Венок для незнакомки

Он вновь наполнил бокалы. Я никогда не любила крепленые вина, но то, что этот криминальный авторитет наливал из мутной бутылки с желтой этикеткой, невозможно было не пить. Есть такие добрые характеристики хорошего вина, как старость, шелковистость и округлость. Я их чувствовала каждой клеточкой нёба, особенно последнее. Трудно передать это ощущение тому, кто не пил «Винтаж».

— Рассказывайте, как вы попали на скалу Обмана, — дождавшись, пока я досмакую вино, потребовал Рокот. Он теперь смотрел на меня с любопытством.

Я не стала ничего скрывать. К тому же портвейн уже приятно шуршал в голове, настраивая на пофигистский лад. Я подробно описала ему свой день и стала наблюдать за реакцией. А он внимательно наблюдал за мной. Потом налил по третьему бокалу.

— Скажите, Лидия Сергеевна, а вы хорошие детективы пишете? — В его вопросе чувствовалась провокация.

Но ответа он так и не дождался. Как ни странно, моя реакция, вернее, ее отсутствие его удовлетворило. Он задумался, положил руку на перила, барабаня по ним пальцами. Я ждала, гадая, какую каверзу он мне готовит.

— Итак, Лидия Сергеевна, — начал он тихо и вкрадчиво, — вы настаиваете, что ваше появление на скале Обмана случайно?

— А вы не верите? — Под ложечкой у меня тоскливо засосало: неужели пытать будут?

— Да нет, почему же... В том и беда, что я вам верю... Было бы намного лучше, по крайней мере для меня, если бы я вам не верил...

Я догадалась, что осталось «про запас». Очевидно, предложение типа «тело в дело», от которого будет трудно отказаться. С паршивой овцы хоть шерсти клок. А как же эти наложницы в бассейне?

В тот момент я так и не узнала, что на самом деле уготовил мне Рокот. Узнала несколько позже, при обстоятельствах ужасных. Вдруг надрывно запищала рация, он нетерпеливо схватил ее:

— Говори, Алекс...

— Иван Валерьянович, труп под скалой! — донеслось через треск эфира.

— Ч-черт... Понял, буду... — Перегнувшись через перила, он крикнул клевретам, чтобы готовили машину. Немедленно! Поразительно, но его возбуждение передалось и мне, будто от того, что лежит под скалой, зависело мое будущее.

— А меня куда девать? — жалобно вопросила я.

Он опять забыл о моем существовании (ну что за человек!). Посмотрел на меня так, будто я к нему на террасу с крыши рухнула и забыла представиться.

— Да ладно, черт с вами, садитесь в машину, — процедил он. — Куда вас еще девать...

Скалу Обмана оккупировали люди Рокота. Двое прохлаждались на дороге, четверо, нахохлясь, сидели на камнях. Автоматами не трясли, дома оставили, по карманы у ребят отдувались так очевидно, что вопросы отпадали. Бледнолицый Шлепень, кусая губы, маячил под обрывом, где бесформенная масса камней граничила с морем. Завидя нас, махнул рукой. Мы спустились, я и Рокот. Почему он мне позволил — до сих пор не пойму. Двое сопровождающих остались наверху.

На камнях, у самой воды, лежало женское тело в зеброобразном бикини и желтом парео (!) на бедрах. Голова — меж двумя валунами. Тело напряжено и как-то неестественно выгнуто. Несмотря на страх, я отметила про себя, что однажды уже видела этот купальник в вертикальную полоску, видела «апельсиновую корку» на бедрах. Естественно, в упомянутые времена все это принадлежало женщине веселой и очень разговорчивой.

— У нее полоса на шее, — сообщил Шлепень. — Душили, падлы...

— Переверни, — распорядился Рокот.

— А ментов не обидим? — для порядка осведомился подручный.

— Да пошли они, уроды... — Рокот скрипел зубами. — Переворачивай...

Я ахнула и, чтобы не упасть, вцепилась Рокоту в руку. Ну угораздило... Он покосился на меня без особой симпатии, но промолчал.

В небо с болью и ничегонепониманием взирали серые глаза Ларисы Куценко! Простоватой хохлушки из бунгало... Нет сомнений, что перед смертью она много говорила и просила. Ее лицо было искажено, посинело, рот раскрыт, и из него свешивался синий, в пятнышках, язык. Глаза настойчиво взывали к небу: не убивайте! В простеньком кулончике, сбившемся с шеи Ларисы, поигрывал кусочек солнца.

Проглотив тошноту, я отцепилась от Рокота. Отвернулась и опустилась на корточки. Ближе к морю. Мы все оттуда вышли. Туда же и уйдем. По крайней мере, некоторые...

— Почему ее убили? — наконец проскрипел Рокот. — Разве в мертвом виде она покажет им, где груз?

— Царицына могла объяснить на словах. Потому и убили, — неуверенно предположил Шлепень.

— Чушь собачья! Спрятать груз она могла только в гротах. Как это можно объяснить на словах? Как можно ее убить, не будучи уверенными? Она обязана была им показать, и только после этого...

— Может, и показала, — пожал плечами Шлепень.

Рокот некоторое время размышлял. А я с тоской смотрела на море, которого у меня больше не было. В районе пляжа кипела бурная жизнь. За буйками мирно покачивался «банан» с экстремалами-весельчаками. Двое «новых» хохлов на скутерах мотались друг за другом.

— Ну извини, Алекс, это сущая клиника. Концы с концами не сходятся. Зачем она писала записку?.. — размышлял Рокот вслух. — Хотя какая нам теперь разница, если она мертва... Ну надо же так фраернуться... — Он сплюнул и почти без мата выругался. Интеллигентная закваска у человека.

— Вы думаете, перед вами Царицына? — спросила я.

Криминальные дельцы помолчали.

— Она должна была прийти на скалу в желтом парео, — неуверенно сообщил Рокот. На какое-то мгновение мне даже смешно стало: эти хваленые авторитетные лидеры, оказывается, бывают такими растерянными.

— Далось вам это желтое парео... — вздохнула я. — Да кто в нем только не ходит... — Тут я немного, конечно, преувеличила. Ни одной идиотки в желтом парео до сегодняшнего дня я на пляже не замечала. — Послушайте, Иван Валерьянович... — Я откашлялась и попыталась говорить убедительно: — Вас интересует женщина, объявившаяся в округе не ранее одиннадцатого-двенадцатого числа?

Это было мгновенное озарение. Я интуитивно связала два события — рассказ Алика о криминальной перестрелке в восточной части бухты и сегодняшнее происшествие. Почему мне это пришло в голову? Сама не понимаю.

— Правильно... — насторожился Рокот. — Особа с российским паспортом.

Я воодушевилась:

— Эту женщину зовут Лариса Куценко. Харизматическая хохлушка из Винницкой области. Где она обучалась, непонятно, но она просто не в состоянии без акцента говорить по-русски, уж поверьте моим наблюдениям. Если она россиянка, то я определенно — монголка. Хорошо, делаем допущение, что у нее имеется несколько паспортов, один из них российский, на имя Царицыной, но в таком случае, извините, она просто дура. Не думаю, что человек, которого вы ожидали, настолько глуп. Не проще ли обзавестись украинским?

— Да много вы понимаете в женщинах, — самоуверенно заявил Шлепень, — а уж я насмотрелся. И натрогался. Они меняют окраску восемь раз на дню, в зависимости от того, с кем общаются. Я не имею в виду вас... — перехватил подручный предупреждающий взгляд шефа. — Я имею в виду женщин... вообще. Не убеждает, знаете ли.

— Спасибо за поправку, — сухо сказала я.

— Вот именно, — проворчал Рокот. — Она обязана быть россиянкой.

— Не знаю, — настаивала я. — Во-первых, труп уже никому ничем не обязан. Во-вторых, наблюдение номер два, — тут я набрала побольше живительного воздуха в легкие, — я приехала на отдых вечером пятого. Лариса Куценко уже была здесь. Она вовсю отдыхала и страстно мечтала похудеть. За девять дней дальше Жемчужного она никуда не отлучалась. Этот факт не подлежит сомнению. Вы можете его проверить. Отсюда убедительный вывод: мертвая женщина — никакая не Царицына, а подлинная воспитательница детского сада из Винницы Куценко. Впрочем, думайте сами...

Оглушительных аплодисментов своим аналитическим выступлением я не сорвала, но некоторое оживление вызвала.

— Ничего не понимаю... — вдруг по-детски произнес Рокот. — И раньше не понимал, а теперь совсем увяз. А где же тогда Царицына?

— А я почем знаю? — осмелев, уже другим тоном заговорила я. — Это ваша Царицына, не моя. Ищите. Подозреваю, она достаточно хитра. А хитрые живут долго, если, конечно, не чересчур наглые...

— Скажите, Лидия Сергеевна, — перебил меня весьма неглупым вопросом Шлепень. — Эта женщина, м-м... Лариса... Вы когда-нибудь видели на ней желтое парео?

— Никогда! Совершенно точно. Желтое полнит, на это Лариса пойти не могла. В ее гардероб входили... — Я закрыла глаза, представила живую Ларису и пустилась перечислять: — Черный открытый купальник в полосочку, коричневый с юбочкой, синие колотты-боксеры, белая топка, синий боттом, сиреневый сарафан на бретельках...

— Достаточно, уже менты едут, — раздраженно бросил Шлепень. — Извиняй, командир, ребята вызвали. Вроде как положено.

С возвышенности, на которой стояла скала Обмана, хорошо было видно, как со стороны Жемчужного в клубах пыли тащится «уазик» характерного окраса.

— Не спешат, — без выражения, будто наблюдая за полетом журавлей, прокомментировал Шлепень. — Ребята намекнули Резгуну, чтобы не очень спешил. А то примчался в прошлый раз как на пожар, дубина стоеросовая...

Выражение «в прошлый раз» не прошло мимо моего внимания. Но кровь мне в голову ударила не от этого. Слишком поздно я задумалась о последствиях этого «положено». Не вполне отдавая отчет своему поступку, я поднялась на ноги и вцепилась Рокоту в локоть.

— Иван Валерьянович, пожалуйста... Свершилось недоразумение, вы же умный человек. Из-за меня вы потеряли время, понервничали, но ведь и я тоже... Я вам помогла, согласитесь. И дальше смогу помочь. Помогите и вы мне, прошу... Я знаю, я догадываюсь, вся милиция Тихой бухты, до последней собаки в райотделе, подчиняется вам. Кому же еще? Не втягивайте меня, пожалуйста. Затаскают же, заклюют...

— Ну с Резгуном это как два пальца... — согласно закивал Шлепень. — Протокол оформит, и здравствуй, Калифорния, — на десять лет на все готовое.

Рокот пристально посмотрел мне в глаза. Непростой он был человек, очень непростой, несмотря на вспышки гнева, он предпочитал размышлять, прежде чем действовать. И опять в глазах у него проскользнул интерес к моей персоне.

— Хорошо, — кивнул он коротко. — Я запомню ваши слова...

Через две минуты сизые мундиры новоприбывших смешались с разноцветьем боевиков Рокота. Ребята шутили, здоровались за руку, похлопывали друг дружку по плечу — словом, демонстрировали полное расположение, крайне необходимое в совместной работе. К нам спустились двое — незнакомый сержант и знакомый пухлый капитан с оскалом морской свинки. Надо думать, тот самый Резгун. Он криво покосился на меня, однако, как все хамы со стажем, в присутствии покровителя вел себя смирно, ограничиваясь лишь косыми взглядами. Вопросы задавал сержант, более сведущий, как мне показалось, в милицейском деле. Не хочу вспоминать подробности этой неприятной процедуры. Остановлюсь лишь на отправных пунктах дознания. В изложении Рокота они прозвучали следующим образом: «батька» Рокот крайне недоволен работой правоохранительных органов; по его мнению, они слишком обленились, не понятно, за что он им платит деньги (не гривны — подчеркнул Рокот, а именно деньги). Не хотят работать, пусть пишут заявления. Словом, он требует расследовать дело об убийстве Л. Куценко и в трехдневный срок доложить о результатах. Причем расследовать не как всегда, а как в любимых ментовских сериалах. Перестать наконец пьянствовать и тщательнее заняться патрулированием местечка. При этом необязательно хватать всех подряд и применять нетрадиционные методы дознания. Приток туристов нужно поощрять, а не наоборот. Активизировать сеть стукачей... А эту симпатичную крупноглазую женщину допрашивать только в его, Рокота, присутствии. Она его хорошая знакомая, слишком ранима и лишь по воле случая оказалась в заданном квадрате.

— Надеюсь, вы понимаете, Лидия Сергеевна, что можно говорить милиции, а что нельзя? — спросил он полушепотом, наклонясь ко мне.

Я уверила его, что не такая набитая дура, как кажусь, и отвела его в сторонку. Милиционеры тем временем поволокли несчастную Ларису в прибывшую из морга машину, а Резгун отошел за скалу — мочиться.

— Спасибо, Иван Валерьянович, — горячо поблагодарила я. — Примите услугу за услугу... — И скороговоркой рассказала ему о людях, выбежавших из-под обрыва в тот самый момент, когда Шлепень переходил с первой космической скорости на вторую.

— Мне кажется, этот факт наводит на размышления, не так ли, Иван Валерьянович? Подумайте, не они ли убили Ларису?

Рокот явно находился под впечатлением.

— С каждым часом, Лидия Сергеевна, вы мне нравитесь все больше и больше. К чему бы это?

— К осадкам, — спокойно пояснила я. — Давно их что-то не было. К сожалению, Иван Валерьянович, не могу вам ответить взаимностью. Совесть не позволяет. Она у меня недремлющая.

Он рассмеялся:

— Да я не о том. Существуй у меня в коллективе должность штатного летописца — я бы охотно вам ее предложил. Вы сможете описать этих людей?

— Я даже не помню, сколько их было. Но безусловно мужчины. Головы не бритые. Но и не хиппи. Одеты во что-то серое... Больше ничего не скажу. Не до того мне было как-то в то время.

— И на том спасибо, — улыбнулся Рокот. — Постарайтесь временно обо всем забыть, Лидия Сергеевна. Для вашего же блага, если хотите нормально завершить отпуск. Вас отвезут на городской пляж. Оттуда вы вернетесь к себе в санаторий. Никого не видели, ничего не знаете, весь день кружились на аттракционах. И оставьте мне на всякий случай ваши координаты.

Глава четвертая

Только к вечеру, когда небо стало густым раствором синьки, я добрела домой — измученная, с разбитой на куски головой. И здесь пришлось претворяться, говорить какие-то слова. Слух о гибели Ларисы распространился с обычной для слухов скоростью. На лестнице от пляжа я столкнулась с Соней — она спускалась с полотенцем через плечо на ежевечернее омовение.

— Ужас какой... — прошептала Соня. — Где тебя носит, Лидуня?

— На аттракционах, — бодро отчиталась я. — Ох, как меня там так носило... А где ужас-то?

— Ларису убили. — Она сделала такие выпуклые глаза, что хоть бюстгальтером закрывай. — Милиция приезжала, всех опрашивала. Мы сказали, что ты в городе.

— Какую Ларису? — не поняла я.

— Ну эту... — рассердилась Соня и за неимением правильных слов ткнула большим пальцем в темнеющее небо, — что надо мной жила...

— Матерь Божья, — ахнула я, — Лариску?!

— Вот-вот, — возбужденно закивала Соня. — Менты сказали, что ее под скалой Обмана нашли, уже мертвой. Удавили, мол... А чего ее туда занесло, ты не знаешь? Может, сами менты и удавили? Вот и езди после этого на курорты. — И побежала дальше по лестнице.

Костюковичи сидели на террасе первого этажа и, как классические «эники-бэники», ели вареники. Есть такая услуга в здешней столовке — дают на вынос в дырявом термосе, за отдельную плату. Плюс залог за термос.

Я как раз проходила мимо.

— Горюшко-то какое, — посетовала, проглатывая вареник, мадам Костюкович, — Ларисонька наша погибла. Был человек — и нету человека.

— Знаю, — откликнулась я, — Соня уже рассказала.

— Вот уж воистину, — заохал муж мадам Костюкович, — живешь и не знаешь, где обретешь, где потеряешь. А Ларисонька, между прочим, целый год откладывала деньги, чтобы на море съездить.

— Ужасно, — траурным тоном поддержала я. — Увидеть море — и умереть... Просто в голове не укладывается.

В коридоре меня выловила Рита Лесницкая. Я вяло тыкала ключом в скважину замка, уже отчаявшись попасть. И вдруг попала. В это время она и вынырнула из своей комнаты. С поджатыми губками.

— Ну и где тебя шатало, Лидунь?

— Капиталы проматывала, — вздохнула я. — Хотела записаться в куртизанки, но у них все занято. Буду гулять просто так.

— Это понятно, — кивнула Рита. — Ты знаешь новости?

— Да, знаю. Скверные новости расходятся быстрее хороших.

— Полная тухлятина, согласись? Бандюки гребаные, блин. Слов уже нет... Я зуб даю, Лидуня, они ее изнасиловали и удавили, чтобы не трепалась. Вот видишь как — в одиночку нам теперь из дома не выйти.

— А ты пластическую операцию сделай, — посоветовала я. — Скажи: хочу быть уродиной. Это недорого. Ни одна зараза не пристанет.

Пихнула дверь коленом и вошла в свой номер. Я уже не могла больше никого видеть...

В комнате было душно и пыльно. Я включила телевизор и завалилась на постель. Головная боль подутихла, но меня по-прежнему трясло. Не было сил собирать вещи и ловить такси на Симферополь. Может, до утра ничего не случится, понадеялась я.

Вечерние «Подробности» — единственная программа на русском языке — давно закончилась. Начинался украино-мексиканский сериал — тягучее резиновое мыло. Оно только добавило духоты. Я выключила телевизор и распахнула окно. Темнота падала стремительно. На западе еще играло бордовым глянцем зарево, а с востока уже надвигалась густая темень.

К вечеру неожиданно поднялся ветер. Ленивое до заката море разгулялось штормом. Высокие волны с шумом разбивались о берег, растекаясь по песку пенистой шипучкой. Погода явно перестаралась. Какие-то фигурки совершали между волн замысловатые пируэты. То качались, балансируя на поверхности, то взлетали, то исчезали, уходя за гребень волны. Серфингисты, догадалась я. Ветер с Турции благотворно подействовал на голову: она почти перестала болеть. Самое время принимать процедуры и отправляться ко сну. Я вынула из тумбочки банное полотенце и отправилась в душ. Горячей воды в бунгало отродясь не бывало, днем и ночью текла еле теплая. Но хоть тараканы из смесителя не выпрыгивали. Я подставила лицо под струю и простояла так минут пять, пока из головы не вымылись последние впечатления ушедшего дня. После чего тщательно выскребла тело, внимательно изучила себя в кривом зерцале и обернулась в два полотенца — банное на себя, «вафельку» — на голову. Прищепку на груди зажимала, переступая порог...

На меня набросились двое. Один зажал рот, другой ударил по затылку, чтобы не дрыгалась...

«Опять не за ту приняли», — проплыли в голове титры. Меня прихлопнули грамотно — просто оглушили. Сознания я не утратила, но способности ориентироваться в пространстве явно лишилась. Меня швырнули в продавленное кресло, за спиной треснули скотчем... и вонючая липкая лента обтянула мне рот. Я сидела обездвиженная, беззащитная и сквозь туман наблюдала, как две гибкие фигуры в черных «фантомасках» рыщут по номеру: вытряхнули содержимое тумбочки, слазили в шкаф, один забрался в сумку, начал вытряхивать мое барахло, другой в это время ощупывал кровать... Осмотрели гардероб, окно, ванную комнату, даже лампочку под потолком и телевизор. Потом пересадили меня на кровать, прощупали кресло. Не знаю уж, чего они там искали, но деньги бы ни за что не нашли. Последние пятьсот долларов лежали за обоями, над плинтусом — на самом видном месте. Еще в день прибытия я скрупулезно исследовала номер, после чего аккуратно, ножичком, подрезала обои, всунула за них пять купюр и гладко заклеила. Главное — не забыть их там...