Помоги проекту - поделись книгой:
Как назло, в день Выборов погода испортилась, и с пасмурного неба сыпал мелкий дождик. Гэл по привычке поднялся рано, но по закону работать в этот день запрещалось, поэтому, позавтракав, он сидел у окна и наблюдал, как свинья катается в свежей грязи, подставляя то один бок, то другой тёплым струйкам воды. Курица со своими цыплятами тоже не была сильно расстроена сменой погоды, малыши норовили убежать каждый в свою сторону, а бедная мамаша разрывалась, стараясь собрать их всех вместе от греха подальше.
«Скотине закон не писан… Что праздник, что будние, знай, живут себе да и всё…»
Наконец время пришло, и Гэл стал собираться. Он надел свою самую красивую куртку и новые штаны, что Клэ прикупила ему на ярмарке. Обняв на прощание жену и поцеловав дочурку, он двинулся к зданию Совета. Дрок было увязался за ним, но Гэл погрозил ему пальцем, и пёс, повесив уши, спрятался в своей будке.
Площадь перед Советом уже была заполнена народом – похоже, не он один изнывал дома от безделья. Тем не менее, по узким улочкам всё прибывали и прибывали новые люди. Сегодня здесь соберётся почти весь их городок. День Выборов!
Дождь не прекращался, но людей он не смущал, в такой день можно пережить всякое. Даже долгое отсутствие Советников не сильно возмущало собравшихся. Каждый нашёл общие темы для разговоров, и площадь Совета была скорее похожа на базарную в день ярмарки. Однако спустя полчаса после обычного срока людей всё больше стало одолевать волнение. И как раз в это время двери здания Совета отворились, и на помост перед домом вышли три Советника.
Сегодня они были облачены в торжественные наряды, чёрные балахоны до земли с красной каймой по краям. На головы были накинуты капюшоны, закрывающие лица, и лишь сквозь специальные прорези в них стоявшие ближе остальных могли попытаться разглядеть холодные и решительные глаза.
Двое Советников стали по бокам помоста, а третий – Главный Советник – вышел вперёд, держа в руках пергаментный свиток – дань традиции.
В тишине, мгновенно обрушившейся на собравшихся, он развернул его. Многие даже смогли расслышать, как хрустнула, разламываясь, сургучная печать.
– Сегодня, в день Выборов, – молодой голос Советника разнёсся над толпой, – мы собрались здесь, чтобы объявить очередных избранников. Их имена записаны в этом свитке, своими деяниями за прошедший год они доказали свою избранность, так пусть же они будут названы! – он обвёл взглядом толпу, и каждый почувствовал в этот миг, как в него впился тяжёлый взор. Выдержав необходимую паузу, Советник крикнул в толпу:
– Семья Гэла-мастерового!
Толпа загудела, крики стали нарастать и перешли в ужасный рёв.
Знакомые и незнакомые руки подхватили Гэла, стоявшего посреди площади, и вынесли прямо на помост. Он, ошарашенный и не верящий в произошедший выбор, стоял на коленях перед Главным Советником. Двое Советников, стоявших до этого по краям, подошли к нему, подхватили под руки и поставили на ноги. Затем ему помогли усесться в празднично наряженную повозку в установленное специально для Избранника кресло.
Возница щёлкнул кнутом, и повозка двинулась в сторону дома Гэла. Беснующаяся толпа с радостными криками расступилась, пропуская её, а затем люди медленно стали уходить с площади, следуя за Избранником.
Через двадцать минут на площади остались только три Советника. Главный проводил взглядом последнего человека, исчезнувшего в узкой улочке, смял в руках свиток, повернулся и быстрым шагом вошёл в здание Совета. Остальные двое проследовали за ним, и дверь захлопнулась.
Повозка с сидящим в ней Гэлом остановилась на улице перед домом. Гэл и не заметил, как нежные и заботливые руки двух девушек быстро обвязали его веревкой, лишив любой возможности двигаться. Но и желания такого у него не возникало.
Он спокойно смотрел, когда подоспевшая толпа ринулась во двор, сметя забор. Спокойно взирал на то, как успевшие раньше остальных принялись крушить всё, что попадалось под руку.
Дрок, не понимая, что происходит вокруг, сначала выскочил из будки, радостно виляя хвостом, а затем быстро юркнул обратно, почуяв беду. Наружу торчал только его нос, собака жалобно скулила и подвывала, пока пробегавший мимо малец лет десяти не запустил в неё булыжником. Дрок взвизгнул, но не выскочил наружу, и тогда трое парней постарше приволокли тяжелую колоду и вместе сбросили её на будку сверху. В отчаянии собака попыталась выскользнуть, но, получив удар по морде, осталась внутри, когда колода раскрошила будку в щепки, раздавив череп добродушной дворняге.
Мальчик и девочка, совсем ещё дети, носились по двору, хватая цыплят и сворачивая им шеи, бабы втроём волокли за ноги упирающуюся и визжащую на всю улицу свинью.
Гэл спокойно смотрел, когда на шум из дома выскочила Клэ, и Грик, сын её детской подруги, наотмашь полоснул её косой, разрубая тело пополам. Его мать, оказавшаяся рядом, накинулась на Грика с криком, врезала звонкий подзатыльник и кинулась помогать резать свинью.
С треском падали подрубленные деревья в саду, со звоном вылетали выбиваемые стёкла… Люди рвали и ломали всё то, что можно было превратить в ничто, в однообразную мешанину.
Ни одна мышца не дрогнула на лице Избранника, когда трое парней и девчонка, лучшая подруга Элы, вытащили его упирающуюся дочку на крыльцо. Она кричала, когда подруга с двумя парнями заставили её упасть и стали держать за руки и ноги. Кричала, когда самый высокий и здоровый из них, мечта любой девушки, стал расстегивать брюки, пытаясь что-то сказать ей среди бушующего смерча из людей. Кричала, когда его плоть вошла в неё. Кричала, не понимая своей Избранности…
Гэл даже не отвернулся, когда молодёжь, вдоволь натешившись с дочерью, методично перерезала её хрупкую шею кухонным ножом.
Смерть и разрушение были повсюду.
Как по команде, все отступили. Несколько мужиков с канистрами быстро облили стены дома бензином и подпалили его. Пламя мгновенно охватило весь дом. Тогда пришёл черёд сарая. Он удостоился той же участи, что и дом, только в нём предварительно широко распахнули ворота. И когда огонь заплясал на крыше, несколько особенно рьяных добровольцев подтолкнули повозку с Гэлом, и она прямёхонько въехала в пылающий ад.
Никто не видел улыбки, которая озарила в этот момент лицо Избранника…
Люди быстро разбрелись по домам. Возле пепелища стоять было уже не интересно.
Один только Холхо стоял у останков ограды и молча взирал на то, что ещё утром было цветущим садом и гостеприимным домом с добрыми хозяевами. Он оттолкнул ногой сломанную калитку и вошёл вовнутрь. Возле дымящегося остова дома опустился на колени, будто пытаясь разглядеть, найти что-то, спрятанное среди золы и пепла… Слеза скатилась из глаза и с шипением исчезла на горячей головешке.
– Что-то ищете, дядя Холхо? – неожиданно раздался сзади звонкий молодой голос.
От неожиданности кузнец резко повернулся. Нет, это был всего лишь соседский мальчишка.
Холхо забыл о слезе, а вот парень заметил мокрые дорожки под глазами.
– О чём вы плачете, дядя Холхо? – участливо спросил он.
Холхо рукавом вытер остатки слёз и, проглотив комок в горле, ответил:
– Я был уверен, что выберут меня… Я ведь почти ничего полезного в последнее время и не сделал…
– Ну, дядя Холхо, не стоит так расстраиваться… Это ведь не последние Выборы, да и вы ещё не старый. Вы ещё тоже сможете ответить за грехи города… – мальчишка с воодушевлением посмотрел ему прямо в глаза.
Холхо отвел взгляд, молча кивнул в ответ и побрёл вверх по улице…
Работа над ошибками
Оставалось почти семьдесят лет, но что можно сделать за такое ничтожное время?
Мысль проскользнула в мозгу новорожденного, да так и осталась без ответа – тело младенца наконец взяло власть в свои руки, отключив сознание чёрта по имени Барток.
Ласковые руки подняли малыша, но он, потревоженный, лишь закричал в ответ…
Ни разу за всю свою жизнь Пётр Васильевич не думал, что конец его будет именно таким.
Вообще-то умирать никто не хочет в принципе, но раз уж избежать этого не дано, каждый в конце концов выбирает себе свой собственный идеальный вариант смерти.
Говорят, в древности любой воин желал встретить свою смерть на поле боя, предварительно отправив в тёмные чертоги как можно большее количество врагов.
Но люди, которых боги не наградили судьбой героя, уже тогда предпочитали умереть во сне. Тихо и благородно уйти на покой, никого не пугая, а главное – не боясь самому.
Вот так и Пётр Васильевич в свои почти семьдесят лет уже давно решил: умереть надо тихо. Так тихо, будто тебя и не было вовсе. Дети давно выросли и разъехались кто куда, жена покинула этот мир двенадцать лет назад. Умри сейчас в своей квартире, и о тебе вспомнят, лишь когда ты в положенное время не появишься в конструкторском бюро.
Именно так хотел умереть Пётр Васильевич. Хотел, но почти незаметно, в один миг всё обернулось совсем по-иному.
Ветер, который не был заметен в течение всего дня, вдруг стал холодными бичами хлестать по лицу. Он будто пытался остановить человека, решившегося на самый последний в своей жизни шаг.
Пётр Васильевич взглянул вниз. Кажется, не так уж это и много – двенадцать этажей.
Принять такое решение было далеко не просто. Ещё тяжелее было его осуществить.
Старик тяжело вздохнул, не отрывая взгляда от снующих внизу фигурок людей. Затем резко вскинул голову, пробормотал совершенно неуместные в данной ситуации слова: «Один раз живём!» и шагнул в бездну.
Когда Пётр Васильевич открыл глаза, первым, что он увидел, было его собственное тело. Мёртвое тело. Тело старика, лежащего в какой-то неестественной, невозможной позе. Только потом до него дошли истошные крики молоденькой девушки, которую угораздило в момент падения оказаться совсем рядом.
Толпа собралась почти мгновенно, люди обступили тело самоубийцы со всех сторон, но подходить к нему близко никто не спешил. Откуда-то вдруг появился милиционер и, не найдя пульс, коротко ответил на немой вопрос в глазах напарника, только что пробившегося сквозь толпу: «Мёртв». Сухо, без эмоций. Простая констатация факта.
Лишь в этот момент Пётр Васильевич осознал, что же происходит. Он резко отшатнулся от тела, недавно повиновавшегося его желаниям, и только тогда взглянул на себя, на собственные руки. Руки были такими, какими он их помнил. Морщинистыми, с длинными тонкими пальцами и белым шрамиком на левом указательном. Точно такими же, как у лежавшего на тротуаре старика. Вот только крови на них не было.
Странно, но именно теперь пришло полное спокойствие.
Выходит, не врали люди, что жизнь смертью не кончается.
Послышался звук приближающейся сирены. К подъезду подкатила скорая, врачи выскочили из ещё не остановившейся машины, но милиционер опередил их:
– Это уже не ваш клиент.
Пётр Васильевич смотрел на всё это как-то отстранённо, будто происходящее совершенно его не касалось. Да и как оно может его касаться, если лежащий на асфальте труп – лишь труп, груда мяса? Он, Пётр Васильевич, уже не там. Вот он, рядом! Однако никто его, естественно, не замечал.
– Ладно, и что дальше? – спросил он, косясь на небо. Никакой коридор со светом в конце и не думал появляться. – Где, где он – этот свет в конце туннеля? – вновь задал вопрос в пустоту Пётр Васильевич. Ответом ему служили лишь причитания вездесущих старушек вокруг трупа, который уже успели накрыть простынёй. – Даже черти не явились, – с непонятным сожалением добавил он, – самоубивец всё же…
Он в последний раз обвёл взглядом толпу случайных очевидцев, потом сплюнул на землю и произнёс в сердцах: – Ай, даже умереть толком не удалось, – и двинулся сквозь толпу в сторону автобусной остановки.
Боль оказалась ещё сильнее, чем чёрт мог себе представить. Барток сразу же схватился рукой за покалеченную щеку. Сквозь пальцы на пол потекла кровь.
Будь эта рана нанесена кем-то другим, она зажила бы минут за десять, максимум за полчаса. Но эта, оставленная когтем самого Властелина Ада, останется с чёртом навечно. Зарастёт, конечно, но шрам на лице теперь постоянно будет напоминать Бартоку о его провинности.
Да и было бы за что! Ну, подумаешь, не забрал душу грешника, как это положено. Ну и чёрт с ним, в конце-то концов. Что у нас, мало этих грешников? Одним больше, одним меньше…
– Тебе где было положено быть? – проревел на молодого чёрта Сатана, отрывая руку Бартока от раны и заставляя того взглянуть себе в лицо. – В глаза смотри! Умел с дружками развлекаться, умей и ответ держать!
Барток обречённо смотрел на Властелина, не осмеливаясь даже моргнуть. Но на вопрос так и не ответил.
Сатана прошествовал к дальнему концу комнаты. Там он обернулся и вновь, уже тише, спросил Бартока:
– Молчишь? Нечего сказать?
Молодой чёрт молчал.
Сатана снова подошёл к нему вплотную и громко, раздельно выговаривая каждое слово, повторил свой вопрос прямо в ухо замершего от страха Бартока:
– Где?! Ты?! Должен был?! Быть?!
Вся шёрстка мигом вздыбилась на теле провинившегося. И даже хвост встал торчком.
– На посту! – отчеканил он. – Ожидать вызова. При поступлении такового срочно явиться на место и забрать новую грешную душу к нам.
– Вот-вот, – уже мягче ответил Сатана. – А ты где был?
Барток потупил взор.
Властелин сокрушённо продолжил: – Этот Савченков П.В. по всем законам должен был стать нашим! Сам знаешь правило про самоубийц. Эти, – он указал пальцем вверх, – по этому правилу взять его не могли. Всего делов-то – забрать вовремя! А теперь – всё! Срок вышел, и душа, никем своевременно не оприходованная, так и будет слоняться по Земле, пока сама не сойдёт на нет… Да что я тебе говорю?! – в сердцах выкрикнул он.
Взгляд Сатаны стал последним гвоздём в крышке гроба несчастного чёрта. Вынесенный им приговор не имеет обратного хода. Властелин Ада отвернулся, и, выдержав томительно-бесконечную для Бартока паузу, бросил через плечо:
– С завтрашнего дня поступаешь в распоряжение Корвала-чистильщика. Будешь исполнять всё, что он прикажет.
Мир зашатался и рухнул перед глазами Бартока. Хуже чистильщика в Аду была только одна должность – его помощник.
– Это будет твоей работой ближайшие три тысячи лет.
Властелин взмахнул когтистой рукой и исчез в клубах серного дыма.
В баре «Между Раем и Адом» стоял привычный шум. Официантки-бесовочки резво и безостановочно сновали между столиками, принимая и разнося заказы. Завсегдатаи предпочитали места у стойки. Пусть не так комфортно, зато открывается удобный вид на весь зал, можно перекинуться парой-тройкой слов с барменом.
В другой день Барток тоже с радостью покалякал бы с одноруким Джо, который уже много лет был фирменным знаком заведения, но теперешнее настроение – вернее, полное его отсутствие, – к этому не располагало.
Поделиться книгой: