Помоги проекту - поделись книгой:
Предисловие
Перед историками, изучающими Россию 90-х гг. XX века, неизбежно встанет три вопроса: как характеризовать процессы, происходившие у нас в это время, как периодизировать эти процессы и, наконец, как оценить общество, сложившееся в результате этих процессов.
Западные журналисты, а также неолиберальные идеологи и политики, руководившие страной с 1991 г., дружно назвали происходившее «реформами». Термин закрепился и полностью избежать его уже невозможно. Однако если взглянуть на произошедшее по существу, вряд ли придет в голову употребить слово «реформа». Чаще всего под реформами подразумеваются частичные преобразования, направленные на сохранение государства и социального строя. В России мы имели безусловное изменение строя. Что же касается государства, то Советский Союз перестал существовать уже на первом этапе «реформ».
Западные левые 70-х гг. употребляли термин «реформа» и в более радикальной трактовке, говоря о структурных и даже системопреобразующих реформах. Правда, в том смысле, в каком эти термины употребляли левые теоретики, подобные реформы никогда осуществлены не были. Но, главное, концепция системных реформ предполагает если не постепенность процесса, то хотя бы уважение к сложившимся институтам и минимализацию насилия. В России все происходило совершенно иначе. Не было ни уважения к институтам (особенно в период 1990-91 и 1992-93 гг.), ни стремления избегать насилия.
Некоторые авторы характеризуют произошедшее как буржуазную, демократическую или даже «криминальную» революцию. Так, например, политик и исследователь Олег Смолин утверждает, что Россия 90-х гг. жила по законам революции, а «объективная логика революционного развития подчиняла себе политических лидеров, которые сплошь и рядом оказывались в положении литературного героя, выпустившего джинна из бутылки и не способного с ним справиться»1).
Взгляд Смолина можно принять лишь в том случае, если, подобно авторам первой половины XVIII века, считать революцией любой радикальный политический переворот. Таких переворотов в России было даже несколько — в 1991, в 1993, в 1998-2000 гг. На первый взгляд сравнения с революцией действительно напрашиваются — и в том и в другом случае имела место ломка старых институтов. Однако сами лидеры ельцинской России избегали сравнений с революциями прошлого и были в этом совершенно правы. Революция означает не только радикальные перемены. В отличие от преобразований «сверху», революции совершаются массами. Именно участие миллионов людей превращает революционный процесс в стихию, подчиняющуюся собственным законам (статистическим закономерностям массового сознания), практически не поддающуюся управлению привычными методами. Именно благодаря участию масс возникает та «объективная» логика, о которой говорил Смолин. В России 90-х гг. (в отличие от Советского Союза 1988-91 гг.) массы либо не участвовали в процессе преобразований, либо активно сопротивлялись им — штурмовали телецентр в «Останкино» в 1993 г., бастовали в 1994, сидели на рельсах, блокируя железные дороги, в 1998. Однако и это массовое сопротивление было вялым и спорадическим, совершенно непохожим на революционные волны прошлого и, возможно, будущего. Политический процесс, несмотря на всю некомпетентность и дикость правителей, оставался вполне управляемым и в целом предсказуемым (надо было только осознать цели и интересы соперничающих элит).
Разумеется, в исторической традиции есть понятие «революции сверху» или, как выражался Антонио Грамши, «пассивной революции». Исторически назревшие преобразования, которые не были осуществлены массовым движением, в конечном счете, пусть и в урезанном виде, осуществляются элитами. «Революция сверху» практически всегда авторитарна. Осуществляя задачи революционного движения, она одновременно, по отношению к этому движению и демократическим надеждам масс, выступает как контрреволюция. Однако даже такой термин мы не можем применить к ельцинской России. Историческая традиция — как позитивистская, так и марксистская — тесно увязывает понятия «революция» и «прогресс». Либеральные и социал-демократические критики революций утверждали, что на самом деле, пытаясь форсировать развитие прогрессивных преобразований, революционные движения в исторической перспективе их замедляют. Напротив, марксисты считают революции «локомотивами истории». Но и те и другие видят неразрывную связь между социальным прогрессом и революционными взрывами.
Можно, конечно, отбросить саму идею «социального прогресса» как «устаревшую», «не оправдавшую себя» и т. п., но тогда вместе с ней придется выбросить за борт и категорию «революции», да и вообще бо́льшую часть категорий, которыми пользовались общественные науки за последние 200 лет. И самое главное — ничего лучшего взамен пока не предложено.
Преобразования в России конца XX века назвать «прогрессом» просто не повернется язык. В течение 10 лет страна пережила беспрецедентный экономический упадок — самый глубокий спад в мирный период за всю историю нового времени. В 1999 г. было подсчитано, что при самых благоприятных условиях только для восстановления уровня последнего «доельцинского» 1990 г. потребуется по меньшей мере десятилетие. Сельскохозяйственное и промышленное производство в 1991-98 гг. сократилось наполовину, причем даже в процветающей нефтяной отрасли добыча упала на 44%, а капиталовложения в 1996 г. составили всего 23,8% от уровня 1990 г., хотя уже тогда советская экономика страдала именно от дефицита инвестиционных средств. Усилилась технологическая отсталость. А главное, резко уменьшилось население — как за счет увеличения смертности, так и за счет падения рождаемости. За годы гражданской войны (1918-20) население России сократилось на 2,8 млн человек. Только за годы «первого президентства» Ельцина (1992-96) — на 3,4 млн человек. Экономисты дружно называют происходящее «регрессом»2).
В ходе революций, как правило, производство снижается, люди страдают. Но экономические потрясения открывают путь к становлению новых общественных отношений, которые создают новые условия для экономического роста, обеспечивают развитие образования, доступ более широких масс народа если не к власти (большинство революций, как мы знаем, заканчивались диктатурой), но по крайней мере к современным формам жизни. Главный социологический смысл революций в том, что они резко повышают вертикальную мобильность населения. В России происходило как раз обратное. Общество стало более элитарным и менее демократичным в смысле социальной динамики. Наблюдался упадок образования. А главное, экономические и социальные структуры, победившие в 1992-93 гг., никак нельзя назвать передовыми — ни с точки зрения критериев капитализма, ни с точки зрения теории социализма.
В 1990-99 гг. в России происходила не «реформа» и уж тем более не «революция». Это была Реставрация. Эта Реставрация была закономерным продолжением политического цикла, начатого русской революцией 1917 г. 3)
Ельцинская Россия, объявив себя преемником России царской, повторила многие черты ее отсталости. Режим реставрации оказался во многом пародийным, фарсовым. Его лидеры — комическими, почти опереточными персонажами. Но миллионам людей, оказавшихся под их властью, было явно не до смеха.
Если Великая Французская Революция прошла путь от подъема демократического движения до реставрации Бурбонов за 26 лет, то в России схожий процесс занял гораздо более длительный срок. Вопреки общепринятому мнению исторические процессы не особенно ускоряются с появлением средств массовых коммуникаций, ведь «исторические темпы» определяются не скоростью движения информации, а динамикой массового сознания, которая не так уж сильно изменилась по сравнению в XIX веком. В столь огромной стране, как Россия, при невероятной глубине произошедших экономических, социальных и культурных перемен процесс не мог не идти медленно. А главное, сталинскому режиму удалось то, чего не смогла ни одна постреволюционная диктатура в прошлом. Благодаря тоталитарным технологиям власти, сталинизм сумел политически на два с половиной десятилетия «подморозить Россию».
Франция, став классической страной политической борьбы, дала нам термины и идеи, с помощью которых мы анализируем большинство революций. В этом плане, несмотря на всю специфику, Россия — не исключение. В целом историческая динамика русской революции повторяет динамику английской и французской. В 1917-29 — революционная диктатура, когда большевики выступали, по определению самого Ленина, в роли «русских якобинцев», затем, с победой Сталина над «старыми большевиками», начинается термидорианский период 1929-41 гг., описанный Троцким. С 1941 в сталинском режиме явно нарастают бонапартистские черты. Это выражается и в пересмотре подхода к царизму в советской историографии (особенно к таким персонажам, как Иван Грозный или Петр I), в примирении с православной церковью, в частичном восстановлении старых титулов, ритуалов и символов (например — погоны и генеральские звания в армии, министерства вместо «народных комиссариатов» и т. д.). После смерти Сталина в 1953 г. система начинает мучительно искать новые политические и экономические механизмы, которые бы обеспечили ей успех в соревновании с Западом. С 1959 г. советская экономика начинает испытывать трудности, темпы роста снижаются. Но в конечном счете радикальных преобразований не происходит. В итоге — поражение в «Холодной войне» и, как результат, реставрация.
События 80-х и 90-х тоже легко разделяются на несколько периодов. Сначала «застой» под руководством Л. И. Брежнева, затем, после нескольких лет борьбы за власть и горбачевской перестройки, начинается развал советской системы. Кризис 1989-91 гг. — это уже агония. Еще есть СССР, но каждая республика уже живет своей жизнью. Михаил Горбачев еще числится президентом Союза, но за его спиной уже маячит фигура Бориса Ельцина.
Ельцинская Россия как государство складывается в течение нескольких месяцев с августа по декабрь 1991 г. Коммунистическая партия Советского Союза распускается, на место партийной номенклатуры приходят разномастные политики-«демократы», которые в 1989 или 1990 гг. победили на свободных выборах в Советы (другое дело, что многие «демократы» сами вышли из той же номенклатуры). После соглашения о ликвидации Союза, подписанного Ельциным в Беловежской Пуще в декабре 1991 г., это государство существует уже не «де факто», а «де юре». По аналогии с Веймарской Германией государство, сложившееся под властью Ельцина, можно было бы назвать
Период 1992-93 гг. можно определить как гайдаровско-хасбулатовский. С одной стороны, это время, когда власть по инициативе Егора Гайдара проводит первую волну неолиберальных реформ. Егор Гайдар — сначала вице-премьер, контролирующий проведение экономической политики, затем — исполняющий обязанности премьера. В декабре 1992 г. он уходит из правительства, но остается главным идеологом правящей группы. С другой стороны, оппозиция концентрируется в тех же Советах, на которые в 1989-90 гг. Ельцин опирался в борьбе против КПСС и «союзного центра». Потому спикер Верховного Совета РФ Руслан Хасбулатов для оппозиции в эти годы такой же естественный лидер, как Гайдар для неолибералов. Оппозиция режиму — хаотичная, неструктурированная. Власти противостоит все еще меньшинство населения, но меньшинство активное. Соответственно, на первом плане активистские, радикальные партии — большие и маленькие. Самая влиятельная и крупная из них — Российская коммунистическая рабочая партия (РКРП) во главе с Виктором Анпиловым. Это лево-традиционалистская, сталинистская группировка, но в ней есть культура прямого действия, ее члены готовы сражаться с милицией на улицах, строить баррикады. А молодая левая интеллигенция в это же время пытается объединиться вокруг Партии Труда. Члены обеих партий, несмотря на острые теоретические разногласия, осенью 1993 г. встречаются на баррикадах у Белого дома.
В социальном плане это время господства бестолковых «новых русских», стремительно обогащающихся на растаскивании государственной собственности и столь же быстро истребляющих друг друга. Можно ли назвать это периодом первоначального накопления? Для предпринимателей — да, но не для экономики. Ведь происходит не укрупнение, не консолидация капиталов и предприятий. Наоборот, сильные производственные структуры разваливаются, чтобы смогли процветать примитивные посреднические конторы, банки, находящиеся порой еще на уровне средневекового ростовщичества.
Вообще нет оснований утверждать, что накопленные в этот период «новыми русскими» деньги и собственность в полной мере стали капиталом. Характерной чертой капитала является способность к самовозрастанию, а капиталистического предприятия — к расширенному воспроизводству (в отличие от предприятия феодального). Здесь ничего подобного не наблюдается. Частная собственность торжествует, но не всякая частная собственность является капиталистической.
После того как осенью 1992 г. оппозиция резко усиливается, наступает затяжной политический кризис. Гайдар довольно скоро уходит из правительства, уступив место Виктору Черномырдину, но курс, несмотря на некоторые колебания в январе-феврале 1993 г., остается неизменным, что подтверждается возвращением Гайдара в правительство накануне государственного переворота осенью 1993.
Этот переворот, однако, оказался политическим концом не только для проигравшего Хасбулатова, но и для победившего Гайдара. «Указ 1400», которым Ельцин покончил с представительной властью в России, был кульминацией борьбы режима против институционализированной оппозиции. После расстрела парламента активное сопротивление сломлено. Период разрушения институтов и хаотичного раздела собственности заканчивается. В декабре принимается новая конституция, утверждаются новые правила игры. Режим Ельцина принимает более или менее устойчивую форму «второй республики». В этих условиях «кавалерийский натиск» Гайдара уже не нужен. А осторожный хозяйственник Виктор Черномырдин выходит на первый план и обретает реальную власть.
«Всегда воровали и всегда будем воровать», — провозглашает Черномырдин4). Но воровать будут теперь уже по-другому. Не бестолково-беспорядочно, наспех, кое-как, а по определенным правилам, осмысленно. Как говорил некогда Брехт, ограбление банка не идет ни в какое сравнение с основанием банка.
Период 1994-98 гг. можно характеризовать как черномырдинско-зюгановский. Если Виктор Черномырдин — это лицо власти, то Геннадий Зюганов — лицо оппозиции. «Новые русские» все еще пьянствуют в ресторанах и убивают друг друга, но экономику контролируют уже не они. В России складывается олигархический капитализм. Финансовые потоки, средства массовой информации, сырьевые ресурсы и политическое влияние сосредоточиваются в нескольких десятках «семей», из которых самая влиятельная — кремлевская «семья», образовавшаяся вокруг дочери президента Татьяны Дьяченко. На фоне продолжающегося спада производства наблюдается и некоторая стабилизация системы, показателем чего становится «сильная национальная валюта», удерживающаяся на уровне 5-6 рублей за доллар США.
В оппозиции, по большому счету, существует только одна партия — Коммунистическая партия Российской Федерации (КПРФ) во главе с Г. Зюгановым. Остальные понемногу либо сходят на нет, либо делаются ее сателлитами. Это оппозиция, играющая по правилам, системная, псевдопарламентская (ибо парламент в лице новой Думы реальной властью не обладает). В отличие от 1992-93 гг., когда против неолиберального курса выступало активное меньшинство, теперь недовольство почти всеобщее, зато пассивное.
Исход политической борьбы уже решается не на улице и, в конечном счете, не на выборах, которые лишь закрепляют складывающееся соотношение сил. Политическая борьба становится кабинетно-виртуальной. Иван Засурский, лучший, быть может, исследователь постсоветской прессы, назвал это «медиатизацией политики»5). События происходят главным образом в правительственных кабинетах, а населению предоставляется роль зрителей и объектов информационных манипуляций.
Эта счастливая для многих пора «второй республики» подходит к концу в 1998-99 гг. Кризис сложившегося порядка начинается с ослабления рубля весной 1998 г. под влиянием азиатского экономического спада. Тогда рубль удалось удержать, но огненные письмена на стене были уже легко различимы. Уход со сцены многоопытного Черномырдина и появление нового молодого премьера Сергея Кириенко — первое проявление надвигающегося кризиса. Затем в августе-сентябре 1998 г. наступает крах. Обваливается курс рубля, правительство прекращает платежи по внутреннему долгу, экономика оказывается в свободном падении. Политическая нестабильность опять становится нормой. За год мы видели сначала второе пришествие Черномырдина, которого Дума так и не утвердила на посту премьера, затем левоцентристский кабинет Евгения Примакова, потом невыразительное двухмесячное правление Сергея Степашина и наконец воцарение в московском Белом доме бывшего главы госбезопасности Владимира Путина.
То, что происходит в 1999-2000 гг., — это уже агония ельцинской России. Но это еще не конец эпохи Реставрации. Точнее — это лишь начало ее конца.
Естественен вопрос: что за общество сложилось в России за все эти годы? Что мы построили (реставрировали)? Капитализм ли это? С одной стороны, преемственность по отношению к советским временам поражает; другое дело, что преемственность сохранилась, главным образом, в худшем — бюрократизме, авторитаризме, коррупции. С другой стороны, перемены тоже впечатляют, хотя радоваться им не приходится — появились миллионеры и безработные, спад производства сопровождался ростом числа банков и т. д.
На самом деле в конце XX века в России воцарилась примерно та же социально-экономическая система, что существовала в его начале — периферийный капитализм. Разумеется, тождества здесь быть не может, ведь 74 года советской власти не прошли бесследно. Потому российский капитализм одновременно и не совсем капитализм. А в некотором смысле даже совсем не капитализм. Но существенно в данном случае то, что и в царской России капитализм был далеко не «полноценным».
Россия — капиталистическая страна в той мере, в какой она является частью глобальной капиталистической экономики, мирового рынка капитала, международного капиталистического разделения труда. И в то же время, сама по себе, Россия остается общинной, корпоративной, авторитарно-«азиатской» и даже феодально-бюрократической. Здесь господствует своеобразная превращенная форма
Бюрократический коллективизм, корпоративные отношения постсоветского типа выглядят безнадежно «отсталыми» на фоне динамично развивающегося западного капитализма 90-х гг. Важно лишь понять, что все эти отсталые структуры и порядки, на первый взгляд отличающие русское общество от западного, в действительности не только не являются препятствием для развития капитализма, но напротив, являются его важнейшим условием, своего рода «конкурентным преимуществом» российской олигархии. Избавиться от одного, не подорвав другого, невозможно. Без бюрократического коллективизма, поддерживающего стабильность в обществе, не смогли бы расцвести европеизированные коммерческие фирмы, а компрадорский капитал не мог бы удерживать народ в повиновении.
Ленин и революционеры начала XX века считали царский капитализм отсталым и недоразвитым, сравнивая его с «передовой» Германией или Англией. На самом деле все было сложнее. Тот же Ленин обнаружил в России сочетание самых передовых форм буржуазной организации (в банковском деле, некоторых отраслях промышленности) с формами совершенно добуржуазными. Он назвал это «многоукладностью», так и не оценив ее историческую и экономическую природу. Суть в том, что русский капитализм был не столько отсталым, сколько
Роза Люксембург, писавшая свои экономические работы практически одновременно с Лениным, поняла специфику периферийного капитализма гораздо глубже. Впоследствии те же вопросы на более современном материале рассматривались в работах Иммануила Валлерстайна, Самира Амина и других левых социологов, находившихся в СССР под запретом.
Главной особенностью периферийного капитализма, по мнению Розы Люксембург и ее последователей, является то, что в него «встроены» многочисленные некапиталистические структуры. В этом смысле всевозможные отклонения от западной «нормы» сами по себе являются абсолютной нормой развития. Эксплуатация периферии центром происходит многими путями и прямое неоколониальное обслуживание иностранных интересов компрадорской буржуазией — лишь самый простой и, по большому счету, наименее эффективный.
Важнее то, что естественная логика международного рынка капиталов предопределяет централизацию финансовых потоков. Там, где появляется «открытая экономика», начинается стихийное перераспределение ресурсов в пользу более развитых и богатых стран «центра». Причем богатство и развитость этих стран с какого-то момента уже сами по себе становятся в первую очередь результатом их «центрального» положения в системе. Став частью «периферии», Россия обрекла себя на постоянный дефицит финансовых ресурсов, бегство капиталов и вывоз сырья. Более того, для периферийной страны Россия оказалась чрезмерно развитой, что и предопределило неизбежный упадок промышленности, технологии, науки и образования. Единственным противовесом этому стихийному процессу оказывается государственное вмешательство, о необходимости которого начинают говорить уже не большевики, а идеологи капитализма, такие как миллионер Джордж Сорос, гордящийся, что благодаря его стараниям в России были введены «новые учебники, свободные от марксистской идеологии»6). Ведь последствия неолиберального курса оказались столь катастрофическими, что грозят полным распадом общества. А это уже не устраивает даже тех, кто наживается за счет проводимой политики.
После 17 августа 1998 г. траектория развития уже легко угадывалась. В сфере идеологии и политики неолиберализм сменялся консерватизмом, западничество и космополитизм — умеренным национализмом и «державностью», имитация демократии — более открытым авторитаризмом. В сфере экономики возрастала роль государственного сектора. Это наводило на мысль о возвращении к советской модели. Однако если в постреволюционной «мобилизационной экономике» мощное государственное вмешательство было средством изменения ситуации, преодоления отсталости ускорения развития, выравнивания социальных и региональных диспропорций и выхода за пределы логики «периферийного развития», то в постельцинской России государство (как и положено в обществе, пережившем реставрацию) глубоко консервативно, а его вмешательство преследует только одну цель — стабилизировать социальную и экономическую систему в том виде, в каком она сложилась за прошедшие десять лет. Это означает сохранение и периферийного капитализма. Зависимость от Запада в геополитическом плане также остается неизбежной несмотря на любую патриотическую риторику.
Как заметил один из иностранных исследователей, речь идет о попытке создания «изоляционистского, национального, опирающегося на собственные силы российского госкапитализма», объединяющего ведущие группы собственников, сложившиеся в годы ельцинщины7). Этот госкапитализм оказывается еще более похож на дореволюционый образец, чем та рыночная экономика, что существовала в России 90-х гг. Точно так же, как его досоветский прототип, он не способен решить задачи развития страны, обеспечить ее независимость в глобализующемся мире. Иными словами, националисты-«державники» так же, как и либералы-«космополиты», в конечном счете действуют в интересах западных элит, только иными средствами, в иных условиях и, быть может, сами не сознавая того, что делают.
Режим реставрации естественным образом превращается из либерального в консервативный, из «реформаторского» в традиционалистский. Он становится все более авторитарным, ибо иным способом он выжить не может. Все это так же закономерно, как и крушение советской системы. Но история продолжается. Реставрация по-своему продолжает развитие революции, создавая предпосылки для нового революционного цикла. После реставрации и в Англии и во Франции последовали «славные революции» (во Франции даже несколько революций в течение полувека). Россия явно не будет в этом смысле исключением.
Часть I. НЕОБХОДИМАЯ РЕАКЦИЯ
Глава 1. Россия и Восточная Европа: новая периферия мирового капитализма
Когда в 1989 г. рухнула Берлинская стена и восточноевропейские страны дружно ринулись в объятия Запада, никто не хотел думать о проблемах и трудностях, лежащих впереди. Спустя 3 года, когда распался Советский Союз и возникшая на его обломках Российская Федерация объявила о решительном переходе к капитализму, все уже знали, что преобразования будут болезненными — об этом свидетельствовал опыт бывших братских стран Восточной и Центральной Европы. К тому же советская экономика переживала нешуточный кризис, выбраться из которого без потерь было невозможно. Однако ни в 1989, ни в 1991 г. почти никто не сомневался ни в правильности выбранного пути, ни в том, что в итоге торжество капитализма гарантировано. А вместе с ним придут эффективная экономика, свобода и процветание. Немногие несогласные могли протестовать, но их голосов никто не слышал.
В 1989-91 гг. в Восточной Европе капитализм одержал историческую победу. Но последствия этой победы оказались далеко не такими, как ожидали его идеологи. В сегодняшней России жизненный уровень большинства населения катастрофически снизился по сравнению с советскими временами, сократилось производство, увеличилась технологическая отсталость от Запада. Для многих (причем не только представителей старшего поколения) советское время представляется своего рода «золотым веком», «потерянным раем». Но и это очень далеко от правды. Тем более для нас важно сегодня осмыслить причины и исторические последствия случившегося с Россией за последние десять лет.
Перемены, начавшиеся в Советском Союзе и Восточной Европе в конце 80-х гг., поражали наблюдателей (а зачастую и самих участников событий) своими темпами. Система тоталитарной власти, доказавшая свою устойчивость на протяжении нескольких десятилетий, выдержавшая многочисленные потрясения в 50-е и 60-е гг., неожиданно рассыпалась в прах. На ее месте возникало новое общество, непривычное и незнакомое для самих его обитателей.
Почему СССР рухнул? Обычные ответы либеральных идеологов сводятся к тому, что система изначально никуда не годилась. Тем не менее эта система смогла просуществовать более 70 лет, обеспечивала высокие темпы роста, технологическую модернизацию и повышение жизненного уровня. Почему она развалилась именно в 1989-91 гг.?
Более изощренный ответ состоит в том, что система не выдержала технологического и потребительского соревнования с Западом. С точки зрения либералов, рыночная экономика более адекватна новейшим технологиям, нежели централизованная. Этот тезис относительно убедителен, но почему-то после перехода России к рыночной экономике технологическое отставание не только не сократилось, но стремительно увеличилось, а жизненный уровень сократился. То же относится и к Восточной Европе. Даже Чешская республика, самая преуспевшая из бывших коммунистических стран, по технологическим показателям сегодня отстает от соседней Германии больше, чем в 1988 г.
На самом деле, то что изменения оказались такими стремительными, было лишь следствием естественной эволюции, происходившей на протяжении многих лет в недрах самой системы. Частичные структурные сдвиги в обществе постепенно накапливались на протяжении всех 70-х гг., готовили последующий кризис. К концу 80-х гг. они дали себя знать. Количество перешло в качество. Система естественным образом изжила себя. Поворот к капитализму был подготовлен самим развитием советского общества.
Спустя десять лет в бывших коммунистических странах остается все меньше людей, разделяющих веру в светлое капиталистическое будущее. Привозные и доморощенные идеологи неолиберализма обещали народам Восточной Европы приобщение к Западу. За десять лет уровень жизни двух частей континента не сблизился. Страны Восточной Европы пережили глубочайший экономический спад. Некоторые из них затем смогли достичь определенного роста, но к 1999 г. превзойти докризисные показатели, а тем более сократить разрыв с западными соседями не удалось практически никому1). Страны бывшего коммунистического блока, осознав, что им не удастся добиться успеха самостоятельно, связывают свои надежды с интеграцией в политические структуры Запада. В данном случае планы элит, как и за десять лет до того, пользуются широкой поддержкой в обществе. Все верят, будто вступление в Северо-атлантический военный альянс или в Европейский Союз позволит, наконец, выйти из тупика и по-настоящему влиться в семью богатых народов. Политическая интеграция повлечет за собой экономическую.
«В условиях, когда жизненный уровень населения непрерывно падает на протяжении десяти лет, доверие к правящим партиям тоже падает. В такой ситуации европейская интеграция оказывается единственным источником легитимности. “Европа” это единственное объяснение для всего, будь то экономические преобразования, экономия бюджетных средств или меры в области банковской системы и сельского хозяйства»2).
Этим надеждам так же не суждено сбыться, как и прежним. Членство в НАТО не сделало богатым народ Турции и оно ничем не может улучшить положение масс в Польше или Венгрии. Что касается Европейского Союза, то здесь страны Восточной Европы столкнулись с немыслимыми бюрократическими препятствиями. От них требуют отчитываться по массе показателей, о которых не подозревали даже специалисты советского планирования. Они должны согласовывать любые мелочи, вплоть до диаметра помидора. На самом деле за бюрократическими проволочками стоит нечто гораздо большее, чем стремление чиновников в Брюсселе продлить себе удовольствие. Запад просто не может интегрировать Восточную Европу, даже если хотел бы этого. Надежды на улучшение социальной ситуации на Востоке после присоединения к Западу в лучшем случае наивны. Если вступление восточных стран в Европейский Союз когда-либо и состоится, это приведет к резкому изменению природы самого Союза. Из клуба избранных он превратится в иерархическую структуру, посредством которой богатые и сильные навязывают свою волю бедным и слабым. Короче, структуры «расширенного» Запада обречены стать неким подобием уничтоженных в 1989 г. структур Советского блока. А может быть и чем-то значительно худшим.
Стремясь любой ценой интегрироваться в западные структуры, бывшие братские страны действуют по принципу «каждый за себя». Чехия, Польша и Венгрия оттесняют Румынию, Словакию, Балтийские республики. Украина пытается пристроиться в хвост очереди. У России уже нет никаких шансов. Традиционные связи, существовавшие в регионе задолго до прихода советских войск, предельно ослаблены, зато противоречия — обострены. Соответственно возрастает и зависимость от Запада во всем, начиная от технологии, кончая информацией. Бывшая Югославия некогда гордилась своей независимостью от военных блоков и отсутствием острых межнациональных конфликтов (если не считать проблемы албанского меньшинства, периодически дававшей о себе знать даже в годы правления маршала Тито). Сегодня бывшая Югославия — территория, охваченная этническими войнами, которая постепенно превращается в зону военного присутствия НАТО.
Осознание того, что избранный в 1989 г. путь ведет в тупик, становится все более массовым. В результате одну страну за другой охватывают движения протеста. Народные волнения потрясают в 1998-99 гг. Албанию и Румынию. Власти вынуждены применять вооруженную силу, чтобы остановить недовольных. Но даже это не помогает. Ожесточенные столкновения рабочих с полицией становятся обычным делом в Польше и на Украине. Политическая жизнь региона превращается в непрерывную череду кризисов.
Однако не только поклонники западного капитализма оказались в сложном положении. Их левые оппоненты тоже сталкиваются с серьезными проблемами. В 1989 г., когда торжество капитализма в Восточной Европе не вызывало ни у кого сомнения, марксистские критики системы были убеждены, что новые общественные отношения быстро заставят рабочий класс осознать свои действительные интересы, самоорганизоваться и отстаивать свои права. Иными словами, развитие капитализма должно было дать мощный стимул к обновлению и подъему левых сил — точно так же, как это случилось в прошлом веке на Западе.
В 1989-99 гг. нигде кроме Восточной Германии этого не произошло. И дело не только в дискредитации социалистических идей — опросы общественного мнения показывают, что практически во всех странах от Монголии до Чехии эти идеи стали по сравнению с 1989 г. значительно более популярны. Привычное объяснение слабости левых «предательством руководства» тоже не может быть признано удовлетворительным. Ведь попытки создания принципиальной и честной левой оппозиции в период 1989-99 гг. тоже заканчивались неудачей, хотя таких попыток было немало. Картина выглядит почти одинаково, о какой бы стране мы ни говорили. Восточная Германия остается единственным исключением, но это как раз и есть исключение, блистательно подтверждающее и объясняющее правило. Восточные земли Германии, захваченные западногерманским капиталом и чиновничеством, с одной стороны, были открыто колонизированы, что не могло не вызвать протеста, но, с другой стороны, были политически интегрированы в стабильную демократическую систему. Они стали наиболее бедной и наиболее эксплуатируемой частью богатого общества.
Для того чтобы понять, что произошло в остальных частях Восточной и Центральной Европы, необходимо разобраться в самой природе происходившего здесь капиталистического развития. За десять лет, прошедших после падения берлинской стены, Восточная Европа не только отказалась от коммунистических лозунгов и приватизировала государственные предприятия, создав собственную финансовую олигархию. Она включилась в мировую капиталистическую экономику, став ее новой периферией.
Все традиционные признаки периферийной экономики налицо. Долговая зависимость, ставшая серьезной проблемой коммунистических режимов уже в 80-е гг., стремительно возросла в 90-е, когда на смену коммунистам пришли либералы. Усилилась зависимость от иностранных рынков и технологий, выросла неформальная экономика. Общей проблемой всех стран стал дефицит капиталов, накладывающийся на растущую потребность в модернизации изнашивающегося оборудования.
Все страны бывшего советского блока унаследовали от прежних режимов серьезный промышленный потенциал. Даже если учесть, что эффективность производства и качество продукции неизменно уступали западным нормам, этот потенциал был впечатляющим в сравнении с другими регионами мира. Собственно именно это и было здесь источником многочисленных иллюзий относительно будущего успешного развития. Между тем, даже немногие инвестиции, которые удавалось привлечь, явно шли мимо промышленности. Оценивая приоритеты инвесторов, венгерский экономист Йозеф Бороч выделяет три руководящих принципа: «(1) недвижимость привлекательнее производства;
(2) деньги вкладываются в завоевание венгерского или центральноевропейского рынка для импорта, а не в развитие местного экспортного потенциала;
(3) возрождаются черты довоенной зависимости»3).
1989 год не был не только концом истории. Он не был и ее началом. Никто не может начать с «чистого листа». Страны Восточной и Центральной Европы (за исключением Чехии) до Второй мировой войны были периферией или полу-периферией Запада. Национальный капитал был слаб и зависим от иностранцев, государственные структуры были авторитарны, чиновничество коррумпировано. Именно слабостью восточноевропейского капитализма объясняется неспособность местных элит устоять перед натиском Германии в 1939-41 гг. и последующее включение этих стран в советскую сферу влияния. За время существования коммунистического блока Восточная Европа вынуждена была жить в смирительной рубашке однопартийной системы, но одновременно в ней происходила стремительная модернизация. Польша, Югославия и Венгрия были буквально подняты из руин. Выросли города и промышленность, сформировалась система всеобщего образования и здравоохранения. Для низов общества открылись социальные возможности, совершенно недоступные в прежние времена. Когда после смерти Сталина политический кризис охватил почти все страны советского блока, решение было найдено за счет сочетания репрессий против активной оппозиции с внутренними реформами, улучшающими положение большинства населения. Эта политика оказалась предельно эффективной. До середины 70-х непрерывно рос жизненный уровень. Восточная Европа открыла для себя потребительское общество. Да и сфера свободы постоянно расширялась. Антикоммунистические идеологи 90-х гг. предпочитают забывать о том, насколько жесткими были политические режимы в большинстве стран региона до и во время Второй мировой войны. В сравнении с ними коммунистические режимы по крайней мере в Венгрии и Польше к 70-м гг. могли выглядеть даже более либеральными. Все это обеспечивало определенную массовую базу коммунистическим властям, которые держались отнюдь не только на советских штыках. В самом Советском Союзе политическая система становилась все более мягкой, давая людям надежду на дальнейший постепенный прогресс.
«Классический» тоталитарный режим установился в Советском Союзе с начала 30-х гг., когда был окончательно уничтожен частный сектор в городе, независимые крестьянские хозяйства были экспроприированы, сельские жители РАСКРЕСТЬЯНЕНЫ и согнаны в колхозы, оппозиционные группировки в партии окончательно подавлены, а на место экономики, сочетавшей государственное регулирование с рынком, пришла система централизованного планирования. Однако возникли эти новые отношения не на пустом месте.
Революция 1917 г., как и всякая революция, провозглашала лозунги социального освобождения. Но объективно перед новой властью стояла задача модернизации страны. Именно неспособность царского режима и российской буржуазии быстро осуществить модернизацию привела к катастрофическим поражениям в войне с Японией в 1904-05 гг. и в Первой мировой войне. Капиталистическая индустриализация создала в России не только крупные промышленные предприятия, но и породила все противоречия, характерные для раннего индустриального общества конца XIX - начала XX века. И в то же время она не обеспечила динамичного развития, которое дало бы возможность встать на один уровень с Западом. Появились пролетариат и социал-демократическое движение, но правящие классы, в отличие от Запада, не имели ни ресурсов, ни опыта для того, чтобы предотвратить социальный взрыв с помощью компромиссов, повышения жизненного уровня и частичного удовлетворения требований низов.
Задача модернизации, так и не решенная старым режимом, осталась в наследство новому. И от способности новой власти решить эту задачу зависело теперь будущее режима. Переход власти от Советов к большевистской партии, установление в ходе гражданской войны однопартийной диктатуры, подчинение профсоюзов государству и постепенное утверждение авторитарного стиля руководства внутри самой партии означало, что революция утрачивала не только демократический, но и социалистический характер. Рабочий класс, по-прежнему провозглашавшийся господствующей силой и до известной степени все еще составлявший опору режима, оказался подчинен новой партийногосударственной бюрократии, сформировавшейся в недрах революционного движения.
Социалистические и марксистские теоретики растерянно смотрели на новое государство, вырастающее из революции, но трагически непохожее на то, чего они ожидали. «Бедность и культурная отсталость масс, — писал Лев Троцкий, — еще раз воплотились в зловещей фигуре повелителя с большой палкой в руках. Разжалованная и поруганная бюрократия снова стала из слуги общества господином его. На этом пути она достигла такой социальной и моральной отчужденности от народных масс, что не может уже допустить никакого контроля ни над своими действиями ни над своими доходами»4).
По аналогии с французской революцией Троцкий назвал это «советским Термидором». И в самом деле, похоже, что послереволюционное советское общество прошло те же фазы, что и французское, хотя и в других формах и в иные сроки. «Термидорианский» режим бюрократических наследников революции понемногу приобрел империалистический характер, началась военная экспансия, порабощение соседних стран и установление там режимов, организованных по образу и подобию Большого Брата. Однако, подобно наполеоновским завоеваниям в Европе XIX века, советская экспансия в Восточную Европу была не просто попыткой завладеть чужой территорией ради эксплуатации ее ресурсов и населения. Вместе с советской «моделью власти» приходили и новые общественные отношения, открывавшие для низов общества доступ к образованию, политической карьере. Происходила быстрая модернизация стран Восточной Европы. Иными словами (как и в начале XIX века), унижение национальных чувств и подавление свободы зависимых народов сопровождалось действительным социальным прогрессом. К тому же, создав собственный военно-политический блок, Советский Союз фактически отодвинул границу на Запад, обезопасив себя от вторжений, неоднократно происходивших в ходе русской истории (в этом смысле советское движение на запад подчинялось той же геополитической логике, которой следовал Наполеон в начале своего движения на восток).
Распад имперской системы, в свою очередь, и у нас, как и во Франции, означал частичную реставрацию старых дореволюционных отношений, но на основе уважения к правам и собственности новой господствующей верхушки, возникшей благодаря революции. В этом смысле «перестройка» и последующий за ней период для русской истории оказались своеобразным аналогом реставрации Бурбонов во Франции...
Совершенно ясно, впрочем, что осуществить подобную реформу господствующие слои ни тогда ни сейчас не могли без окончательного отказа от остатков революционной идеологии. Термидор еще не является полным разрывом с революционной идеологией и практикой. Сталинский Термидор, так же, как и термидор французский, был по своей сути контрреволюцией, выросшей из самой революции и являющейся в значительной степени продолжением и завершением революции. Именно поэтому одинаково бессмысленны и попытки отделить большевизм от сталинизма, и попытки свести большевизм к подготовке сталинизма.
Хотя социалистическая перспектива и была утрачена, а классовая сущность власти постепенно менялась, это вовсе не означало отказа от политики модернизации страны. Более того, модернизация и индустриализация России стали теперь главными задачами режима. Отныне «строительство социализма» представлялось главным образом как строительство большого количества современных промышленных предприятий. Сам термин «строительство нового общества», изначально порожденный недоверием большевиков к естественным процессам социального развития, приобрел совершенно конкретный, вещественный, технологический смысл.
Если буржуазная модернизация в России закончилась неудачей, то бюрократический проект, позволивший сконцентрировать огромные ресурсы и весь наличный общественный капитал в руках государства, давал возможность в несколько раз ускорить темпы развития, не считаясь с ценой, которую приходилось платить за это обществу.
Сформировавшиеся структуры управления должны были обеспечивать максимально эффективное и быстрое решение этих задач, а социальная структура общества сделалась (впервые в истории человечества) прямым продолжением структуры управления. Правящий класс оказался слит с государством настолько, что его уже нельзя было в полной мере назвать классом. Гражданское общество отсутствовало, любая человеческая деятельность, ускользающая от сферы государственного управления, просто подавлялась. Восторжествовавший подход был предельно прост: то, чем нельзя управлять, не должно существовать5).
Все сводилось к принципу упрощения управления: всех писателей объединили в один союз, то же самое сделали со всеми архитекторами, художниками, кинематографистами. Крестьяне лишены собственных хозяйств и объединены в колхозы, малые предприятия по возможности заменены крупными, поскольку это облегчало задачи централизованного контроля.
Сейчас много пишут о неэффективности сталинских методов, о больших затратах, о человеческих жертвах — ведь даже если не задумываться о моральной стороне дела, гибель миллионов людей вряд ли укрепляет экономический потенциал страны. Но для системы в тот момент важны были только темпы. Главный урок, извлеченный режимом из поражений царской России, состоял в том, что даже успешное индустриальное развитие не позволяет встать в один уровень с Западом, если не обеспечен соответствующий темп индустриализации, если не возникает соответствующая КРИТИЧЕСКАЯ МАССА, позволяющая соревноваться на равных. С этой точки зрения режим был эффективен. Он не обеспечивал ни производства качественных товаров, ни повышения жизненного уровня, ни высокой рентабельности предприятий. Но он гарантировал головокружительные темпы роста.
Эта эпоха, писали советские социологи Л. Гордон и Э. В. Клопов, породила удивительную «смесь прогресса, преодоления отсталости, взлета народной энергии и народного энтузиазма с явлениями упадка, застоя, массового террора, разрушения нормальных основ социальной жизни», возникло общество, где «труд подчинен единой поддерживаемой государством дисциплине и где, в свою очередь, государство гарантирует гражданам определенную социальную защищенность — отсутствие безработицы, возможность и обязанность трудиться, получая более или менее равный минимум обязательных социально-культурных благ и приобретая другие блага в соответствии с результатами труда, заслугами перед обществом, общественным положением человека»6).
Эта система не имела ничего общего с «царством свободы», о котором писали основоположники социализма. Но миллионы людей, истерзанные войнами и привыкшие ежедневно бороться за физическое выживание, воспринимали ее как высшее выражение социальной справедливости. Более того, не будучи социалистической, она безусловно опиралась на целый ряд социалистических принципов в своей теории и практике. Именно это предопределило серьезные успехи Советского Союза на ранних этапах его истории. Именно из-за этого распад СССР оказался столь тяжелым ударом для левого движения во всем мире.
Общество разделилось на управляющих и управляемых. Естественно, рядовой гражданин существовал отныне только как объект управления. О каких гражданских правах может в подобном случае идти речь? Централизованный аппарат управления противостоял массе трудящихся. Но система держалась не только на страхе и репрессиях. После того как традиционные формы самоорганизации общества и связи между людьми были разрушены, массы людей по существу деклассированы, население само нуждалось в централизованном государстве, без которого уже невозможно было обойтись. Власть налаживала производство, обеспечивала обучение детей в школах, гарантировала бесплатное здравоохранение, давала работу и организовывала отдых.
Стихийное деклассирование масс началось еще во время столыпинской реформы, так и не создавшей русского фермерства, но подорвавшей традиционную сельскую общину. Разрушение социальных связей продолжалось во время мировой войны, революции и гражданской войны. Миллионы людей были сорваны с насиженных мест, отрезаны от своих родных и своей обычной среды. Рабочие массами переселялись в деревню, крестьяне наводняли города. В годы новой экономической политики, когда крестьяне получили возможность работать на своей земле, а в городах начался медленный рост промышленности, появились некоторые признаки социальной стабилизации. Однако новая экономическая политика не могла решить задачу ускоренной модернизации. Сталинская политика 30-х гг. ее решала — за счет разрушения сложившихся общественных связей. Насильственная коллективизация деревни, сопровождавшаяся форсированной индустриализацией и террором, разорвала непрочную социальную ткань. Опять миллионы людей перемещались из деревни в города, за считанные дни превращаясь из земледельцев в неквалифицированных городских рабочих. Узкий слой потомственных рабочих был просто смыт волной сталинской индустриализации. Вторая мировая война и новые волны репрессий довершили дело. Общество в старом смысле слова просто исчезло. Была лишь «общественно-политическая система». Вне структур государства социальное бытие и экономическое развитие сделались просто невозможны.
Это деклассированное общество, лишенное устойчивых социальных связей, традиций, культуры, неизбежно нуждалось в управлении извне. Всемогущая бюрократия отныне не только гарантировала модернизацию, она обеспечивала выживание и самовоспроизводство населения. Именно поэтому система сохраняла устойчивость даже после того, как массовый террор в 50-е гг. прекратился. Сама бюрократия радикально изменилась. Она так и не стала правящим классом в традиционном западном смысле слова — классы существуют лишь там, где есть социальные структуры, отличные от структур государства. Но это была уже и не старая государственная бюрократия, существовавшая в России испокон веков.
Обычно бюрократия в любом европейском обществе выполняет волю правящего класса. Управляя государством, чиновники, естественно, имеют и собственные интересы. Очень часто результат бюрократического управления оказывается разительно непохожим на то, что ожидалось. Но в то же время аппарат не выдвигает собственных целей и приоритетов. Он лишь по-своему интерпретирует волю верхов в процессе исполнения решений. Напротив, в советской системе аппарат сам принимал решения и сам же их интерпретировал. Бюрократия, не переставая быть прежде всего исполнительным аппаратом власти, уже не выполняла волю правящего класса, а заменяла отсутствующий правящий класс. В строгом смысле это уже не бюрократия старого образца, а «
Как уже говорилось, все классы сталинского общества в строгом смысле были деклассированными и в этом отношении правящая верхушка не намного отличалась от других социальных слоев. Но она имела одно важное преимущество — она была организована и слита с государственной властью. Противоречивость положения самой господствующей верхушки постоянно порождала гротескные ситуации и зачастую фантастическую безответственность, наносившую в конечном счете урон даже интересам самой бюрократии. Однако эти слабые стороны системы проявились в полной мере лишь позднее, по мере ее разложения. Тем более, что на первых порах эффективность работы внутри аппарата гарантировалась с помощью террора, затрагивавшего верхи почти в той же степени, что и низы, и своеобразного «естественного отбора», когда проигравшие физически ликвидировались.
Внешне система управления напоминала монолитную пирамиду, под основанием которой находилась масса бесправных и деклассированных трудящихся. Однако при более близком рассмотрении выясняется, что «монолит» никогда не был совершенно однородным. Более того, внутри «большой» пирамиды власти существовали тысячи маленьких и мельчайших управленческих пирамид, полностью воспроизводивших его структуру.
На самом верху находился «великий вождь и учитель» товарищ Сталин, чья власть была абсолютной. Но каждый крупный партийный начальник в своей области, каждый министр в своем ведомстве, каждый директор на своем заводе были маленькими Сталиными, властвующими над жизнью и смертью своих подданных. Хорошо известно, что при сталинском трудовом законодательстве, каравшем тюрьмой за двадцатиминутное опоздание, именно от директора завода зависела судьба его подчиненных. Он мог передать их в руки НКВД за малейший проступок, а мог прикрыть крупные нарушения. С этого начиналось развитие корпоративных отношений на производстве, когда предприятие превращалось в некое подобие традиционной русской общины, только индустриальной. Деспотическая власть начальников на местах гарантировала им изрядную самостоятельность. Центр ставил задачи и подбирал людей. За успех эти люди отвечали головой. В те времена никто еще не додумался до того, чтобы планировать из центра каждую мелочь. Этого просто не требовалось. Необходимо было лишь сконцентрировать ресурсы на главных направлениях, обеспечить строительство максимального количества предприятий тяжелой индустрии в кратчайший срок, вручить управление этими заводами в руки «верных солдат партии» — об остальном думать было некогда. Система была примитивной, но надежной (как и производившееся на советских заводах оборудование). Причем именно примитивность и простота системы были причиной успехов.
Индустриальное общество было в целом создано, война выиграна, Россия, под именем Советского Союза, превратилась в сверхдержаву. Экономический рост продолжался, несмотря на возникающие трудности. Централизованная экономика и жесткое авторитарное управление обеспечивали модернизацию России до конца 40-х гг. После того как индустрия была в основном построена, управлять более сложной экономикой с помощью прежних мобилизационных методов становилось все сложнее. Технологическая революция действительно требовала новых подходов. Как ни парадоксально, на первых порах система пошла скорее по пути усиления централизации. Террор прекратился, зато бюрократический контроль над «командирами производства» в 50-е гг. скорее усилился. Никто уже не отвечал за успех головой, зато резко возросло значение отправляемой в центр «отчетности». С начала 60-х гг. советская система столкнулась с постоянным снижением темпов роста экономики и дефицитом капиталовложений. Этот дефицит был тесно связан с низкой эффективностью использования имеющихся средств.
Успех индустриализации означал, что общество качественно изменилось. А следовательно, требовало и других методов управления. Уже в 50-е гг., когда современная (для той эпохи) тяжелая промышленность была создана и восстановление экономики после разрушений, причиненных мировой войной, в основном завершено, стали возникать новые проблемы. Холодная война и соперничество с Соединенными Штатами, возникновение новых военных технологий, необходимость взаимодействия с экономикой попавших в советскую сферу влияния стран Восточной Европы — все это ставило режим перед необходимостью серьезной перестройки. Усложнившиеся задачи уже невозможно было решать первоначальными примитивными методами. Бесплатный труд заключенных в лагерях становился невыгоден, а на энтузиазме производство держаться уже не могло. В условиях мирного времени нужен был новый работник, способный осваивать более сложные технологии.
Многие ученые прекрасно работали в «шарашках», лабораториях-тюрьмах, где научные открытия совершались под надзором охраны за решеткой. Но подобным образом невозможно было наладить массовое производство. Гении могли трудиться даже в заключении просто из любви к своему делу. Рядовой квалифицированный рабочий или инженер нуждались в нормальных условиях труда, позволявших им восстанавливать свою работоспособность, нормально получать необходимые знания, переучиваться. Короче говоря, требовался как минимум свободный наемный работник, которому следовало обеспечить уровень жизни и потребления если не равный западному, то по крайней мере сопоставимый. Следовало хотя бы в какой-то мере обеспечить самостоятельность и права работника, а для этого необходимо было ограничить произвол начальников на местах, установив по всей стране определенные общие нормы управления.
Политика «Оттепели», проводившаяся Н. С. Хрущевым после смерти Сталина, и была попыткой решения этой задачи. Лагеря были ликвидированы, на базе «шарашек» созданы мощные научно-исследовательские институты, зачастую возглавлявшиеся бывшими заключенными, началась модернизация вооруженных сил и обновление промышленных технологий. Вплоть до конца 80-х гг. именно оборудование, установленное в течение 60-х, составляло основу производства на большинстве предприятий. После того как террор сменился более мягкими формами контроля, большую роль стала играть «материальная заинтересованность» работника. Соответственно быстро начал развиваться потребительский рынок. По существу, несмотря на огромное отставание от Запада по уровню жизни, Советский Союз в 60-е гг. начал превращаться в потребительское общество. Это означало не только существенное изменение культуры и психологии трудящихся, но и становление новой экономической структуры, способной массово производить не только танки и трактора, но и товары для народа. В свою очередь население и само руководство оценивало отныне сложившуюся систему не только по тому, насколько она могла обеспечить оборонную мощь страны, «величие державы», национальную независимость или обещанное революцией социальное равенство, но и по тому, насколько она обеспечивала постоянный рост потребления.
Модернизаторский потенциал советской системы был явно исчерпан к концу 70-х гг. В одних странах это происходило раньше, в других позже. В СССР темпы роста экономики начали снижаться уже с 1959 г., когда в целом было завершено послевоенное восстановление страны.
Первой попыткой решить проблему были экономические реформы конца 60-х (в СССР по имени тогдашнего премьера эта политика получила название «косыгинской реформы»). Инициаторы преобразований предполагали обеспечить децентрализацию принятия решений. Однако, как показали события 1968 г. в Чехословакии, такая децентрализация неизбежно повлекла бы за собой новый этап политической демократизации и ослабление позиций господствующей партийно-государственной бюрократии. Поэтому к началу 70-х гг. реформы были свернуты (а в Чехословакии подавлены силой оружия).
Чехословакия, наименее пострадавшая в войне и обладавшая наиболее развитой экономикой в докоммунистические времена, оказалась первой страной, для которой в рамках сложившейся системы не было никаких перспектив развития. Вот почему движение за реформы в 1968 г. было поддержано и даже инициировано здесь значительной частью партийной и государственной элиты. Однако сам Советский Союз к переменам не был готов. Более того, нефтяной кризис, наступивший после арабо-израильской войны 1973 г., направил в СССР мощный поток нефтедолларов. Одновременно дешевая советская нефть стимулировала продолжение промышленного роста в «братских странах». В годы правления Леонида Брежнева главным лозунгом в СССР стала «стабильность». Эта «стабильность» покупалась за счет отказа от поиска новых путей развития. Новый общественный договор предполагал, что население откажется от потребности в расширении гражданских свобод в обмен на увеличение потребления. Кстати, это вполне соответствовало и идеям, заложенным в программе КПСС, принятой на XXII съезде. Ведь там «коммунизм» представляется исключительно в виде потребительского рая, своего рода гигантского американского супермаркета, откуда каждый гражданин может свободно и бесплатно тащить все, что удовлетворяет его «непрерывно растущие потребности». Культ потребления, встроенный в систему, ориентированную на непрерывное наращивание производства, должен был ее стабилизировать, придать ей новые стимулы, но на самом деле — разлагал ее. Именно тогда были заложены основы нынешней коррупции, причем не только наверху, но и во всех слоях общества.
Совершенно ясно, что система управления становилась все более бюрократизированной и сложной. Принятие любого решения требовало все большего числа согласований, между бюрократиями стали возникать конфликты интересов. Партийный аппарат оставался ядром системы, приобретая новые важные функции. Он должен был не только управлять страной, но и координировать действия различных бюрократий, выступать арбитром в конфликтах, принимать окончательное решение в спорных случаях. В свою очередь это породило новые противоречия между партийным аппаратом и «хозяйственниками». С одной стороны, партийная верхушка постоянно вмешивалась в дела производственной бюрократии, зачастую отстаивая внеэкономические интересы, с другой стороны, она обеспечивала определенную сбалансированность системы.
Поскольку внутри хозяйственного аппарата сложилась своя система подчинения, директора предприятий оказались под двойным контролем. Для того чтобы центральные министерства и ведомства могли эффективно контролировать нижестоящие инстанции, они должны были получать информацию об их деятельности и доводить до них плановые задания в виде системы «показателей», позволявших обобщать и оценивать информацию. Чем более сложным и развитым становилось производство, тем больше требовалось показателей. Чем больше было показателей, тем легче оказывалось директорам предприятий и самим министерствам манипулировать ими. В свою очередь партийные власти на местах гораздо меньше интересовались формальными показателями, но больше были заинтересованы в решении социальных вопросов и в том, чтобы принимаемые решения соответствовали идеологической линии партии на данном этапе.
С точки зрения хозяйственного аппарата вмешательство партийных органов было помехой до тех пор, пока партийные руководители не подключались к добыванию дефицитного сырья, оборудования, стройматериалов. С другой стороны, вмешательство партаппарата позволяло многим промышленным руководителям лавировать между двумя силами: партийной властью на местах и министерствами в центре. Именно через партийный аппарат зачастую устанавливались и горизонтальные связи, прямые неформальные контакты между предприятиями различных отраслей. Парадоксальным образом именно вмешательство партийных органов в значительной мере заменяло отсутствовавшие структуры рынка. И в свою очередь, возрастающее «хозяйственное» значение партийных органов готовило их принятию в конце 80-х гг. «рыночной» идеологии. Точно так же увеличивались возможности для коррупции. Чем больше партийные работники занимались «дефицитом», тем больше они обнаруживали перспектив для личного обогащения.
Попытка упорядочивания этой системы на основе децентрализации и расширения прав хозяйственной бюрократии на местах, предпринятая в 1965-69 гг., провалилась из-за того, что центральные ведомства и партийное начальство не желали поступиться своей властью. Но что-то все же приходилось менять. Выходом в условиях постоянно усложняющейся экономики стала бюрократическая децентрализация. Поскольку центр захлебывался от информации, которую не мог должным образом обработать, но не желал и передать свои полномочия «вниз» (тем более, что попытки реформ нарушали сбалансированность системы, которая, несмотря на постоянно возрастающие трудности, все же как-то работала), единственной альтернативой стало создание параллельных центров.
Министерства стали плодиться с невероятной быстротой. Если при этом и повышалась управляемость внутри отрасли (поскольку каждое центральное ведомство занималось теперь меньшим количеством предприятий), то, наоборот, работа по планированию развития и согласованию отраслевых интересов усложнялась. Положение партийного аппарата тоже становилось все сложнее, по мере того, как возникал бюрократический плюрализм интересов. Если структура власти в 30-е гг. напоминала пирамиду с вождем на вершине, то к 70-м гг. это была уже сложная конструкция с многими вершинами, опутанными как паутиной сетью партийных органов. «Общенародная» собственность в 70-е гг. все более превращалась в корпоративную и по существу частную. «Лица, распоряжавшиеся от имени государства так называемой государственной собственностью (чиновники всех уровней), нередко выступали уже в качестве ее реальных владельцев, — отмечает политолог Владимир Пастухов. — Эти люди становились все более и более независимыми от государства и одновременно государственная природа собственности в СССР все больше превращалась в условность»7).
Это было время разрастающейся коррупции — не только наверху, но и во всех слоях общества. Нефтедолларами оплачивались импортные потребительские товары и технологии. Однако этих денег не хватало и приходилось прибегать к внешним заимствованиям. 70-е гг. были временем дешевого кредита. В результате Польша, Венгрия, Румыния и Советский Союз оказались в числе крупнейших должников Запада. Последствия этой политики оказались роковыми для страны. Россия все более становилась периферией западного мира, ее экономика подчинялась той же логике зависимости, что и экономика стран Азии, Африки и Латинской Америки. Неэффективная бюрократическая машина постепенно разлагалась. Это было время стремительного роста коррупции наверху. В то же время морально разлагалось население, покорность которого покупали за счет искусственного роста потребления.
К этому надо добавить изменение социальной динамики. С 1917 г. русское общество жило под воздействием
В течение 70-х гг. эта демократическая социальная динамика постепенно сошла на нет. Номенклатура, близкая к ней часть интеллигенции и управленческие слои консолидировали свои привилегии. Вертикальная мобильность в обществе стремительно падала.
Поделиться книгой: