Жена французского посла
А нам не Тани снятся и не Гали, Не поля родные, не леса. А в Сенегале, братцы, в Сенегале, Я такие видел чудеса! Ох не сла́бы, братцы, ох не сла́бы, Блеск волны, мерцание весла… Крокодилы, пальмы, баобабы, И жена французского посла. По-французски я не понимаю, А она — по-русски ни фига. Как высо́ка грудь ее нагая! Как нага высокая нога! Не нужны теперь другие бабы, Всю мне душу Африка сожгла Крокодилы, пальмы, баобабы, И жена французского посла. Дорогие братцы и сестрицы, Что такое сделалось со мной! Все один и тот же сон мне снится, Широкоэкранный и цветной. И в жару, и в стужу, и в ненастье Все сжигает душу мне дотла. А в нем — кровать распахнутая настежь, А в ней — жена французского посла. Над Канадой
Над Канадой, над Канадой Солнце низкое садится. Мне уснуть давно бы надо, Но отчего же мне не спится? Над Канадой небо сине, Меж берез дожди косые. Хоть похоже на Россию, Только все же не Россия. Нам усталость шепчет: «Грейся», И любовь заводит шашни. Дразнит нас снежок апрельский, Манит нас уют домашний. Мне снежок, как не весенний, Дом чужой — не новоселье. Хоть похоже на веселье, Только все же не веселье. У тебя сегодня слякоть, В лужах — солнечные пятна. Не спеши любовь оплакать, Подожди меня обратно. Над Канадой небо сине, Меж берез дожди косые. Хоть похоже на Россию, Только все же не Россия. Снег
Тихо по веткам шуршит снегопад. Сучья трещат на огне. В эти часы, когда все еще спят, Что вспоминается мне? Неба забытая просинь, Давние письма домой… В царстве чахоточных сосен Быстро сменяется осень Долгой полярной зимой. Снег, снег, снег, снег, Снег над палаткой кружится. Вот и кончается наш Краткий ночлег. Снег, снег, снег, снег Тихо на тундру ложится. По берегам замерзающих рек Снег, снег, снег. Над Петроградской твоей стороной Вьется веселый снежок, Вспыхнет в ресницах звездой озорной, Ляжет пушинкой у ног. Тронул задумчивый иней Кос твоих светлую прядь, И над бульварами Линий По-ленинградскому синий Вечер спустился опять. Снег, снег, снег, снег, Снег за окошком кружится. Он не коснется твоих Сомкнутых век. Снег, снег, снег, снег… Что тебе, милая, снится? Над тишиной замерзающих рек Снег, снег, снег. Долго ли сердце твое сберегу? — Ветер поет на пути. Через туманы, мороз и пургу Мне до тебя не дойти. Вспомни же, если взгрустнется, Наших стоянок огни. Вплавь и пешком — как придется, — Песня к тебе доберется Даже в нелетные дни. Снег, снег, снег, снег, Снег над тайгою кружится. Вьюга заносит следы Наших саней. Снег, снег, снег, снег… Пусть тебе нынче приснится Залитый солнцем вокзальный перрон Завтрашних дней. Февраль 1958, Ленинград А. Дольский
Баллада о дружбе
Мы у Васи в кочегарке чифирили каждый день. Я — блондин, я — парень маркий, каждый день мне мыться лень. И сказал тогда Володя: — Ты на улицу иди и умойся на природе — ведь не зря идут дожди! И ответил я Володе: — Ты подстрижен, как лопух, и одет ты не по моде, дегустатор бормотух! И вообще, в твоих галошах, а когда ты пьешь — вдвойне, ходит дядя нехороший ко второй твоей жене. В разговор тут встрял Валера — был моложе он всех нас: — Если хочешь, для примера я продам твой синий глаз. Я сказал ему: — Валера! Как подруг твоих мне жаль, что за гробом кавалера понесут свою печаль. Я башку его лопатой зацепил — и ничего. Быть Валерочке богатым — не узнали мы его. Он лежал совсем негромко, подниматься не хотел… Тут Володю слишком ломкой деревяшкой я огрел. Деревяшка поломалась. Вова взял огромный лом, зацепил меня он малость (только скрытый перелом)… Я ударился об угол, полчаса лежал без сил, тут к виску мне Вася уголь непотухший приложил, А Володю сунул в печку охладить немного чтоб, и Володино сердечко запросилось сразу в гроб. Тут Валера встал и в силе Васю шмякнул визави… А потом мы чифирили и пели песни о любви. 1975 А. Дулов
Клопы
Друзей так много в этом мире, Для друга я на всё готов. Живёт, живёт в моей квартире Семейство рыженьких клопов. Знаком мне с детства каждый клопик, И всю их дружную семью По цвету глаз и острой попе Издалека я узнаю. Я договорчик сепаратный Сумел с клопами заключить, И нашей дружбы, столь приятной, «Дезинсекталем» не разлить. Но как-то утром в полвосьмого Один в кровати в полутьме Я своего клопа родного Размазал пальцем по стене. С тех пор клопы, вай-вай-вай-вай, лютуют, Етит их весь клопиный род. И даже чёрненьких ловлю я — Клопов тропических широт. Мильён клопов в моей квартире И каждый съесть меня готов. И только в ванной и в сортире Я отдыхаю от клопов. 1959 Л. Иванова
Весеннее танго
Вот идёт по свету человек-чудак, Сам себе тихонько улыбаясь, Видно, в голове какой-нибудь пустяк, С сердцем, видно, что-нибудь не так. Приходит время, с юга птицы прилетают, Снеговые горы тают и не до сна. Приходит время, люди головы теряют, И это время называется весна. Сколько сердце валидолом не лечи, Всё равно сплошные перебои, Сколько тут ни жалуйся, ни ворчи, Не помогут лучшие врачи. Приходит время, с юга птицы прилетают, Снеговые горы тают и не до сна. Приходит время, люди головы теряют, И это время называется весна. Поезжай в Австралию без лишних слов, Там сейчас как раз в разгаре осень, На полгода ты без всяких докторов Снова будешь весел и здоров. Приходит время, с юга птицы прилетают, Снеговые горы тают и не до сна. Приходит время, люди головы теряют, И это время называется весна. Е. Калашников
О вреде пьянства на воде
Мы однажды вместе с Васей Отдыхали на турбазе. Я из Волги не вылазил, Я с утрашки долбанул. Что нам рифы, что нам мели! Отдыхали как хотели. Возмужали, загорели, Вот только Вася утонул. Через полчаса с турбазы Притащили водолаза. Разбудили, но не сразу. Он глаза открыл, икнул, И «Тройного» влил в аорту. Сразу видно — парень тертый, Спец, отличник, мастер спорта, Вот только тоже утонул. Прибежал директор базы: Не видали водолаза? Все духи украл, зараза. Всю похмелку умыкнул. Эх, найду, кричит, и в катер. И с разбегу дернул стартер. И умчался на фарватер. Где, конечно, утонул. Ставлю рубль — ставьте стольник — Здесь бермудский треугольник. За покойником покойник. Я как крикну: «Караул!». Из кустов, в одном погоне, Весь в ремнях и в самогоне Прибежал полковник Пронин. Ну, этот сразу утонул. А потом тонули ходко: Врач и повар с пьяной теткой, Рыбнадзор (тот вместе с лодкой). Ну а к вечеру вообще: Два директора завода, Все туристы с парохода, И главно, канули как в воду, Ни привета, ни вещей. К ночи сторож появился. Тот совсем не удивился Говорит — «ты че, сбесился? Глянь на Волгу — вон она. Там намедни посередку Потонула баржа с водкой. Может, сплаваем в охотку?» И нырнул… И тишина… Ю. Ким
Рыба-кит
На далёком севере Ходит рыба-кит, кит, кит, кит, А за ней на сейнере Ходят рыбаки. Ну, нет кита, ну, нет кита, Ну, нет кита не видно. Вот беда, ну, вот беда, Ну до чего ж обидно. Как-то ночкой чёрною Вышел капитан тан, тан, тан. И в трубу подзорную Ищет он кита. Нет кита, но нет кита, Но нет кита не видно, Вот беда, ну, вот беда, Ну, до чего ж обидно. Как-то юнга Дудочкин Бросил в море лот, лот, лот, лот. И на эту удочку Клюнул кашалот! Вот и кит, ну что за вид, Ну только рёбра видно, Фу, какой худой такой, Ну до чего ж обидно. Р. Киплинг
На далекой Амазонке[7]
На далекой Амазонке не бывал я никогда. Никогда туда не ходят иностранные суда. Только Дон и Магдалина — быстроходные суда, Только Дон и Магдалина ходят по морю туда. Из Ливерпульской гавани, всегда по четвергам, Суда уходят в плаванье к далеким берегам. Плывут они в Бразилию, Бразилию, Бразилию. И я хочу в Бразилию — к далеким берегам. Только Дон и Магдалина, Только Дон и Магдалина, Только Дон и Магдалина ходят по морю туда. Никогда вы не найдете в наших северных лесах Длиннохвостых ягуаров, броненосных черепах. Но в солнечной Бразилии, Бразилии моей Такое изобилие невиданных зверей. Из Ливерпульской гавани, всегда по четвергам, Суда уходят в плаванье к далеким берегам. Плывут они в Бразилию, Бразилию, Бразилию. И я хочу в Бразилию — к далеким берегам. Только Дон и Магдалина, Только Дон и Магдалина, Только Дон и Магдалина ходят по морю туда. А в солнечной Бразилии, Бразилии моей Такое изобилие невиданных зверей Увижу ли Бразилию, Бразилию, Бразилию, Увижу ли Бразилию до старости моей Из Ливерпульской гавани, всегда по четвергам, Суда уходят в плаванье к далеким берегам. Плывут они в Бразилию, Бразилию, Бразилию. И я хочу в Бразилию — к далеким берегам. Только Дон и Магдалина, Только Дон и Магдалина, Только Дон и Магдалина ходят по морю туда. Е. Клячкин
Фишка № 2
Я был мальчишка глупенький и темноту любил. Еще любил я девочек и так-то вот и жил. Мы встретились с ней вечером — она была смела: губами ли, руками ли — она меня взяла. Растаял, как конфета, я, влюбился, как дурак. Готов мою неспетую таскать я на руках. Насилу дня дождался я — и вот она пришла… Широкая и плоская, как рыба-камбала. Глаза — как две смородины, а ротик — словно щель. Ой, мама моя, Родина, ой, где моя шинель. С тех пор — к чертям романтику, знакомлюсь только днем. А если выйдет — вечером, то лишь под фонарем. Март 1962 Фишка № 5
По ночной Москве идет девчонка, каблучками «цок-цок-цок». Вдруг откуда ни возьмись сторонкой незнакомый паренек. Он ей говорит со знаньем дела: «Виноват, который час?» А она ему на это смело: «Два — двенадцать — тридцать шесть». Он ей: «Что-то я, пардон, не понял, что такое „тридцать шесть“». А она: «Да это ж телефон мой (Господи, какой балда!) Позвоните, попросите Асю, это буду лично я. Ну а вас зовут, я вижу, Вася, — в общем, познакомились». Парень осмелел: «А вы поэтов знаете ли вы стихи?» А она ему в ответ на это: «Евтушенко мой дружок». Он ей говорит: «Тогда, простите, может быть, мы в ресторан?» А она: «Вы завтра позвоните, а сейчас меня ждет муж!» 25 октября 1962 П. Коган
Бригантина
Надоело говорить и спорить И любить усталые глаза… В флибустьерском дальнем синем море Бригантина поднимает паруса… Капитан, обветренный, как скалы, Вышел в море, не дождавшись дня. На прощанье поднимай бокалы Молодого терпкого вина! Пьем за яростных, за непокорных, За презревших грошовой уют. Вьется по ветру «Веселый Роджер», Люди Флинта песенку поют. И в беде, и в радости, и в горе Только чуточку прищурь глаза, — В флибустьерском дальнем синем море Бригантина поднимает паруса. Надоело говорить и спорить И любить усталые глаза… В флибустьерском дальнем синем море Бригантина поднимает паруса… И. Кохановский
Бабье лето[8]
Клёны выкрасили город Колдовским каким-то светом. Это значит, это скоро Бабье лето, бабье лето. Что так быстро тают листья — Ничего мне не понятно… А я ловлю, как эти листья, Наши даты, наши даты. А я кручу напропалую С самой ветреной из женщин. А я давно искал такую — И не больше, и не меньше. Да только вот ругает мама, Что меня ночами нету И что я слишком часто пьяный Бабьим летом, бабьим летом. Клёны выкрасили город Колдовским каким-то светом. Это омут, ох, это омут — Бабье лето, бабье лето. Как у Волги иволга…[9]
Как у Волги иволга, Как у Волги таволга, Обожгло крапивою, Вспомнилось недавнее, Как тебя, счастливую Вел по лугу за руку, Подпевая иволге, Обрывая таволгу. Помнишь, по над берегом Наши песни затемно. Отчего ж небережно Берегли что найдено. Неужели на меже Это было найдено, И неужели нами же Это все раскрадено. Поле взмокло ливнями, Почерствело травами, Реже слышно иволгу, И завяла таволга. Это все недавнее Или все старинное, Как у Волги таволга, Как у Волги иволга. Где ж ты, лето красное, Где ж вы, ночки быстрые, Осень зреет астрами, Обсыпая листьями. Осень вновь ненастная, Да и ты неласкова, И как будто мыслями Не со мной, а с листьями. 1956 Ю. Кукин
Волшебник
Где ж ты, мой добрый волшебник? Я до сих пор не летаю. И невидимкой не стать мне, И неразменных нет денег. Лампу ты дал Алладину, Хитрость — Ходже Насреддину. Пусть не шагреневой кожи, Но дай мне что-нибудь тоже. Радости дай дай и печали, Чтобы встречал и встречали, Чтобы меня понимали И чтобы всех понимал я. Чем опечалена туча? Радость какая у листьев? Горд чем цветок? Что все значит? И отчего люди плачут? Где ж ты, мой добрый волшебник? Я до сих пор не летаю. Видишь — стою на коленях, Хоть сам придумал тебя я. Говоришь, чтоб остался я…
Говоришь, чтоб остался я, Чтоб опять не скитался я, Чтоб восходы с закатами Наблюдал из окна, А мне б дороги далёкие И маршруты нелёгкие, Да и песня в дороге мне, Словно воздух, нужна. Чтобы жить километрами, А не квадратными метрами, Холод, дождь, мошкара, жара — Не такой уж пустяк! И чтоб устать от усталости, А не от собственной старости, И грустить об оставшихся, О себе не грустя. Пусть лесною Венерою Пихта лапкой по нервам бьёт, Не на выставках — на небе Изучать колера. И чтоб таёжные запахи, А не комнаты затхлые… И не жизнь в кабаках — рукав Прожигать у костра. А ты твердишь, чтоб остался я, Чтоб опять не скитался я, Чтоб восходы с закатами Наблюдал из окна, А мне б дороги далёкие И маршруты нелёгкие, Да и песня в дороге мне, Словно воздух, нужна! 1964 — начало 1965. Город
Горы далёкие, горы туманные, горы, И улетающий, и умирающий снег. Если вы знаете — где-то есть город, город, Если вы помните — он не для всех, не для всех. Странные люди заполнили весь этот город: Мысли у них поперёк и слова поперёк, И в разговорах они признают только споры, И никуда не выходит оттуда дорог. Вместо домов у людей в этом городе небо, Руки любимых у них вместо квартир. Я никогда в этом городе не был, не был, Я всё ищу, и никак мне его не найти. Если им больно — не плачут они, а смеются, Если им весело — грустные песни поют. Женские волосы, женские волосы вьются, И неустроенность им заменяет уют. Я иногда проходил через этот город — Мне бы увидеть, а я его не замечал. И за молчанием или за разговором Шёл я по городу, выйдя и не повстречав… Поездом — нет! Поездом мне не доехать. И самолётом, тем более, не долететь. Он задрожит миражом, он откликнется эхом. И я найду, я хочу, и мне надо хотеть. Конец октября 1964, Шерегеш-Новокузнецк-Ленинград Гостиница[10]
Ах, гостиница моя, ах, гостиница! На кровать присяду я — ты подвинешься, Занавесишься ресниц занавескою… Хоть на час тебе жених — ты невестою. Занавесишься ресниц занавескою… Я на час тебе жених — ты невестою. Бабье лето, так и быть, не обидится, Всех скорее позабыть, с кем не видимся. Заиграла в жилах кровь коня троянского, Переводим мы любовь с итальянского. Наплывает слов туман, а в глазах укор, Обязательный обман — умный разговор. Сердце врёт: «Люблю, люблю!» — на истерике, Невозможно кораблю без Америки. Ничего у нас с тобой не получится. Как ты любишь голубой мукой мучиться! Видишь, я стою босой перед вечностью, Так зачем косить косой — человечностью? Коридорные шаги — злой угрозою, Было небо голубым — стало розовым… А я на краешке сижу и не подвинулся… Ах, гостиница моя, ах, гостиница! Октябрь 1965, Темиртау За туманом
Понимаешь, это странно, очень странно, Но такой уж я законченный чудак: Я гоняюсь за туманом, за туманом, И с собою мне не справиться никак. Люди сосланы делами, Люди едут за деньгами, Убегают от обиды, от тоски… А я еду, а я еду за мечтами, За туманом и за запахом тайги. Понимаешь, это просто, очень просто Для того, кто хоть однажды уходил. Ты представь, что это остро, очень остро: Горы, солнце, пихты, песни и дожди. И пусть полным-полно набиты Мне в дорогу чемоданы: Память, грусть, невозвращённые долги… А я еду, а я еду за туманом, За мечтами и за запахом тайги. 2 июня 1964 Товарный поезд «Ленинград-Шерегеш» Морская песня
Ни боли, ни досады, Прощаться мне не надо, Я — вот он весь. Да дело и не в этом, Идем, по всем приметам, В последний рейс. Маяк кровавым глазом Мигнул. Забезобразил, Завыл Норд-Вест. Качаются постели, Дешевый крест на теле И Южный Крест. Когда рукой усталой Я струны у гитары Перебирал, Я понял — в жизни прошлой, Поверь, что не нарочно, Переиграл. И счастье мое ветер Унес и не заметил — Как желтый лист. Теперь без всяких правил Я сам с собой играю Под ветра свист. Я по чужой подсказке Уже не верю в сказки, Что могут ждать. Мечу в колоду страны, Моря и океаны И города. Не спрятаться от боли Во сне и в алкоголе — С ней вечно жить. А жизнь, как волны эти, Как все на белом свете, Бежит, бежит… Ни боли, ни досады, Прощаться мне не надо, Я — вот он весь. Качаются постели, Дешевый крест на теле И Южный Крест. Лето 1980 Осенние письма
Потянуло, потянуло Холодком осенних писем, И в тайге гремящий выстрел Ранил птицу и меня. Думал, все во мне уснуло, Не важны ни боль, ни смысл… Защемило, затянуло В печь осеннего огня. Что же делать, что же делать? Постучаться в ваши двери И, как будто от убийцы, От себя себя спасать? Первым к вам войдет отчаянье, Следом я — ваш Чарли Чаплин, Жизнь, как тросточку, кручу я, Сделав грустные глаза. Невезенья, неурядиц Стал замерзшим водопадом. Мне тепла от вас не надо, Не тревожьте водопад! Только осень — листопадом, Только ты — последним взглядом. Я ж просил тебя: «Не надо», — Всё вернули мне назад. Уезжал в зеленый омут, Убегал в волшебный город, И прыжкам сквозь арки радуг Сам себя тренировал. Знал же, знал, что не поможет, Приобрел ненужной ложью Пустоту ночей бессонных И восторженных похвал. Потянуло, потянуло Холодком осенних писем, Желтых, красных, словно листья, Устилающие путь. И опять лицом в подушку — Ждать, когда исчезнут мысли, Что поделать? Надо, надо Продержаться как-нибудь… 1965 Памирский блюз
Мертвенным светом луна заливает Снежные склоны гор, Лампа в палатке мигает, и тает Тихий мужской разговор. Кто-то читает, кто-то мечтает, Я напеваю блюз. И, по-кошачьи неслышно шагая, К нам подбирается грусть. Древние горы слушают ветер, Он же стучится к нам. В мире одни мы, и сигаретным Дымом палатка полна. В памяти лица знакомых всплывают, Залов концертных огни. Я потихоньку блюз напеваю Про уходящие дни. В этом подлунном и призрачном мире Счастлив чуть-чуть, признаюсь, И на далеком пустынном Памире Я напеваю блюз. 1967 Поезд
А в тайге по утрам — туман, Дым твоих сигарет. Если хочешь сойти с ума, Лучше способа нет. Поезд, длинный смешной чудак, Знак рисуя, твердит вопрос: — Что же, что же не так, не так, Что же не удалось?.. А поезд, длинный смешной чудак, Изгибаясь, твердит вопрос: — Что же, что же не так, не так, Что же не удалось?.. Заблудилась моя печаль Между пихт и берёз, И не действует по ночам Расстоянья наркоз. Расставаясь, шептал: «Пустяк, Ведь не видишь же ты насквозь! Просто что-то не так, не так, Что-то не удалось». А поезд, длинный смешной чудак, Рад стараться, твердит вопрос: — Что же, что же не так, не так, Что же не удалось?.. Ариэлем хотел лететь — Ни любви, ни забот. Или в горы, как Алитет, Уходить каждый год. Вбей в колено тоску, кулак Удержи от ненужных слёз. Просто что-то не так, не так, Что-то не удалось. Ах, поезд, длинный смешной чудак, Как замучил меня вопрос: Что же, что же не так, не так, Что же не удалось?.. 12–17 июля 1965 Товарный поезд «Ленинград-Темиртау» Ю. Кукин, Ю. Тейх
Беда
С одним человеком случилась беда — Друзья от него отказались, Не стали его приглашать никуда, Исчезли и не появлялись. Знакомые просто забыли его, В семье уважать перестали. Он очень тоскует и нет никого, Кто спас бы его от печали. Он книжки читает, он грустно живёт, О помощи даже не просит. И я вам скажу — это каждого ждёт, Кто пить неожиданно бросит! О. Митяев
Давай с тобой поговорим
Давай с тобой поговорим, прости, не знаю как зовут. Но открывается другим, все то, что близким берегут. Ты скажешь: «Все наоборот, согласно логике вещей», Но это редкий поворот, а, может, нет его вообще. Ты помнишь, верили всерьез во все, что ветер принесет. Сейчас же хочется до слез, а вот не верится — и все. И пусть в нас будничная хмарь не утомит желанья жить. Но праздниками календарь уже не трогает души. По новому, по новому торопит кто-то жить. Но все ж дай Бог, по старому нам чем-то дорожить. Бегут колеса по степи, отстукивая степ. Гляди в окошко, не гляди, а все едино — степь. Гляди в окошко, не гляди… Ты только мне не говори про невезенье всякий вздор. И степь напрасно не брани за бесконечность и простор. Давай с тобой поговорим, быть может все еще придет… Ведь кто-то же сейчас не спит, ведь кто-то этот поезд ждет. Сквозь вечер, выкрашенный в темно-синюю пастель Несет плацкартную постель вагон, как колыбель. Сиреневый струится дым с плывущих мимо крыш… Давай с тобой поговорим. Да ты, приятель…спишь. 1987 Изгиб гитары желтой…
Изгиб гитары желтой ты обнимешь нежно, Струна осколком эха пронзит тугую высь, Качнется купол неба, большой и звездно-снежный… Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались! Как отблеск от заката, костер меж сосен пляшет. Ты что грустишь, бродяга, а ну-ка улыбнись! И кто-то очень близкий тебе тихонько скажет: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!» И все же с болью в горле мы тех сегодня вспомним, Чьи имена, как раны, на сердце запеклись. Мечтами их и песнями мы каждый шаг наполним… Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались! Изгиб гитары желтой ты обнимешь нежно, Струна осколком эха пронзит тугую высь, Качнется купол неба, большой и звездно-снежный… Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались! 1979 Соседка
Снова гость к моей соседке. Дочка спит, торшер горит. Радость на лице. По стеклу скребутся ветки, В рюмочки коньяк налит — Со свиданьицем. Вроде бы откуда Новая посуда? Но соседка этим гостем дорожит: То поправит скатерть, То вздохнет некстати, То смутится, что неострые ножи. Он — мужчина разведенный, И она разведена. Что тут говорить… Правит нами век казенный, И не их это вина — Некого винить. Тот был — первый — гордым, Правильным был, твердым. Ну да Бог ему судья, да был бы жив. Сквер листву меняет, Дочка подрастает… И пустяк, что не наточены ножи. Пахнет наволочка снегом, Где-то капает вода, Плащ в углу висит. На проспект спустилось небо И зеленая звезда Позднего такси. Далеко до Сходни, Не уйти сегодня, Он бы мог совсем остаться, да и жить. Все не так досадно, Может, жили б складно… Ах, дались мне эти чертовы ножи! Ах, как спится утром зимним! На ветру фонарь скулит — Желтая дыра. Фонарю приснились ливни — Вот теперь он и не спит, Все скрипит: пора, пора… Свет сольется в щелку, Дверь тихонько щелкнет, Лифт послушно отсчитает этажи… Снег под утро ляжет, И неплохо даже То, что в доме не наточены ножи. 1986 Ю. Мориц[11]
Резиновый ёжик
По роще калиновой, По роще осиновой На именины к щенку В шляпе малиновой Шёл ёжик резиновый С дырочкой в правом боку. Были у ёжика Зонтик от дождика, Шляпа и пара галош. Божьей коровке, Цветочной головке Ласково кланялся ёж. Здравствуйте, ёлки! На что вам иголки? Разве мы-волки вокруг? Как вам не стыдно! Это обидно, Когда ощетинился друг. Милая птица, Извольте спуститься — Вы потеряли перо. На красной аллее, Где клёны алеют, Ждёт вас находка в бюро. Небо лучистое, Облако чистое. На именины к щенку Ёжик резиновый Шёл и насвистывал Дырочкой в правом боку. Много дорожек Прошёл этот ёжик. А что подарил он дружку? Об этом он Ване Насвистывал в ванне Дырочкой в правом боку! Б. Окуджава
Антон Палыч Чехов однажды заметил…
Антон Палыч Чехов однажды заметил, Что умный любит учиться, а дурак — учить. Сколько дураков в своей жизни я встретил, Мне давно пора уже орден получить. Дураки обожают собираться в стаю, Впереди — главный во всей красе. В детстве я верил, что однажды встану, А дураков — нету! Улетели все! Ах, детские сны мои, какая ошибка, В каких облаках я по глупости витал! У природы на устах коварная улыбка, Видимо, чего-то я не рассчитал. А умный в одиночестве гуляет кругами, Он ценит одиночество превыше всего. И его так просто взять голыми руками, Скоро их повыловят всех до одного. Когда ж их всех повыловят, наступит эпоха, Которую не выдумать и не описать. С умным — хлопотно, с дураком — плохо, Нужно что-то среднее, да где ж его взять. Дураком быть выгодно, да не очень хочется, Умным очень хочется, да кончится битьем. У природы на устах коварные пророчества, Но может быть, когда-нибудь, к среднему придем. Грузинская песня
Виноградную косточку в тёплую землю зарою, И лозу поцелую, и спелые гроздья сорву, И друзей созову, на любовь своё сердце настрою, А иначе зачем на земле этой вечной живу. Собирайтесь-ка, гости мои, на моё угощенье, Говорите мне прямо в лицо, кем пред вами слыву, Царь небесный пошлёт мне прощение за прегрешенья, А иначе зачем на земле этой вечной живу. В темно-красном своём будет петь для меня моя Дали, В чёрно-белом своем преклоню перед нею главу, И заслушаюсь я, и умру от любви и печали, А иначе зачем на земле этой вечной живу. И когда заклубится закат, по углам залетая, Пусть опять и опять предо мною плывут наяву Синий буйвол и белый орел, и форель золотая, А иначе зачем на земле этой вечной живу. Дежурный по апрелю
Ах, какие удивительные ночи, Только мама моя в грусти и тревоге. Что-же ты гуляешь, мой сыночек, Одинокий, одинокий. Что-же ты гуляешь, мой сыночек, Одинокий, одинокий. Из конца в конец апреля путь держу я, Стали звезды и крупнее и добрее. Что ты, мама, это я дежурю, Я дежурный по апрелю. Мама, мама, это я дежурю, Я дежурный по апрелю. Мой сыночек, вспоминаю все, что было. Стали грустными глаза твои, сыночек. Может быть, она тебя забыла, Знать не хочет, знать не хочет? Может быть, она тебя забыла, Знать не хочет, знать не хочет? Из конца в конец апреля путь держу я, Стали звезды и крупнее и добрее. Мама, мама, это я дежурю, Я дежурный по апрелю. Мама, мама, это я дежурю, Я дежурный по апрелю. Когда воротимся мы в Портленд
В ночь, перед бурею на мачте, Горят святого Эльма свечки. Отогревают наши души За все минувшие года. Когда воротимся мы в Портленд, Мы будем кротки, как овечки. Но только в Портленд воротиться Нам не придется никогда. Что ж, если в Портленд нет возврата, Пускай несёт нас черный парус, Пусть будет сладок ром ямайский, Все остальное ерунда. Когда воротимся мы в Портленд, Ей богу, я во всем покаюсь, Да только в Портленд воротиться Нам не придется никогда. Что ж, если в Портленд нет возврата, Пускай купец помрет со страху. Ни Бог ни дьявол не помогут Ему спасти свои суда. Когда воротимся мы в Портленд Клянусь я сам взойду на плаху Да только в Портленд воротиться Нам не придется никогда. Что ж, если в Портленд нет возврата, Поделим золото, как братья. Поскольку денежки чужие Не достаются без труда. Когда воротимся мы в Портленд Мы судьям кинемся в объятья. Да только в Портленд воротиться Нам не придется никогда. Когда воротимся мы в Портленд Нас примет Родина в объятья. Да только в Портленд воротиться Не дай нам, Боже, никогда. Песня об Арбате
Ты течешь, как река, странное название. И прозрачен асфальт, как в реке вода. Ах Арбат, мой Арбат, ты мое призвание. Ты и радость моя, и моя беда. Ах Арбат, мой Арбат, ты мое призвание. Ты и радость моя, и моя беда. Пешеходы твои — люди невеликие. Каблуками стучат, по делам спешат. Ах Арбат, мой Арбат, ты моя религия. Мостовые твои подо мной лежат. Ах Арбат, мой Арбат, ты моя религия. Мостовые твои подо мной лежат. От любови твоей вовсе не излечишься, Сорок тысяч других мостовых любя. Ах Арбат, мой Арбат, ты мое отечество. Никогда до конца не пройти тебя. Ах Арбат, мой Арбат, ты мое отечество. Никогда до конца не пройти тебя. Сентиментальный марш
Надежда, я вернусь тогда, когда трубач отбой сыграет. Когда трубу к губам приблизит и острый локоть отведет. Надежда, я останусь цел, не для меня земля сырая. А для меня твои тревоги, и добрый мир твоих забот. Но если целый век пройдет, и ты надеяться устанешь, Надежда, если надо мною смерть распахнет свои крыла, Ты прикажи, пускай тогда трубач израненный привстанет, Чтобы последняя граната меня прикончить не смогла. Но если вдруг, когда-нибудь, мне уберечься не удастся, Какое б новое сраженье не покачнуло б шар земной, Я все равно паду на той, на той единственной Гражданской, И комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной. Старинная студенческая песня
Поднявший меч на наш союз Достоин будет худшей кары, И я за жизнь его тогда Не дам и ломаной гитары. Как вожделенно жаждет век Нащупать брешь у нас в цепочке… Возьмемся за руки, друзья, Возьмемся за руки, друзья, Чтоб не пропасть поодиночке. Среди совсем чужих пиров И слишком ненадежных истин, Не дожидаясь похвалы, Мы перья белые почистим. Пока безумный наш султан Сулит дорогу нам к острогу, Возьмемся за руки, друзья, Возьмемся за руки, друзья, Возьмемся за руки, ей-богу. Когда ж придет дележки час, Не нас калач ржаной поманит, И рай настанет не для нас, Зато Офелия помянет. Пока ж не грянула пора Нам отправляться понемногу, Возьмемся за руки, друзья, Возьмемся за руки, друзья, Возьмемся за руки, ей-богу. 1970 Старый король
В поход на чужую страну собирался король. Ему королева мешок сухарей насушила и старую мантию так аккуратно зашила, дала ему пачку махорки и в тряпочке соль. И руки свои королю положила на грудь, сказала ему, обласкав его взором лучистым: «Получше их бей, а не то прослывешь пацифистом, и пряников сладких отнять у врага не забудь!» И видит король — его войско стоит средь двора: пять грустных солдат, пять веселых солдат и ефрейтор. Сказал им король: «Не страшны нам ни пресса, ни ветер! Врага мы побьем и с победой придем, и ура!» И вот отгремело прощальных речей торжество. В походе король свою армию переиначил: веселых солдат интендантами сразу назначил. А грустных оставил в солдатах — авось ничего. Представьте себе, наступили победные дни. Пять грустных солдат не вернулись из схватки военной, ефрейтор, морально нестойкий, женился на пленной, но пряников целый мешок захватили они. Играйте, оркестры! Звучите, и песни, и смех! Минутной печали не стоит, друзья, предаваться: ведь грустным солдатам нет смысла в живых оставаться, и пряников, кстати, всегда не хватает на всех. 1961 А. Розенбаум
Вальс-бостон
На ковре из жёлтых листьев в платьице простом Из подаренного ветром крепдешина. Танцевала в подворотне осень вальс-бостон. Отлетал тёплый день и хрипло пел саксофон. И со всей округи люди приходили к нам, И со всех окрестных крыш слетались птицы, Танцовщице золотой захлопав крыльями… Как давно, как давно звучала музыка там. Как часто вижу я сон, мой удивительный сон, В котором осень нам танцует вальс-бостон. Там листья падают вниз, пластинки крутится диск: «Не уходи, побудь со мной, ты мой каприз». Как часто вижу я сон, мой удивительный сон, В котором осень нам танцует вальс-бостон. Опьянев от наслаждения, о годах забыв, Старый дом, давно влюблённый в свою юность, Всеми стенами качался, окна отворив, И всем тем, кто в нём жил, он это чудо дарил. А когда затихли звуки в сумраке ночном — Всё имеет свой конец, своё начало, — Загрустив, всплакнула осень маленьким дождём… Ах, как жаль этот вальс, как хорошо было в нём. Как часто вижу я сон, мой удивительный сон, В котором осень нам танцует вальс-бостон. Там листья падают вниз, пластинки крутится диск: «Не уходи, побудь со мной, ты мой каприз». Как часто вижу я сон, мой удивительный сон, В котором осень нам танцует вальс-бостон. Глухари на токовище…
Глухари на токовище бьются грудью до крови, Не на шутку расходились — быть бы живу… Так и мы когда-то жили, от зари и до зари, И влюблялись, и любили — мчались годы с той поры. Мчались годы, стёрлись клювы, раны зажили давно, Только шрамы доброй памятью остались. А рябину всю склевали да порвали на вино, Но кто помнил — прилетали на знакомое окно. Тянет осенью из леса… Дом, над крышей вьётся дым… И антоновка созрела, пожелтела… Оглянуться не успел я — друг мой Вовка стал седым, А ведь тоже, было дело, передёргивал лады. На болотах всё как прежде, крылья хлопают вдали, Всё буянят, всё расплёскивают удаль. Ну а я уже не буду — занавесочку спалил — И то вспомню, то забуду, как за птичками ходил. Глухари на токовище бьются грудью до крови, Не на шутку расходились — быть бы живу… Так и мы когда-то жили, от зари и до зари, И влюблялись, и любили — мчались годы с той поры. Извозчик
День такой хороший, И старушки крошат Хлебный мякиш сизым голубям. Отгоняя мошек, Спит гнедая лошадь, Мордой наклонившися к своим яслям. Извозчик, отвези меня, родной! Я, как ветерок, сегодня вольный. Пусть стучат копыта дробью по мостовой, Да не хлещи коня — ему же больно! Извозчик, два червонца как с куста, Если меня пьяного дождёшься. Погоди, извозчик, как я устал! Ну, когда же ты за мной вернёшься? Фаэтон открытый, Цокают копыта, Закружил мне голову жасмин. И бросает с крыши Косточки от вишен Очень неприличный гражданин. Извозчик, через дом останови, Покемарь на облучке, я быстро, Только поднимусь, скажу ей всё о любви, Чтоб потом не подойти на выстрел. Извозчик, отвези меня, родной! Я, как ветерок, сегодня вольный. Пусть стучат копыта дробью по мостовой, Да не хлещи коня — ему же больно! На Дону, на Доне…
На Дону, на Доне гулевали кони, И костров огонь им согревал бока. Звёзд на небе россыпь, а я с гнедою сросся, Стремена по росту, да, не жмёт лука. На Дону, на Доне степь в полыни тонет, Ветер тучи гонит, тучи-облака. Вольная казачка по-над речкой плачет, Видно, не иначе, любит казака. Тихие слёзы Тихому Дону, Доля казачья, служба лихая. Воды донские стали б солёны, Если б на месте век постояли. Тихие слёзы Тихому Дону, Долго не видеть матери сына. Как ни крепиться батьке седому, Слёзы тихонько сползут на щетину. На Дону, на Доне, как цветок в бутоне, Девица в полоне красоты своей. Счастью б распуститься, лепесткам раскрыться, Да одной не спится в лихолетье дней. Тихие слёзы Тихому Дону, Доля казачья, служба лихая. Воды донские стали б солёны, Если б на месте век постояли. Тихие слёзы Тихому Дону, Долго не видеть матери сына. Как ни крепиться батьке седому, Слёзы тихонько сползут на щетину. На Дону, на Доне гулевали кони, И костров огонь им согревал бока. Звёзд на небе россыпь, а я с гнедою сросся, Стремена по росту, да, не жмёт лука. Налетела грусть…
Налетела грусть, ну что ж, пойду пройдусь, Ведь мне её делить не с кем. И зеленью аллей в пухе тополей Я иду землёй Невской. Может, скажет кто, мол, климат здесь не тот, А мне нужна твоя сырость, Здесь я стал мудрей, и с городом дождей Мы мазаны одним миром. Хочу я жить среди каналов и мостов И выходить с тобой, Нева, из берегов, Хочу летать я белой чайкой по утрам И не дышать над вашим чудом, Монферран. Хочу хранить историю страны своей, Хочу открыть Михайлов замок для людей, Хочу придать домам знакомый с детства вид, Мечтаю снять леса со Спаса на Крови. Но, снимая фрак, детище Петра Гордость не швырнёт в море, День гудком зовёт Кировский завод, Он дворцам своим корень. Хочу воспеть я город свой мастеровой, Хочу успеть, покуда в силе и живой, Хочу смотреть с разбитых Пулковских высот, Как ты живёшь, врагом не сломленный народ. Налетела грусть, ну что ж, пойду пройдусь, Ведь мне её делить не с кем. И зеленью аллей в пухе тополей Я иду землёй Невской. Может, скажет кто, мол, климат здесь не тот, А мне нужна твоя сырость, Здесь я стал мудрей, и с городом дождей Мы мазаны одним миром. Хочу я жить среди каналов и мостов И выходить с тобой, Нева, из берегов, Хочу летать я белой чайкой по утрам И не дышать над вашим чудом, Монферран. Хочу хранить историю страны своей, Хочу открыть Михайлов замок для людей, Хочу придать домам знакомый с детства вид, Мечтаю снять леса со Спаса на Крови. Песня красных конников
Под зарю хорошею Скачут в поле лошади, А на конях добрых, лихих Удалые всадники мчат От Семён Михайловича, И копыта дробно стучат По ковыльной, по степи. И за Первой Конною Армией Будённого Эту песню люди споют. Не в почёте злая печаль У Семён Михайловича, Ты, удача, нас повстречай, Отыщи в лихом бою. Пой, запевала наш! Жизнь отписала нам По полной мерке годов. Пой! По трубе не плачь: Жив, не убит трубач, Ему спасибо за то. Молоды, отчаянны В стременах качаются, И остры стальные клинки. Пьяные от запаха трав, Развились чубы по ветрам, И гремит над степью «Ура!» От реки и до реки. Ох, девчата-девицы, Ну, куда ж вы денетесь! До станицы только б дойти, Развернёт гармонь в три ряда, Коль полюбишь — то не беда! Кончится война, и тогда Доиграется мотив. Пой, запевала наш! Жизнь отписала нам По полной мерке годов. Пой! По трубе не плачь: Жив, не убит трубач, Ему спасибо за то. Т. Снежина
Позови меня с собой
Снова от меня ветер злых перемен Тебя уносит, Не оставив мне даже тени взамен, И он не спросит, Может быть, хочу улететь я с тобой Желтой осенней листвой, Птицей за синей мечтой. Позови меня с собой, Я приду сквозь злые ночи. Я отправлюсь за тобой, Что бы путь мне не пророчил. Я приду туда, где ты Нарисуешь в небе солнце, Где разбитые мечты Обретают снова силу высоты. Сколько я искала тебя сквозь года В толпе прохожих. Думала, ты будешь со мной навсегда, Но ты уходишь. Ты теперь в толпе не узнаешь меня, Только, как прежде, любя, Я отпускаю тебя. Позови меня с собой, Я приду сквозь злые ночи. Я отправлюсь за тобой, Что бы путь мне не пророчил. Я приду туда, где ты Нарисуешь в небе солнце, Где разбитые мечты Обретают снова силу высоты. Каждый раз, как только спускается ночь На спящий город, Я бегу из дома бессонного прочь В тоску и холод. Я ищу среди снов безликих тебя, Но в двери нового дня Я вновь иду без тебя. Позови меня с собой, Я приду сквозь злые ночи. Я отправлюсь за тобой, Что бы путь мне не пророчил. Я приду туда, где ты Нарисуешь в небе солнце, Где разбитые мечты Обретают снова силу высоты. Городской шансон
Автор неизвестен
А в нашу гавань заходили корабли…
А в нашу гавань заходили корабли, корабли — Большие корабли из океана. В каютах веселились моряки, моряки И пили за здоровье атамана. В одной каюте шум и суета, суета — Пираты наслаждались танцем Мэри, А Мэри танцевала не спеша, не спеша И вдруг остановилася у двери. В дверях стоял наездник молодой, молодой, — Пираты называли его Гарри: «О, Мэри, я приехал за тобой, за тобой». Глаза его как молнии сверкали. «О, Гарри, Гарри, Гарри, ты не наш, ты не наш, О, Гарри, ты с другого океана. О, Гарри, мы расправимся с тобой, о Боже мой», — Раздался пьяный голос атамана. Вот в воздухе сверкнули два ножа, два ножа — Пираты затаили все дыханье. Все знали, что дерутся два вождя, два вождя, Два мастера по делу фехтованья. На палубу свалился теплый труп, теплый труп, И Мэри закричала задыхаясь: «Погиб наш атаман, застонет океан, И нашим атаманом будет Гарри!» А в нашу гавань заходили корабли, корабли — Большие корабли из океана. В каютах веселились моряки, моряки И пили на поминках атамана. Ах, не женитесь…
Ах, не женитесь, Ах, вы, не надо, Ведь холостому, холостому легче жить. А вы женитесь И убедитесь, Как всю дорогу голодными ходить. Придешь с работы — Поесть охота, А в доме, в доме ничегошеньки уж нет. Всего две ложки Гнилой картошки, А на второе, на второе винегрет. Подушек нету, Нет одеяла, Кровать железная всю ноченьку скрипит. А утром вскочишь, Чайку захочешь, А в самоваре уж давно котенок спит. Ах, не женитесь, Ах, вы, не надо, Ведь холостому, холостому легче жить. А вы женитесь И разводитесь, Тогда не будете голодными ходить. А я милого узнаю по походке
А я милого узнаю по походке, Он носит, носит брюки галифе, А шляпу он носит на панаму, Ботиночки он носит «Нариман». Зачем я Вас, мой родненький, узнала, Зачем, зачем я полюбила Вас. Раньше я ведь этого не знала, Теперь же я страдаю каждый час. Вот мальчик мой уехал, не вернётся, Уехал он, как видно, навсегда. В Москву он больше не вернётся, Оставил только карточку свою. Я милого узнаю по походке, Он носит, носит брюки брюки галифе. А шляпу, эх, он носит шляпу на панаму, Ботиночки он носит «Нариман». Бараний марш
Шагают бараны в ряд, Бьют барабаны… Кожу для них дают Сами бараны! Меня учили в школе Закону: твое — не мое! — Когда я всему научился, Я понял, что это — не все! У одних был сытный завтрак, Другие кусали кулак… Вот так я впервые усвоил Понятие: классовый враг. Потом порешило начальство: Республику создадут! — Где каждый свободен и счастлив, Тучен он или худ. Тогда голодный и бедный Очень возликовал, — Но толстопузый и сытый Тоже не унывал… Шагают бараны в ряд, Бьют барабаны… Кожу для них дают Те же бараны! Был один студент на факультете…
Был один студент на факультете, Об аспирантуре он мечтал. О квартире личной, о жене столичной. Но в аспирантуру не попал. Если не попал в аспирантуру (сдуру!), Собери свой тощий чемодан. Поцелуй мамашу, обними папашу, И бери билет на Магадан. Путь до Магадана не далекий Поезд за полгода довезет. Там сними хибару, там купи гитару, И начни сколачивать доход. Годы жизни быстро пронесутся. Седина появятся в висках. Инженером старым с толстым чемоданом Ты домой вернешься при деньгах Но друзья не встретят, как бывало, И она не выйдет на вокзал. С лейтенантом юным с полпути сбежала. Он теперь, наверно, генерал. Ты возьмешь такси до «Метрополя» Будешь пить коньяк и шпроты жрать. А когда к полночи станешь пьяным очень То начнешь студентов угощать. Будешь плакать пьяными слезами И стихи Есенина читать. Вспоминать девчонку с синими глазами Что твоей женой могла бы стать. Так не плачь ты пьяными слезами, Седины не скроешь на висках, Не прикроешь душу дорогим регланом, Молодость осталася в снегах. Была весна, весна красна…
Была весна, весна красна. Однажды вышел прогуляться я по саду, Гляжу — она, гляжу — она сидить одна, Платочек чёрный нервно комкает с досадой. Я подошёл к ней, речь завёл, и ей сказал, «Не разрешите ль мне в пару с Вами прогуляться?» Она в ответ сказала: «Нет, уйди нахал! И не мешайте мне другого дожидаться!» А соловей — «Чирик-чих-чих!» — Среди ветвей — «Чирик-чих-чих!» — Мерзавец, трелью он весёлой заливался, Всех чаровал!.. Какой нахал! Как будто тоже он ни разу не влюблялся! Вдруг — Божий страх! — стоит в кустах, Стоит огромная здоровая детина, Стоит, как пень, в плечах — сажень, В руках — огромная еловая дубина! И в тот же миг, и в тот же миг я поднял крик, По голове меня дубиной он ударил, Костюмчик снял, костюмчик снял — какой нахал! — И в чём мамаша родила, меня оставил. А соловей — «Чирих-чих-чих!» — Среди ветвей — «Чирик-чих-чих!» — Мерзавец, трелию весёлой заливался! Всех чаровал — «Чирих-чих-чих!» — какой нахал! Как будто в жизни он ни разу не влюблялся! Не стану врать: я лёг в кровать, И зарыдал я, как ребёнок после порки! С тех пор, друзья, трель соловья На нерьвы действует, как порция касторки! А соловей — «Чирик-чик-чик!» — Среди ветвей — «Чирик-чих-чих!» — Мерзавец, трелию весёлой заливался, Всех чаровал… Какой нахал! Как будто тоже он касторки обожрался! Во имя Джона…
Во имя Джона я во Вьетнаме был, Мой серый лайнер там городок бомбил, И в залп зенитки мой лайнер запылал, И я свою волну поймал — на землю передал. Под облаками наш самолет горит И вместе с нами на землю он летит, И жить осталось каких-то пять минут — Вот в цинковых коробках нас в Америку везут. Горят моторы — кругом огонь и дым, Дерутся двое, а парашют один, Дерутся двое — я все слабей, слабей, Лежу с пробитой головой у самых у дверей. Я «Вальтер» вынул и на курок нажал — Мой бортмеханик к моим ногам упал, Мой бортмеханик кричит, что это ад. Ой, мама, мама, мама, забери меня назад. Мы новобранцы, нас повезут в Ханой, Мы не избрали себе судьбы иной. Там партизаны стреляют всех подряд — Бросайте автоматы и бегите все назад! Водочка
Начинаем свой куплет мы о том, о сем. С первых слов понятно будет то, о чем поём. В бочках упакована, в бутылках расфасована «Московская» горькая — морщимся, но пьем. Эх, водочка, ведь я могу тебя совсем не пить. Водочка, ведь я могу тебя совсем забыть. Водочка, сначала выпьем, а потом нальем. Была бы водочка, а встреча будет под столом. Раз в аптеку мы зашли с приятелем вдвоем На больную голову купить пирамидон. Но аптекарь был «того», что-то бормотал И с улыбкой вежливой слабительное дал. Эх, водочка, как много людям ты приносишь бед. Водочка, порою пить тебя совсем не след. Водочка, ведь по любому поводу мы пьем. Была бы водочка, а повод мы всегда найдем. Жил завбазой водочной «Главликервино», Под паштет селедочный пил мужик сильно́. Стала база высыхать, просто стыд и срам, И от базы водочной осталось на сто грамм. Эх, водочка, как трудно первые идут сто грамм. Водочка, затем летит пол-литра пополам. Водочка, ведь не любовь к тебе, а просто флирт. Забудем водочку и перейдем на чистый спирт. Мы кончаем свой куплет, — право, очень жаль, Что куплетов больше нет, а есть одна мораль. Чтобы горя избежать, лучше надо знать: Водку всю не выпивать, на утро оставлять. Эх, водочка, как хорошо наутро трезвым быть. Водочка, как хорошо тебя совсем не пить. Водочка, но по любому поводу мы пьем. Была бы водочка, а повод мы всегда найдем. Мы кончаем свой куплет, — право, очень жаль, Что куплетов больше нет, а есть одна мораль. Чтобы горя избежать, лучше надо знать: Водку всю не выпивать, на утро оставлять. Эх, водочка, как хорошо наутро трезвым быть. Водочка, как хорошо тебя совсем не пить. Водочка, но по любому поводу мы пьем. Была бы водочка, а повод мы всегда найдем. Девушка в платье из ситца
Девушка в платье из ситца Каждую ночку мне снится, — Не разрешает мне мама твоя На тебе жениться! Знаю, за что твоя мама Так меня ненавидит, — По телевизору каждый день Она меня в джазе видит. Мне говорит твоя мама: «Как тебе только не стыдно? Весь твой оркестр сидит внизу, — Одного тебя лишь видно! Был бы ты лучше слесарь, Или какой-нибудь сварщик, В крайнем случае — милиционер, — Но только не барабанщик!» Ты передай своей маме: Сделаю всё, что хотите, — Продам установку, куплю контрабас, — Только меня любите! …Девушка в платье из ситца Ночью мне больше не снится, — Мне разрешила мама твоя, — А я — расхотел жениться… Ехали цыгане
Ехали цыгане, Цыгане с ярмарки да домой, И остановилися Под яблонькой густой. Эх, загулял, загулял, загулял Парнишка молодой, молодой, В красной рубашоночке, Хорошенький такой. Потерял он улицу, Потерял он дом свой родной, Потерял он девушку, Платочек голубой. Ехали цыгане, Цыгане с ярмарки да домой, И остановилися Под яблонькой густой. Эх, загулял, загулял, загулял Парнишка молодой, молодой, В красной рубашоночке, Хорошенький такой. Источник водки
В пещере каменной Нашли бутылку водки. И мамонт жареный Лежал на сковородке. Мало водки, мало водки, мало. И закуски тоже мало. В пещере каменной Нашли канистру водки. И буйвол жареный Лежал на сковородке. Мало водки, мало водки, мало. И закуски тоже мало. В пещере каменной Нашли бочонок водки. И бык зажаренный Лежал на сковородке. Мало водки, мало водки, мало. И закуски тоже мало. В пещере каменной Нашли цистерну водки. И гусь зажаренный Лежал на сковородке. Мало водки, мало водки, мало. И закуски тоже мало. В пещере каменной Нашли источник водки. И хвост селедочный Лежал на сковородке. Хватит водки, хватит водки, хватит. И закуски тоже хватит. Когда я пьян
Когда я пьян, а пьян всегда я, Ничто меня не устрашит. И никакая сила ада Мое блаженство не смутит. Я пью от радости и скуки, Забыв весь мир, забыв весь свет. Беру бокал я смело в руки, И горя нет, и горя нет. Я возвращался на рассвете, Всегда был весел, водку пил. И на цыганском факультете Образованье получил. Несясь на тройке, полупьяный, Я часто вспоминаю Вас. И по щеке моей румяной Слеза катится с пьяных глаз. Пускай погибну безвозвратно, Навек друзья, навек друзья. Но все ж покамест аккуратно Пить буду я, пить буду я. Но все ж до смерти аккуратно Пить буду я, пить буду я. Красотка с деревянной ногой
Задумал я, братишечки, жениться, Пошел жену себе искать — Нашел красотку молодую, Годков под восемьдесят пять. Во рту у ней зубов как не бывало, На голове немножечко волос, Когда меня с азартом целовала, То у меня по шкуре шел мороз. Одна нога у ней была короче, Другая деревянная была, И я частенько плакал среди ночи — Зачем меня маманя родила. Бывают же семейные шутки, Что женка мужа ножкой толканет, Моя ж своим как дышлом офигачит, Что все печенки, на хрен, отшибет. Пойду, пойду в железный я магазин, Куплю себе железную пилу, И, как уснет моя красотка, Я эту ногу, на хрен, отпилю. Но что же я, братишечки, наделал, боже мой! Зачем же ввечеру так много пил? Ведь я ей вместо деревянной Мясную ногу отпилил! Мама, я летчика люблю
Мама, я летчика люблю. Мама, я за летчика пойду! Он летает выше крыши, Получает больше тыщи, Вот за это я его люблю. Мама, я повара люблю. Мама, я за повара пойду! Повар делает котлеты, Нарубает винегреты. Вот за это я его люблю. Мама, я шо́фера люблю. Мама, я за шо́фера пойду! Шо́фер ездит на машине И целуется в кабине. Вот за это я его люблю. Мама, я доктора люблю. Мама, я за доктора пойду! Доктор лечит все болезни, Значит, очень он полезный. Вот за это я его люблю. Мама, гитариста я люблю. Ой, за гитариста я пойду! На гитаре он играет, Много денег получает. Вот за это я его люблю. Мама, я жулика люблю, Мама я за жулика пойду. Жулик будет воровать, А я буду продавать, Вот за это я его люблю. Мне хочется друга…
Мне хочется друга, и друга такого, Чтоб сердце дрожало при мысли о нём, Чтоб встречи случайные нас обжигали Горячим и нежным стыдливым огнём. Мне хочется ласки и тёплого слова, Мне хочется женской горячей любви, Но всё это только одни лишь мечтанья Моей одинокой и пылкой души. Вот время проходит, а друг не приходит, И гаснет надежда мне встретиться с ним. Вся жизнь в одиночестве проходит без друга, А жить мне без друга, скажите, зачем? Мне хочется друга, и друга такого, Чтоб сердце дрожало при мысли о нём, Чтоб встречи случайные нас обжигали Горячим и нежным стыдливым огнём. Мурка-кошурка
Чья это фигурка, Дымчатая шкурка, Ждёт то снаружи, то внутри. Это наша Мурка, Кошечка-кошурка, Жмётся к двери, просит: «Отвори!» Видишь, в уголочке Две блестящих точки Светятся всю ночку напролёт? Мурочке не спится, Бродит, как тигрица, От мышей квартиру стережёт. Утро засияло, — Скок на одеяло! И мурчит, мурлычет: «Мур-мур-мур!» Целый день играет, То клубки катает, То грызёт у телефона шнур. В марте в лунном свете, Как грудные дети, Плачут, надрываются коты. Мурка — прыг на кресло, В форточку пролезла. И исчезла! Мурка, где же ты? Где ж ты, Мурка, бродишь? Что ж ты не приходишь? Иль наш дом тебе уже не мил? Я ль с тобой не ладил? Я ль тебя не гладил? Я ль тебя сметаной не кормил? Чья это фигурка, Дымчатая шкурка? Чьи глаза из подпола блестят? Там сидела Мурка, Кошечка-кошурка. Рядом с ней сидело семь котят. На Перовском на базаре…
На Перовском на базаре шум и тарарам, Продается все, что надо, барахло и хлам. Бабы, тряпки и корзины, толпами народ. Бабы, тряпки и корзины заняли проход. Есть газеты, семечки каленые, Сигареты, а кому лимон? Есть вода, холодная вода, Пейте воду, воду, господа! Брюква, дыни, простокваша, морс и квас на льду, Самовары, щи и каша — все в одном ряду. И спиртного там немало, что ни шаг — буфет, Что сказать, насчет спиртного недостатку нет. Есть газеты, семечки каленые, Сигареты, а кому лимон? Есть вода, холодная вода, Пейте воду, воду, господа! Вот сидит, согнувши спину, баба, крепко спит, А собачка ей в корзину сделала визит, Опрокинула корзину, и торговка в крик, Все проклятая скотина съела в один миг. Есть газеты, семечки каленые, Сигареты, а кому лимон? Есть вода, холодная вода, Пейте воду, воду, господа! Вдруг раздался на базаре крик: «Аэроплан!» — Ловко кто-то постарался, вывернул карман. Ой, рятуйте, граждане хорошие, из кармана вытащили гроши. Так тебе и надо, не будь такой болван, Нечего тебе глазеть на аэроплан. Есть газеты, семечки каленые, Сигареты, а кому лимон? Есть вода, холодная вода, Пейте воду, воду, господа! Над рекой, над лесом рос кудрявый клен…
Над рекой, над лесом рос кудрявый клен, В белую березу был тот клен влюблен, И когда над речкой ветер затихал, Он березе песню эту напевал: «Белая береза, я тебя люблю, Ну протяни мне ветку свою тонкую. Без любви, без ласки пропадаю я, Белая береза — ты любовь моя!» А она игриво шелестит листвой: «У меня есть милый — ветер полевой.» И от слов от этих бедный клен сникал, Все равно березе песню напевал: «Белая береза, я тебя люблю, Ну протяни мне ветку свою тонкую. Без любви, без ласки пропадаю я, Белая береза — ты любовь моя!» Но однажды ветер это услыхал, Злою страшной силой он на клен напал, И в неравной схватке пал кудрявый клен, Только было слышно через слабый стон: «Белая береза, я тебя люблю, Ну протяни мне ветку свою тонкую. Без любви, без ласки пропадаю я, Белая береза — ты любовь моя!» Полумрачная комната, дым папирос…
Полумрачная комната, дым папирос, Слабо шкала приёмника светится. Тихий блюз раздирает нам душу до слёз, Винный запах по комнате стелется. Я к тебе подхожу и целую тебя, Нежно касаясь сухими губами, А ты подымаешь лицо своё И смотришь измученными глазами. Я знаю тебя всего три часа, Ну, а через пять, вероятно, забуду, И эти твои с синевою глаза, Вероятно, другому моргать уже будут. А наутро, проснувшись с больной головой, Ты забудешь мои поцелуи и ласки, И теперь ты идёшь по дороге иной И другому уж строишь лукавые глазки. Поспели вишни в саду у дяди Вани
Поспели вишни в саду у дяди Вани, У дяди Вани поспели вишни. А дядя Ваня с тётей Груней нынче в бане, А мы с друзьями погулять как будто вышли. «А ты Григорий не ругайся, а ты Петька не кричи, А ты с кошёлками не лезь поперёд всех!» Поспели вишни в саду у дяди Вани, А вместо вишен теперь веселый смех! «Ребята — главное спокойствие и тише!» «А вдруг заметят?» «Да не заметят! А коль заметят — мы воздухом здесь дышим». — Сказал наш Петька из сада выпав. «А ты Григорий не ругайся, а ты Петька не кричи, А ты с кошёлками не лезь поперёд всех!» Поспели вишни в саду у дяди Вани, А вместо вишен теперь веселый смех. «А ну-ка Петька нагни скорее ветку», — А он черешню в рубаху сыпал И неудачно видно Петька дёрнул ветку, Что вместе с вишнями с забора в садик выпал. А ты Григорий не ругайся, а ты Петька не кричи, А ты с кошёлками не лезь поперёд всех! Поспели вишни в саду у дяди Вани, А вместо вишен теперь веселый смех. Пусть дядя Ваня купает тётю Груню В колхозной бане на Марчекане. Мы скажем дружно: «Спасибо тётя Груня!» «А дядя Ваня?» «И дядя Ваня!» «А ты Григорий не ругайся, а ты Петька не кричи, А ты с кошёлками не лезь поперёд всех!» Поспели вишни в саду у дяди Вани, А вместо вишен теперь веселый смех. Раз в московском кабаке сидели…
Раз в московском кабаке сидели, Пашка Лавренёв туда попал, И когда порядком окосели Он нас на Саян завербовал. В края далёкие, Гольцы высокие, На тропы те, где дохнут рысаки. Без вин, без курева, Житья культурного — Почто забрал, начальник, отпусти! Нам авансы крупные вручили, Пожелали доброго пути. В самолёт с пол-литрой посадили И сказали: «Чёрт с тобой, лети!» В края далёкие, Гольцы высокие, На тропы те, где дохнут рысаки. Без вин, без курева, Житья культурного — Почто забрал, начальник, отпусти! За неделю выпили всю водку, Наступил голодный рацион. И тогда вливать мы стали в глотку Керосин, бензин, одеколон. Края сердитые, Сидим небритые, Сидим в палатке грязной и сырой Без вин, без курева, Житья культурного, Так далеки от женщин и пивной. В нашей жизни серо-бестолковой Часто просто нечего терять. Жизнь прошита ниткою суровой А в конце сургучная печать. И ходим пьяные Через Саяны мы По тропам тем, где гибнут рысаки. Без вин, без курева, Житья культурного — Почто забрал, начальник, отпусти! Рыжая
Обязательно, обязательно, Обязательно женюсь! Обязательно, обязательно Подберу жену на вкус. Обязательно, обязательно, Чтобы был курносый нос, Обязательно, обязательно, Чтоб рыжий цвет волос. Рыжая, рыжая, Ты на свете всех милей! Рыжая, рыжая, Не своди с ума парней! Рыжая, рыжая, За что ее ни тронь, Рыжая, рыжая, Везде она огонь. Все блондиночки как картиночки, Холодны они как лед, Что им хочется, что им колется, Никто не разберет. Чтоб таких разжечь, положи на печь И сожги полтонны дров. Ты ее — ласкать, а она искать По стене начнет клопов. Рыжая, рыжая, Ты на свете всех милей! Рыжая, рыжая, Не своди с ума парней! Рыжая, рыжая, За что ее ни тронь, Рыжая, рыжая, Везде она огонь. А брюнеточки — все кокеточки, Хороши, пока юны. Ну, а в тридцать лет ничего уж нет, И ни к черту не годны. А шатенок сорт — тот же самый черт: Хороши, пока юны. А состарятся — и развалятся, Никому уж не нужны. Рыжая, рыжая, Ты на свете всех милей! Рыжая, рыжая, Не своди с ума парней! Рыжая, рыжая, За что ее ни тронь, Рыжая, рыжая, Везде она огонь. Сиреневый туман
Сиреневый туман над нами проплывает. Над тамбуром горит прощальная звезда. Кондуктор не спешит, кондуктор понимает, Что с девушкою я прощаюсь навсегда. Ты смотришь мне в глаза и руку пожимаешь, Уеду я на год, а может быть на два. А может, навсегда ты друга потеряешь, Еще один звонок — и уезжаю я. Быть может, никогда не встретятся дороги. Быть может, никогда не скрестятся пути. Прошу тебя: забудь сердечные тревоги, О прошлом не грусти, за все меня прости. Вот поезд отошел. Стихает шум вокзала. И ветер разогнал сиреневый туман. И ты теперь одна, на все готовой стала: На нежность и любовь, на подлость и обман. Случай в Ватикане
Этот случай был в городе Риме, Там служил молодой кардинал. Утром в храме махал он кадилом, А по ночам на гитаре играл. В Ватикане прошел мелкий дождик, Кардинал собрался по грибы, Вот подходит он к римскому папе: — Папа, папа, ты мне помоги. Тут папа быстро с лежанки свалился, Он узорный надел свой спинжак, Он чугунною мантией покрылся И поскорей спустился́ в бельведер. И сказал кардиналу тот папа: — Не ходи в Колизей ты гулять, Я ведь твой незаконный папаша, Пожалей свою римскую мать. Но кардинал не послушался папы И пошел в Колизей по грибы, Там он встретил монашку младую, И забилося сердце в груди. Кардинал был хорош сам собою, И монашку сгубил кардинал, Но недолго он с ней наслаждалси, В ней под утро сеструху узнал. Тут порвал кардинал свою рясу, Об кадило гитарку разбил. Рано утром ушел с Ватикану И на фронт добровольцем прибыл. Он за родину честно сражался, Своей жизни совсем не щадил, Сделал круглым меня сиротою, Он папашей и дядей мне был. И вот теперь я сижу в лазарете, Оторвало мне мякоть ноги, Дорогие папаши, мамаши, По возможности мне помоги. Дорогие братишки, сестренки, К вам обращается сраженьев герой, Вас пятнадцать копеек не устроит, Для меня же доход трудовой. Граждане, лучше просить, Чем грабить и убивать. Цыпленок жареный, цыпленок пареный…
Цыпленок жареный, Цыпленок пареный, Пошел по улице гулять. Его поймали, Арестовали, Велели паспорт показать. Паспорта нету — Гони монету. Монеты нет — снимай пиджак. Цыпленок жареный, Цыпленок пареный, Цыпленка можно обижать. Паспорта нету — Гони монету. Монеты нет — снимай штаны. Цыпленок жареный, Цыпленок пареный, Штаны цыпленку не нужны. — Я не советский, Я не кадетский, Я не партийный большевик! Цыпленок жареный, Цыпленок пареный, Цыпленок тоже хочет жить. Он паспорт вынул, По морде двинул, Ну а потом пошел в тюрьму. Цыпленок жареный, Цыпленок пареный, За что в тюрьму и почему? Чемоданчик
А поезд тихо ехал на Бердичев. А поезд тихо ехал на Бердичев. А поезд тихо е… А поезд тихо е… А поезд тихо ехал на Бердичев. А у окна стоял мой чемоданчик. А у окна стоял мой чемоданчик. А у окна стоял… А у окна стоял… А у окна стоял мой чемоданчик. А ну-ка убери свой чемоданчик. А ну-ка убери свой чемоданчик. А ну-ка убери… А ну-ка убери… А ну-ка убери свой чемоданчик. А я не уберу свой чемоданчик. А я не уберу свой чемоданчик. А я не уберу… А я не уберу… А я не уберу свой чемоданчик. Он взял его и выбросил в окошко. Он взял его и выбросил в окошко. Он взял его и вы… Он взял его и вы… Он взял его и выбросил в окошко. А это был не мой чемоданчик. А это был не мой чемоданчик. А это был не мой… А это был не мой… А это был не мой чемоданчик. А это моей тещи чемоданчик. А это моей тещи чемоданчик. А это моей те… А это моей те… А это моей тещи чемоданчик. А в нем было свидетельство о браке. А в нем было свидетельство о браке. А в нем было свиде… А в нем было свиде… А в нем было свидетельство о браке. Я снова холостой, а не женатый. Я снова холостой, а не женатый. Я снова холостой… Я снова холостой… Я снова холостой, а не женатый. Шарабан
Я гимназистка седьмого класса, Пью самогонку заместо квасу, Ах, шарабан мой, американка, А я девчонка, я шарлатанка. Порвались струны моей гитары, Когда бежала из-под Самары. Ах, шарабан мой, американка, А я девчонка, я шарлатанка. Помог бежать мне один парнишка, Из батальона офицеришка. Ах, шарабан мой, американка, А я девчонка, я шарлатанка. А выпить хотца, а денег нету, Со мной гуляют одни кадеты. Ах, шарабан мой, американка, А я девчонка, я шарлатанка. Продам я книжки, продам тетради, Пойду в артистки я смеха ради. Ах, шарабан мой, американка, А я девчонка, я шарлатанка. Продам я юбку, жакет короткий, Куплю я квасу, а лучше б водки. Ах, шарабан мой, американка, А я девчонка, я шарлатанка. Прощайте, други, я уезжаю. Кому должна я, я всем прощаю, Ах, шарабан мой, американка, А я девчонка, я шарлатанка. Прощайте, други, я уезжаю, И шарабан свой вам завещаю. Ах, шарабан мой, обитый кожей, Куда ты лезешь, с такою рожей? Я был батальонный разведчик…
Я был батальонный разведчик, А он — писаришка штабной, Я был за Россию ответчик, А он спал с моею женой… Ой, Клава, родимая Клава, Ужели судьбой суждено, Чтоб ты променяла, шалава, Орла на такое говно?! Забыла красавца-мужчину, Позорила нашу кровать, А мне от Москвы до Берлина По трупам фашистским шагать… Шагал, а порой в лазарете В обнимку со смертью лежал, И плакали сестры, как дети, Ланцет у хирурга дрожал. Дрожал, а сосед мой — рубака, Полковник и дважды Герой, Он плакал, накрывшись рубахой, Тяжелой слезой фронтовой. Гвардейской слезой фронтовою Стрелковый рыдал батальон, Когда я Геройской звездою От маршала был награжден. А вскоре вручили протезы И тотчас отправили в тыл… Красивые крупные слезы Кондуктор на литер пролил. Пролил, прослезился, собака, А всё же сорвал четвертак! Не выдержал, сам я заплакал, Ну, думаю, мать вашу так! Грабители, сволочи тыла, Как носит вас наша земля! Я понял, что многим могила Придет от мово костыля. Домой я, как пуля, ворвался И бросился Клаву лобзать, Я телом жены наслаждался, Протез положил под кровать… Болит мой осколок железа И режет пузырь мочевой, Полез под кровать за протезом, А там писаришка штабной! Штабного я бил в белы груди, Сшибая с грудей ордена… Ой, люди, ой, русские люди, Родная моя сторона! Жену-то я, братцы, так сильно любил, Протез на нее не поднялся, Ее костылем я маненько побил И с нею навек распрощался. С тех пор предо мною всё время она, Красивые карие очи… Налейте, налейте стакан мне вина, Рассказывать нет больше мочи! Налейте, налейте, скорей мне вина, Тоска меня смертная гложет, Копейкой своей поддержите меня — Подайте, друзья, кто сколь может… Е. Абдрахманов
Книжный бум
Накупили бабы-дуры В магазинах гарнитуры, Надо книгами набить их до отказа. От Москвы и до Шатуры Все сдают макулатуру, Книжный бум — болезнь или зараза? Я на двадцать килограмм Достоевского отдам, Но «Бабу в белом» все равно достану. Как использую ее сам — По рукам ее отдам, И за «Королевой» в очередь я встану. Подписаться на Дюма — Нужно нам сойти с ума, Не поможет даже шпага Д’Артаньяна. Монте-Кристо воз ума, Что дала ему тюрьма, Не поможет вам купить Мопассана. Написал роман Золя, Называется «Земля», Дух захватывает от содержанья. За французские поля Мне не жалко три рубля, Франсуаза там прелестное созданье. Наполнял шампанским кружки Гениальнейший наш Пушкин, Но разбил бутылку о Дантесов пистолет. Может, стоя у пивнушки, Написал письмо старушке Тот рязанский хулиганистый поэт. Анатолий Иванов Популярен как Брунов, Пишет критику истерзанные души. В телевизоре кино — Хоть смотри, хоть пей вино, Можешь даже покурить и щей покушать. Выбивали бабе клин Пистимея и Устин, Но от грязи не завянет куст сирени. Хоть Юргин тот был кретин, Я за книгой в магазин, Но исчезла эта книга, словно гений. Накупили бабы-дуры В магазинах гарнитуры, Надо книгами набить их до отказа. От Москвы и до Шатуры Все сдают макулатуру, Книжный бум — болезнь или зараза? А. Агнивцев
Темная ночь молчаливо насупилась…
Темная ночь молчаливо насупилась, Звезды устало зарылись во мглу. Ну, что ты шепчешь? — «Вздохнуть бы, измучилась, Милый, поверь, больше я не могу». Ветер поет свою песнь бесполезную, Где-то ручей торопливо журчит, Ночь тяжело распласталась над бездною, Голос твой тихо и странно звучит. Все затихает, не знаю, проснусь ли я, Слышится сердца прерывистый стук, Силы уходят, и снова конвульсия. Ночь, тишина, все затихло вокруг. А. Вертинский
Лиловый негр
Вере Холодной
Где Вы теперь? Кто Вам целует пальцы? Куда ушел Ваш китайчонок Ли?.. Вы, кажется, потом любили португальца, А может быть, с малайцем Вы ушли. В последний раз я видел Вас так близко. В пролеты улиц Вас умчал авто. Мне снилось, что теперь в притонах Сан-Франциско Лиловый негр Вам подает манто. 1916 То, что я должен сказать
Я не знаю, зачем и кому это нужно, Кто послал их на смерть недрожавшей рукой, Только так беспощадно, так зло и ненужно Опустили их в Вечный Покой! Осторожные зрители молча кутались в шубы, И какая-то женщина с искажённым лицом Целовала покойника в посиневшие губы И швырнула в священника обручальным кольцом. Закидали их ёлками, замесили их грязью И пошли по домам — под шумок толковать, Что пора положить бы уж конец безобразью, Что и так уже скоро, мол, мы начнём голодать. И никто не додумался просто стать на колени И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране Даже светлые подвиги — это только ступени В бесконечные пропасти — к недоступной Весне! Октябрь 1917, Москва П. Герман
Кирпичики
На окраине где-то города Я в убогой семье родилась, Горе мыкая лет пятнадцати На кирпичный завод нанялась. Было трудно мне время первое, Но зато проработавши год, За веселый гул, за кирпичики Полюбила я этот завод! На заводе том Сеньку встретила… Лишь бывало заслышу гудок, Руки вымою и бегу к нему В мастерскую, набросив платок. Кажду ноченьку мы встречалися, Где кирпич образует проход… Вот за Сеньку-то, за кирпичики И любила я этот завод… Но как водится, безработица По заводу ударила вдруг. Сенька вылетел, а за ним и я И еще 270 штук… Тут война пошла буржуазная, Огрубел обозлился народ И по винтику, по кирпичику Растаскал опустевший завод… После вольнаго счастья Смольнаго Развернулась рабочая грудь, Порешили мы вместе с Сенькою На знакомый завод заглянуть. Там нашла я вновь счастье старое: На ремонт поистративши год, По советскому, по кирпичику Возродили мы с Сенькой завод… Запыхтел завод, загудел гудок, Как бывало по-прежнему он, Стал директором, управляющим На заводе «товарищ Семен»… Так любовь мою и семью мою Укрепила от всяких невзгод Я фундаментом из кирпичика, Что прессует советский завод… 1924 В. Дыховичный?
Получил завмагазина…
Получил завмагазина Триста метров крепдешина, Был он жуткий жулик и прохвост. Сорок метров раздарил он, Тридцать метров разбазарил, Остальное все домой принес. И жена сказала: «Милый, Как же без подсобной силы Ты такую тяжесть приволок? Для чего принес все сразу? Разделил бы на два раза, Мой неутомимый мотылек.» Эх, мотылек, ох, мотылек, Всему приходит срок. На земле ничто не вечно, Спросят у тебя, конечно, Чист или не чист? Так что берегись И, пока не поздно, оглянись. Мой сосед по коридору Часто затевает ссоры: «Я до вас, ох, я до вас до всех дойду, Вы ж тогда на печке спали, Когда мы Варшаву брали В над-над-надцатом году. И вообще меня не троньте, У меня жена на фронте, Я считаюсь фронтовичный муж.» Если есть у вас квартира, Если есть у вас задира, То, не грех, напомните ему: Эх, мотылек, ох, мотылек, Всему приходит срок. На земле ничто не вечно, Спросят у тебя, конечно, Чист или не чист? Так что берегись И, пока не поздно, оглянись. 1958?
