдаты. По окончании отпуска, 27 июля 1942 года, он становится заместителем политрука роты в 33-м запасном стрелковом полку Архангельского военного округа. На свои петлицы Фёдор прикрепил четыре треугольника, как у старшины, на рукава гимнастёрки — комиссарскую звезду; его обязанностью стало проводить партийно-политическую и воспитательную работу во взводе. Для недоучившегося студента-гуманитария, да ещё и обстрелянного воина — задача не самая сложная. Но в октябре того же года институт комиссаров в Красной армии был упразднён, и с 1 февраля 1943 года Фёдор Абрамов, переименованный в старшего сержанта, становится помощником командира взвода в Архангельском военно-пулеметном училище.
В подавляющем своём большинстве курсантами училища были вчерашние старшеклассники 17–18 лет, так что на их фоне 23-летний старший сержант с медалью «За оборону Ленинграда» (в те времена командование на награды было весьма скупо) и двумя нашивками за ранения смотрелся очень солидно и, безусловно, пользовался непререкаемым авторитетом. Вполне возможно, что и не все преподаватели и командиры имели такой боевой опыт, как он, — если вообще имели. Была же такая практика, что лучших выпускников оставляют в училище.
А он, судя по приведённой ниже характеристике, был именно из самых-самых:
«Абрамов Ф. А., находясь в Архангельском военно-пулемётном училище, показал себя только с лучшей стороны. С первых же дней пребывания в роте Абрамов проводил большую политико-воспитательную работу. Он, как комсомолец, был выделен взводным агитатором. Его беседы и лекции пользовались большим авторитетом среди личного состава роты, как одного из лучших мастеров слова… Дисциплинирован, выдержан, комсомольские поручения выполняет аккуратно и добросовестно. Взысканий не имел. Являлся одним из лучших командиров. Морально выдержан, политически устойчив»{61}.
Можно полагать, что Абрамову «светила» перспектива до конца войны воспитывать будущих командиров, писать рапорта с просьбой отправить на фронт и получать в ответ неизменное: «А кто молодёжь учить будет?» Но тут своё веское слово сказала военная контрразведка. Человек с такими данными вызвал естественный интерес контрразведчиков. К тому же в это время происходило серьёзное реформирование спецслужб, и потому требовались люди — разумеется, не абы какие, не из тех, чтоб только «заполнить клетку».
Таким образом, 17 апреля 1943 года (за два дня до «официального рождения» Смерша, но мы уже будем говорить «по-современному»), старший сержант Абрамов был зачислен в отдел контрразведки «Смерш» Архангельского военного округа.
Округ этот, включавший территорию Архангельской и Вологодской областей и Коми АССР, был создан незадолго до войны, в марте 1940 года. На его территории формировались и готовились резервы и маршевое пополнение, то есть, как это трактуют военные энциклопедии, «обученные контингенты военнослужащих различных категорий, отправлявшиеся в организованном порядке из резерва в действующую армию для пополнения частей». 1 января 1945 года Архангельский округ будет переименован в Беломорский, границы его значительно расширятся, а в 1956 году он будет расформирован. Впрочем, это нас уже не интересует.
Гораздо важнее то, что по территории округа проходила Северная железная дорога, по которой к началу Великой Отечественной войны перевозилось порядка восьмидесяти пяти процентов всех грузов в стране. В войну дорога приобретала особое значение: во-первых, по ней шли грузы, доставленные в Архангельск союзными морскими конвоями по ленд-лизу; во вторых, после того, как Ленинград оказался в кольце блокады, а Петрозаводск заняли финские войска и таким образом была перерезана ведущая к Мурманску железная дорога имени Кирова, по Северной дороге пошли и грузы из главного Заполярного порта. В сентябре 1941 года была спешно достроена Сорокско-Обозёрская линия, протяжённостью в 351 километр, связавшая по берегу Белого моря, через глухомань и болота, эти два основных железнодорожных пути — дороги Северную и Кировскую. Понятно, что гитлеровцы делали всё возможное и даже невозможное, чтобы отсечь сражающуюся Россию от её северных морских портов, от союзнической поддержки.
В подтверждение сказанного — всего один эпизод того времени. 16 мая 1943 года сотрудники НКВД по Вологодской области задержали двух диверсантов-парашютистов (в документах они значились военнослужащими 391-го запасного полка Орловым и Дмитриевым). На месте приземления были обнаружены, как значилось в спецсообщении об их задержании, «15 шт. толовых шашек (по 400 граммов) и к ним 24 капсюля-детонатора, 6 шт. электровзрывателей и один прибор для электровзрывания, 3 термитные цилиндрические шашки, 9 штук взрывателей замедленного действия, бикфордов шнур и другие принадлежности для изготовления зарядов и производства взрывов. Кроме того, там же находились ампулы большого размера с зажигательной жидкостью, гранаты Ф-1 с запалами, винтовочные и револьверные патроны…»{62}.
В общем, экипировка была серьёзная — но и задержанные агенты вполне ей соответствовали. Как выяснилось, перед заброской в советский тыл они закончили специальные курсы диверсантов.
«Объектом их диверсионной деятельности должна была явиться Северная железная дорога, эшелоны с воинскими грузами на участке Вологда — Тихвин. По выполнении задания диверсанты с помощью указанных ниже документов должны были явиться в одну из частей РККА, направляемых на фронт, и перебраться обратно — на территорию, оккупированную немцами»{63}.
Задачей контрразведчиков Смерша было не дать этим и подобным людям, которых на территорию Архангельского военного округа гитлеровские спецслужбы засылали буквально «пачками», сбрасывая на парашютах или высаживая на озёра с гидросамолётов, выполнить их задания и затем оказаться в рядах воинских формирований.
Фёдор Абрамов начал службу в военной контрразведке с должности помощника оперативного оперуполномоченного, но уже в августе 1943-го был назначен следователем.
Впрочем, его карьера в Смерше могла и завершиться, буквально не начавшись. Не прослужив ещё и месяца, Фёдор, разговаривая с сослуживцами, задал вопрос о том, какой смысл имеет конспектирование приказов Верховного Главнокомандующего? Уточним для тех, кто не знает, что в Советском Союзе было воистину трепетное отношение к этому самому «конспектированию первоисточников». Ты должен был не просто прочитать или изучить какую-то работу «классиков марксизма-ленинизма» и, если есть у тебя такая необходимость, сделать соответствующие пометки, но именно законспектировать, то есть кратко записать основную суть — чтобы потом к этому конспекту никогда не возвращаться. В общем-то, это были формализм и начётничество, а сама «передовая теория», вместо того чтобы творчески развиваться, воистину каменела… Думается, что в подобном отношении к «трудам классиков» кроется одна из причин крушения советской системы: партийные идеологи, говоря по-русски, задолбали народ всеми этими формальными требованиями! Но кто-то наверху был уверен — или просто традиция сложилась такая, и никто уже ни в чём уверен не был, — что всё написанное в книгах надо ещё и непременно конспектировать в рабочих тетрадях.
Ну так вот, только начиная службу в окружном отделе контрразведки, Абрамов откровенно сказал сослуживцам, что дел и без того много — а туг сиди и переписывай приказы товарища Сталина. Какой смысл?!
Кто-то, как говорится, «стуканул» — доложил начальству. Скорее всего, и этот человек был согласен с Фёдором, но попробуй угадай, что у новичка за душой? Умный, толковый — а может, и карьерист, который решил «подставить» товарищей, чтобы потом доложить, что, мол, «не прореагировали»… Как знать?
Вот и доложили (ничего личного!), сняли груз со своих плеч, переложили на начальство. По счастью, в отделе был очень толковый руководитель — полковник, а затем и генерал-майор Илья Иванович Головлёв[53]. Думается, что и он не был большим сторонником «конспектирования первоисточников», но прекрасно знал установленные «правила игры». Можно предполагать, что он как следует «врезал» новичку tete-A-tete, то есть в личной беседе, объяснив, что не всегда следует публично оглашать свою точку зрения, после чего приказал написать «объяснительную».
Образец самого что ни на есть «верноподданнического» текста, вполне оправдывающего неосторожные слова, прилагаем:
«…приказ тов. Сталина является квинтэссенцией мысли, каждое предложение, каждое слово его заключает в себе столь много смысла, что в силу этого необходимость конспектирования приказа в принятом значении сама собой отпадает.
Я сказал далее, что приказ тов. Сталина представляет собой совокупность тезисов, дающих ключ к пониманию основных моментов текущей политики, и что каждый тезис может быть разработан в авторитетную публицистическую статью. В том же разговоре я обратил внимание собеседника на изумительную логику сталинских трудов вообще, что не всегда можно найти в речах Черчилля и Рузвельта, на сталинский язык, обладающий всеми качествами языка народного.
Что касается изучения приказа тов. Сталина лично мною, то я внимательно прочел его 4 раза и, по совету тов. Р., тщательно законспектировал.
Приказ тов. Сталина внёс ясность в мое понимание международной обстановки»{64}.
Интересно, когда это он успел читать речи сэра Уинстона Черчилля и президента Рузвельта? Ну да ладно, главное, что звучит убедительно и даже красиво! «Объяснительную» положили в «личное дело» — и вопрос был закрыт. В Смер-ше в основном служили умные люди.
Итак, уже в августе 43-го Абрамов был назначен на должность следователя. В самом ГУКР «Смерш» НКО следственной работой занимался 6-й отдел. Согласно соответствующему «Положению», «структура местных органов “Смерш” устанавливается применительно к структуре Главного управления контрразведки НКО (“Смерш”)…». В отделе контрразведки «Смерш» военного округа существовало следственное отделение. Вопреки досужим современным рассуждениям, что, мол, зловещие «смершев-цы» исключительно по своему разумению (или коварному умыслу) хватали какого-нибудь беднягу-солдатика или генерала (ненужное зачеркнуть), что-то торопливо расследовали — вернее, «шили ему дело», сами его осуждали и тут же, выйдя за угол, приводили приговор в исполнение, работа военных контрразведчиков была очень строго регламентирована.
Обратившись к тому же самому «Положению», можно узнать, что «Управление контрразведки НКО (“Смерш”) и его органы на местах имеют право:
<…> в) проводить следствие по делам арестованных с последующей передачей дел по согласованию с органами прокуратуры на рассмотрение соответствующих судебных органов или Особого совещания при Народном комиссаре внутренних дел СССР…»{65}. И далее, что очень важно:
«1. Органы “Смерш” проводят аресты военнослужащих Красной армии в следующем порядке:
а) аресты рядового и младшего начсостава — по согласованию с прокурором;
б) среднего начсостава — по согласованию с командиром и прокурором соединения, части;
в) старшего начсостава — по согласованию с военными советами и прокурором;
г) высшего начсостава — с санкции народного комиссара обороны»{66}.
То есть уличённого в измене Родине солдатушку можно было взять под стражу только по разрешению прокурора, которому ещё следовало доказать, что это — немецкий шпион, а не простой дурак и болтун. Если же нужно было арестовывать какого-то генерала, то за санкцией требовалось идти к самому товарищу Сталину, который 19 июля 1941 года был назначен наркомом обороны.
Конечно же, в правах и обязанностях сотрудников Смерша было и право «вызывать без предварительного согласования с командованием в случаях оперативной необходимости и для допросов рядовой и командно-начальствующий состав Красной армии»{67}, но ведь если что окажется не так — всё равно потом придётся объясняться с прокурором, а то и с самим Иосифом Виссарионовичем.
В общем, к вопросам организации и проведения следственных мероприятий в подразделениях Смерша относились, скажем так, весьма трепетно.
В 2013 году в газете «Культура» была опубликована беседа с ветераном органов безопасности полковником в отставке Фёдором Ивановичем Ястребовым, служившим с Фёдором Александровичем Абрамовым в ОКР «Смерш» Архангельского военного округа. Фёдор Иванович вспоминал:
«Нашей главной задачей было объективное расследование. У нас был замечательный начальник отдела — генерал Головлёв Илья Иванович, москвич, большой законник. Он настаивал, чтобы при допросах всегда присутствовал представитель военной прокуратуры. Мы никогда не допускали нарушений социалистической законности. Кстати, прокурорские работники и сами не отказывались от участия в допросах, особенно в ночное время. Потому что ночью нам давали сто граммов хлеба, кружку свежезаваренного крепкого чая и полную ложку сахара.
— Столовую? <—
— Да что вы — чайную! С сахаром было очень тяжело, да и с другими продуктами тоже. Мы снабжались по третьей категории, недоедали, были постоянно голодными…
— Вы сказали, что не нарушали социалистическую законность. А разве ночные допросы официально были разрешены?
— Речь же не идёт о ночных допросах как о средстве физического воздействия. Это были вынужденные ситуации, и только с ведома прокурора. Шёл огромный людской поток, у каждого следователя было в производстве до сорока дел. Мы сами не спали, валились с ног от усталости…»{68}.
Вот такая вот была служба.
Закономерен вопрос: откуда шёл этот самый людской поток, что на следователя могло приходиться аж по сорок дел?
«Условия, в которых работали архангельские военные контрразведчики, были чрезвычайно непростыми. Оперативная обстановка осложнялась большой территорией ответственности, близостью линии фронта, сотнями немецких диверсантов-парашютистов, стратегической важностью Северной железной дороги, поставками по ленд-лизу, разведывательной деятельностью союзников по коалиции. При этом нельзя забывать о частых воздушных налётах, страшном голоде в Архангельске, а также в воинских частях, включая Смерш и органы НКВД. Информационные сводки отдела контрразведки, направляемые в Центр, содержат сведения о злоупотреблениях, воровстве отдельных командиров, дезертирстве, случаях мародёрства в армии, необходимости принятия мер по улучшению санитарно-бытовых условий в тыловых частях, засилии в них уголовного элемента и прочем. Это тоже составляло работу военной контрразведки, будни следователя Абрамова»{69}.
Картину происходившего дополняет Фёдор Ястребов. Он так характеризует «контингент», проходивший через руки следователей:
«В основном — бандеровцы. Тех, кого ловили в ходе спецопераций на Западной Украине, для проведения следствия вывозили как можно дальше, многие попадали к нам в Архангельск. Вот характерная деталь. Наш отдел занимал двухэтажное деревянное здание, кабинеты следователей располагались на втором этаже, в принципе, невысоко от земли. Но на окнах решёток не было, а летом мы открывали окна настежь. И не было ни одной попытки побега! Вся эта публика — молодые и трусливые, они нахальные только в бандах. Да и куда убежишь с Севера?»{70}
Конечно, гораздо более серьёзным противником была вражеская агентура.
«Следователь отдела контрразведки “Смерш” Абрамов, как удалось на сегодняшний день установить по документам, из указанных 27 разведгрупп противника
Вроде бы, тыловой округ, война далеко, но дела были по-настоящему боевыми.
«26 сентября и 10 октября сего года, — указывалось в докладной записке ГУКР “Смерш” в Государственный Комитет Обороны, — в Харовском районе Вологодской области немцы сбросили с самолётов на парашютах две группы агентов-диверсантов в количестве 10 человек, прошедших специальную подготовку…
После приземления из 10 диверсантов явился добровольно с повинной 1 человек, а остальные были задержаны в результате организованного розыска, причём двое из них — диверсант Раев В.Ф. и радист Шахов К.М. — при задержании пытались оказать вооружённое сопротивление.
Обе группы диверсантов были укомплектованы из числа бывших военнослужащих Красной армии, попавших разновременно в плен к немцам. <…>
Каждая из групп имела радиостанцию, по которой они должны были сообщать немцам собранные ими разведывательные данные.
Арестованные показали, что в 4 км от м. Халахаль-ня
Перед отправлением на выполнение задания немцы предупредили разведчиков, что в их задачу входит предварительное выяснение обстановки местности и военных объектов с тем, чтобы в последующем дополнительно выбросить туда группу агентов для осуществления диверсионных актов»{72}.
Далее сообщалось, что из пяти человек, сброшенных на парашютах 16 октября, четверо сразу же прибыли с повинной в НКВД, а некто В.П. Медведев отправился в деревню Семёновскую, к местной жительнице колхознице Ульяновой, на квартире которой был задержан, а впоследствии осуждён на 15 лет.
Пришедшие с повинной диверсанты искренне желали искупить свою вину перед Родиной, а потому на допросах были предельно откровенны. В частности, они сообщили что «Цеппелин»[54], агентами которого они являлись, поставил перед ними задачу подготовиться к встрече 30 диверсантов, которые будут «работать» на железнодорожной ветке Вологда — Архангельск.
Впрочем, новость эта для контрразведчиков неожиданностью не явилась: ещё 20 сентября была перехвачена и расшифрована радиограмма, отправленная из расположенного под Псковом разведцентра в Берлин, где подробно сообщалось о готовящейся операции.
Разумеется, «смершевцы» не стали демонстрировать раскаявшимся агентам свою осведомлённость, а те с понятным энтузиазмом согласились на предложение участвовать в радиоигре, получившей условное наименование «Подрывники».
20 октября в «Цеппелин» ушла радиограмма следующего содержания:
«Приземлились благополучно. Долго собирались. Место подготовили. Ищите три костра, расположенные треугольником в условленном месте: в верховьях реки Вожега, в 20 км к юго-востоку от станции Вожега».
Прошла почти неделя ожидания. Наконец 26 числа пришло указание потушить костры и развести их вновь после получения даты прилёта самолёта. Через день сообщили, что диверсанты, вероятно, прибудут 28-го, а потому огни должны появляться ежедневно, с 20 до 21 часа. Диверсантов ждали, и не только разводившие костры бойцы 250-го конвойного полка НКВД: в районе места высадки были приведены в боевую готовность истребительные батальоны, так называемые группы содействия и даже местное население.
Однако самолет, прилетевший только 1 ноября, не долетел до костров и места «запланированной встречи». 14 парашютистов были выброшены на лес где-то между Сям-женским и Вожегодским районами Вологодской области… По счастью, возвратившиеся на родную землю диверсанты отнюдь не горели желанием подрывать рельсы Северной железной дороги: девять человек тут же отправились с повинной в НКВД, четверо были арестованы в районе станции Вожега, один диверсант при задержании застрелился.
Отметим, кстати, что этот агент, имевший документы на имя сержанта Ивана Ивановича Мартынова, к заброске в советский тыл был подготовлен плохо. За шесть куриных яиц он, не спрашивая, отдал 900 рублей (почти что месячное денежное довольствие фронтового командира роты или же две бутылки водки на «чёрном рынке») да ещё и электрический фонарик в придачу. Такая не совсем понятная щедрость вызвала у граждан естественные подозрения… Можно полагать, что и другие члены группы также были далеки от понимания советских реалий.
Вообще, насколько известно, чем хуже были дела у германской армии, тем менее качественной становилась реальная подготовка агентуры из военнопленных. Нет, агенты успешно овладевали разного рода спецдисциплинами — могли стрелять, взрывать и прочее, но очень слабо ориентировались в происходящем в СССР. Не слишком доверяя своим приспешникам, немецкие руководители старались оградить их от «советской пропаганды»: готовясь к заброске в советский тыл, курсанты разведшкол не читали советских периодических изданий, а информацию о происходящем на фронтах получали на уровне геббельсовской газеты «Volkischer Beobachter»[55]. Разумеется, в «главной партийной газете» рейха не писали о том, что Красная армия лупит вермахт на всех фронтах и немцы повсеместно отступают. В итоге, оказавшись в советском тылу, эти как бы «бойцы с передовой» не могли ответить на элементарные вопросы граждан о положении на фронте, а потому очень быстро попадали в поле зрения соответствующих органов. Что ж, когда идеология превалирует над здравым смыслом — пиши пропало!
Между прочим, в том самом самолёте было 17 диверсантов, но 15-й при прыжке застрял в люке из-за какой-то неисправности, так что, пока его вытаскивали, борт уже лёг на обратный курс. «Подрывникам» сообщили, что трое оставшихся, а также «багаж» будут досланы «при первой возможности и хорошей погоде». В ответ в «Цеппелин» было сообщено, что тех 14 человек, сброшенных непонятно куда, якобы ищут.
Только через десять дней, 11 ноября, прибыли те самые трое «отставших». Их выбросили очень точно — к кострам и дежурившим при них воинам НКВД. Естественно, диверсантов здесь же задержали. Они стояли с поднятыми руками, а с неба между тем спускались на парашютах «подарки», сброшенные с самолёта во время его второго захода: 4 пулемёта, 12 автоматов ППШ, 21 винтовка, полтонны взрывчатки, ящик противопехотных мин, 18 ящиков патронов, 46 ручных гранат РГД, радиостанция, около 400 различных бланков фиктивных документов, мастичный штамп и две гербовые печати 391-го запасного стрелкового полка, 322 тысячи рублей, фотографические карты… К тому же были ещё и большой запас продовольствия, воинское обмундирование и снаряжение.
Полученные «посылки» лучше всяких слов подтверждали, что в проводимой радиоигре однозначно выигрывает Смерш: никаких сомнений по поводу «Подрывников» у «Цеппелина» не возникало.
Однако в контрразведке прекрасно понимали, что в проводимой операции есть весьма уязвимый момент — «временной провал» от момента приземления группы до её выхода в эфир. В первом случае, как оправдались агенты, высаженные в наш тыл 16 октября, они «долго собирались». Во втором, 1 ноября, хотя группа и была сброшена не там, где нужно, но при ней оставалась рация — значит, следовало немедленно выходить на связь и сообщать о «нештатной ситуации».
Так сотрудники ОКР «Смерш» Архангельского военного округа начали вспомогательную радиоигру, получившую условное наименование «Подголосок». Насколько известно, руководить ею было поручено Фёдору Абрамову.
Кстати, в известном нам интервью полковник Ястребов этот факт отрицает — мол, Абрамов, как следователь, вряд ли мог этим заниматься. Но в спецслужбах есть правило, что каждый делает исключительно своё дело и не спрашивает коллег, чем они в данный момент заняты или занимались ранее. К тому же радиоигра «Подголосок» проводилась ещё до прихода Ястребова в отдел — он вообще мог про неё не знать. А если на следователя приходилось по сорок дел, то и оперативные сотрудники были достаточно заняты — вот и могли поручить Абрамову «непрофильную» задачу.
К тому же Фёдор Александрович был, что называется, «в теме», и вот тому подтверждение:
«В ночь на 8 октября 1943 года на территорию Мяксин-ского района Вологодской области была сброшена группа из двух диверсантов-парашютистов. В тот же день оба диверсанта явились с повинной в Мяксинский сельсовет. По исследованным архивным материалам первый подробный допрос радиста из этой группы 25 октября 1943 года осуществлял Абрамов. При этом протокол допроса, как и ряд более поздних аналогичных документов, позволяет сделать вывод о высокой компетенции Абрамова в своём деле. Протокол содержит подробнейшее описание техники шифрования, которая должна была применяться указанной группой. Необходимо отметить, что Абвером применялись чрезвычайно изощрённые системы шифрования с огромным числом условностей, постоянной сменой ключей, а для успешного проведения радиоигры требовалось детальное уяснение всех нюансов радиообмена»{73}.
Поэтому и могли поставить руководить радиоигрой человека, понимающего что к чему — вне зависимости от его должности.
«Легенда» радиоигры была разработана такая: группу основательно разбросало по лесу, поэтому пока что вместе собрались только радист и три диверсанта, которые разыскивают всех остальных, находящихся непонятно где.
«Цеппелин» откликнулся незамедлительно: «Очень рады установлению связи. В том, что вы сброшены неправильно, виноваты летчики. Будьте стойкими и осторожными. Скоро соединим вас с главной группой».
Что следовало делать в этой ситуации, когда стало ясно, что в германском «центре» поверили? Естественно, просить о помощи — мол, неизвестно куда пропали не только «боевые товарищи», но и сброшенные вслед за ними ящики с продовольствием и снаряжением. 16 ноября группа «Подголосок» получила «подарок с неба»: на четырёх парашютах им были сброшены продовольствие, оружие, боеприпасы и медикаменты…
Если три диверсанта, прибывших к «Подрывникам» 11 ноября, как бы вошли в отряд, то «Подголосок», по «легенде», долго не мог соединиться со «своими». Зато рации двух групп передавали примерно одинаковую информацию относительно движения эшелонов по Северной железной дороге, тщательно составленную соответствующими специалистами, и это дублирование создавало видимость её достоверности. В частности, после того, как «Подрывники» сообщили о совершении ими двух «диверсий» на дороге, рация «Подголоска» просто информировала «хозяев» об этих фактах: мол, произошло то-то и то-то, а кто это сделал — нам про то неведомо…
Через некоторое время «Цеппелин» помог группам соединиться — по крайней мере, это они там, в германском «центре», так считали. После «объединения» радиоигра «Подголосок» была успешно завершена.
Зато радиоигра «Подрывники» продолжалась ещё довольно долго.
Вот какую справку по этой радиоигре дал историк (и в прошлом — сотрудник) спецслужб Эдуард Прокофьевич Шарапов:
«Проводилась на территории Вологодской области в 1943–1944 годах. В результате было выведено на советскую территорию и арестовано 22 немецких агента. Кроме того, по этому каналу в разведцентр противника систематически передавались ложные сведения о передвижении воинских частей и боевой техники по Северной железной дороге. Учитывая её тогдашнее стратегическое значение в общем объёме перевозок, эта дезинформация позволила ввести немецкие штабы в заблуждение относительно намерений советского командования»{74}.
Есть версия, что именно за проведение радиоигры «Подголосок» Абрамов был награждён часами. Однако, судя по документам, награда всё-таки была дана за другое:
«27 июня 1944 года приказом начальника Отдела контрразведки “Смерш” Архангельского военного округа полковника Головлёва “за лучшие показатели в следственной работе” был награждён часами старший следователь следственного отделения контрразведки “Смерш” Архангельского военного округа лейтенант Ф.А. Абрамов»{75}.
Отметим также, что в июне 1944 года Фёдор Александрович был назначен старшим следователем следственного отделения отдела контрразведки. В общем, его карьера складывалась успешно. В коллективе он пользовался уважением и авторитетом — понятно, что было за что. Ястребов вспоминал:
«Вообще, Фёдор учил нас не рубить сплеча, стараться видеть мотивы человека, и даже если тот виноват, понимать, что степень вины может быть разная. Например, был случай: в Архангельске контрразведку заинтересовала одна очень красивая женщина с набором наград, с каким бы и мужчина в героях ходил. Оказалось, она действительно была на фронте, но её командир, испытывая к ней определённые чувства, чтобы уберечь от возможной гибели на передовой, фальсифицировал наградные документы и отправил её в тыл. Мы с Фёдором вели это дело, и он, как старший, в итоговом документе изложил всё так, чтобы ей вышло минимальное наказание»{76}.
А вот, кстати, служебная характеристика, датированная уже 11 июля 1945 года:
«Тов. Абрамов всесторонне развит, достаточно грамотен, следственно-оперативную работу любит, вкладывает в неё много ума и изобретательности.
Усидчив и настойчив. В работе объективен и требователен. Систематически работает над повышением общеобразовательного уровня и своей квалификации.
В морально-бытовом отношении выдержан. Среди оперативного состава пользуется авторитетом. Физически здоров»{77}.
Поделиться книгой: