Дымчатое солнце

Женя опешила, смешалась и уставилась на свои согнутые на столе пальцы.

– Проявлять чувства, обижаться и негодовать стоит только к тем, кого любишь. С помощью конфликтов можно разрядиться и многое решить. Что может быть скучнее безмятежной реки? – продолжал Гнеушев, нахмурив брови – он не дождался внятного ответа.

– Скучнее, но приятнее… Черпаешь, когда хочешь, что хочешь… И ты зря так непримирим. Многовековые описания любви, лучшего чувства, дарованного человеку, еще не завершены. Я не берусь рассуждать о таких сложных материях.

– Ну и зря.

– Прости, я не так самоуверена. Это ты обо всем имеешь суждение. А это подчас не так просто. И мир не кажется таким однозначным, когда вдумываешься.

Владимир, казалось, остыл и удовлетворился этим ответом. Диалог его с Евгенией Скловской продолжался после еще не один день. Какой-то вечный непрерывный диалог. Так они ликовали возможности невозбранно открывать сердце, столько лет копящее соображения, чувства и расстройства. А вокруг них восстанавливалась из пепла их страна с людьми, навек повязанными кровью оттого, что случилось, оттого, что многие были обязаны кому-то жизнью. Открытие мужества и способности к подвигу у ближнего примиряло и помогало жить. Впрочем, вскоре начались подсиживания, доносы и скандалы в очередях. Было трудно, но теперь копошения на бытовой почве приобретали окрас праздника, продолжения жизни, в которой заложен глубокий смысл, непобедимый, всепрощающий и все заглаживающий. Их поколению удалось сохранить благодарность жизни за то, что та осталась с ними. Женя только теперь начала понимать, что ее поколение из-за трудностей, над ним год за годом довлеющих, в чем-то злее, несправедливее, но сильнее и достойнее тех, которые не подвергались сызмальства испытаниям, которым все доставалось играючи. Несмотря ни на что воспитывали их как лучших людей, и этого не могла отнять никакая иностранная пропаганда, как огня боявшаяся СССР. Они были одни против всего мира, это скрепляло и, обнаруживая несправедливость и западного строя, примиряло с текущими проблемами.

Владимир лежал в узкой боковой комнате квартиры Виктора Скловского, который не списывался с женой, о судьбе которого никто не знал. Со стен рьяно ссыпалась штукатурка, обои местами набухли и покрылись плесенью. По ночам бывало еще прохладно, но неотлаженный быт без множества необходимых вещей казался сладок после окопов. Завтракая, они с Женей марали пальцы жиром через бумажные пакеты. И это не имело никакого значения.

Думал он о и смерти Влады… Навсегда, должно быть, в каком-то закоулке сознания гордость его не откажется от мысли, что он был всего лишь мальчишкой, которого она все никак не могла полюбить. Ему стало смешно – как будто это составляло предмет ее дум. Влада способна была любить лишь за удобство. Она была рациональнее, чем силилась казаться, распространяясь о высоких материях. Не без смеха в уголках сжатого рта Владимир думал, не является ли нормой кричать о чем-то, в душе не будучи уверенным насчет этого в себе. Все, чем она жила и что чувствовала на протяжении всей дороги, растерлось, улетучилось… Больше всего гордятся именно тем, что того не стоит. Владимир отогнал эти думы, пожав плечами. Теперь это не было так трудно, как раньше, когда мысли о Владлене занимали львиную долю дня с небольшими отвлечениями. Постепенный переход от беззастенчивого любования ее сутью и сущностью к неприятию, затем безразличию, а затем недоумению, как он мог клюнуть на такое, в итоге поразил Гнеушева.

В соседней комнате Женя, согревая ступни под сжатыми коленями и накрываясь с головой сточенным молью пледом, размышляла, почему Влада так поздно поддалась обаянию этого нежно-устойчивого человека, глыбой возвышающегося над остальными. Он ведь сулил ей ту жизнь обласканной кошки, к которой она себя готовила. Сон расплывался, отбивался от Жени как волны и захлестывал все вокруг, облеплял и одарял безбрежностью. Щурилось и мерещилось, будто с потолка неведомого белого замка возле нее свисают невесомые ткани, сквозь которые можно пройти, не касаясь их.

19

– Держаться подальше было от этой семьи… – произнес Владимир, неопределенно смотря вдаль.

– И все же они невероятно привлекательны, – улыбнулась Женя. – А, быть может, мы неправы в чем-то тоже.

– Но ты ведь чувствовала, правда?

– Чувствовала…

– Значит, правы мы.

– Но не бывает ведь абсолютно правых и неправых.

– И все же ты более моральна и добра, чем все трое.

– Тебе так кажется… Быть может, потом ты и пересмотришь свою точку зрения. Ведь раньше ты думал, что такова Влада. Человек постоянно идет и меняется, причем не обязательно в верном русле. Это неизбежно, и как раз в этом состоит главная прелесть жизни. Вся соль в том, что не всегда выводы, к которым мы приходим, оказываются верны.

– Ох. Не знаю, – он взъерошил себе волосы сзади, от затылка. – Я бы лучше остался на своем уровне развития до войны.

– То, что ты думаешь сейчас, не обязательно истинно, прими это и подумай, что скоро ты, возможно, изменишься снова.

– Истинно именно теперь, потому что больше всего подходит к складу характера и окружению. Истинно теперь для меня потому, что правильно теперь для меня. Понимаешь?

– Понимаю.

Она помолчала.

– Я думала, все это элегантные образованные люди. Элегантны – значит благородны, богаты – значит сами заслужили… А и богатство и элегантность-то липовые, прикрывали легкую припудренную гниль. И снова сужу я слишком строго, я это чувствую, но поделать ничего не могу, признавая заслуги Скловских, я понимаю, что отношение мое к ним в целом негативное. Утонченное сознание должно же выливаться на облик, делать его изящнее и отточеннее. Но не всегда так бывает… Бывает один лишь облик обманчивый. А что вообще есть подлинная чистота души? И достижима ли она? Быть может, просто для нас Влада грязновата, а мы производим такое же впечатление на тех, кто чище нас?

– Не надо тут считать кого-то более правым, просто различие характеров. И все же…

– И все же ты считаешь себя более правым, – улыбнулась Женя. – Но это естественно ведь.

– Дети Скловского, конечно, лицемеры. Все из семьи тащится. Но ведь есть люди, чье лицемерие не видно или не так бросается в глаза… Люди с тысячью масок, которые остаются не обличенными, о которых спотыкаются даже гении… Как Лиля Брик, например. Это опаснее.

– Лицемерие клана Скловских и так не бросалось никуда. Несмотря на внутренние стычки они ровно были против всего внешнего и объединялись, когда что-то угрожало их безопасности.

– Да. Но есть еще более страшная группа лицемеров – перед собой. Все тлеет в их подсознании. А они даже не осознают себя, не отдают отчета в своих потаенных желаниях и помыслах. Причем таковы без преувеличения все люди, просто кто-то хотя бы осознает это и пытается бороться, а кто-то принимает как должное.

– Может, это даже не двуличие, а неспособность проникнуть в себя и как следует задаться вопросом, кто ты, проанализировать себя?

– Порой мне всерьез кажется, что в некоторых вопросах мы лишь дополняем мнения друг друга, хотя они идентичны.

– Это ведь приятно.

– Все в жизни лицемеры, – увлеченно продолжал Владимир давно сформированное суждение. – Разве принципы сами по себе не лживы? Когда человек всегда руководствуется внутренней установкой и не желает изменить ее даже ради исключительных обстоятельств, даже когда понимает, что будет ослом, дрянью, если не пойдет на уступки против себя.

– Не надо видеть лицемерие везде. Это просто грани личности.

– Не надо видеть везде грани личности. Это может быть лицемерие. Порой от этого не легче. И, твоими словами, можно размыть все…

– Все и размывается. Ты принимаешь толерантность за трусость и лицемерие. Так можно опошлить все проявления глубинных чувств.

– А разве не этим занимаются психоаналитики?

Наступило молчание расслабления.

– Забавно, что я так же, как ты, разочаровалась в брате Владлены… – добавила Женя, будто выйдя из оцепенения важным разговором. Владимир заставлял напрягать душевные силы как мускулы, тренировать и увеличивать их. Порой это даже утомляло.

Женя озарилась смутной улыбкой и вернулась к попыткам заварить в чайнике листья смородины, до которой не было дела хозяйничавшим здесь зимой мышам. Грызуны быстро опустошили скудные запасы продовольствия и ринулись дальше, к складам.

– Что мы будем дальше делать? – вдруг спросил Владимир.

Женя вздрогнула, а во взгляде ее появился страх. Снова остаться одной… Немыслимо, невообразимо! Только-только началась настоящая весна.

– Что хочешь…

– В том и дело, что я не знаю.

– Осталась у тебя родня?

Владимир покачал головой, откусывая скудный кусок хлеба.

– Можешь остаться здесь пока, если идти некуда. Пока что здесь все равно разруха и голод.

– Работу надо искать.

Женя кивнула.

– Я учиться пойду. На вечернем.

– И верно.

Неожиданно взгляд Жени чуть затуманился, словно произнесенные погодя мысли ее не очень радовали и не вписывались в канву предыдущих слов.

– Уходят достойнейшие… Смелейшие. Чем я лучше ее, почему обязана жить? Без конца и без края… Страшно мне.

Владимир не смог ничего сказать в ответ на это. Он часто задавался тем же вопросом. Как бы вспомнив начало беседы, он нахмурился и отставил чашку со странным, но ароматным напитком.

– Ты была близка с Юрой.

– Не в общепринятом смысле… До этого не дошло, – добавила она, покраснев.

– Но все же ты думаешь о нем.

– Потому что напоролась так же, как ты. Неопытная была, возвышенная дурочка. Помнишь, как Юра спорил с Виктором? А ведь он ему втайне поклонялся, боялся и благоговел. Я это поняла не сразу, и это так поразило меня, что я потом долго думала о причине вещей, о природе человека, о том, как изломать, истрепать его могут неверные, да даже верные решения и поведение родителей, друзей, окружающих. «Чем ярче вспышка, тем сильней раскаяние», – говорил он, когда не хотел делать что-то, что пугало его, но желая при отказе еще и выглядеть избавителем, мудрым и заботливым. Бывают же вспышки, ведущие к очищению и обновлению.

– Может, ты слегка передергиваешь? Невозможно ведь понять, что именно движет самыми потаенными струнами души человека, даже если он близок тебе. Может, им руководили иные мотивы, а такая интерпретация доступна лишь твоему сугубо субъективному восприятию. Большинство людей этого не понимают, оттого и недомолвки, ссоры и беды. Но, стоит начать диалог, это само собой отметается.

– Возможно, но, поверь, некоторые люди не так сложны, как ты привык думать, и читаются довольно точно, для этого даже не надо залезать им в душу щипцами беседы. Порой человек лишь кажется замысловато слепленным, а, открой его – движет им одно не слишком героическое и даже на удивление маленькое нутро. Главное – как хорошо он пускает пыль в глаза и умеет выглядеть значительным. На беду по-прежнему человечество встречает по одежке. А иногда и всю жизнь покупается на это. Как меня неизменно раздражают эти разговоры слабаков, которые за принципами прячут несостоятельность, а выглядят при этом как герои. Юра именно такой. Он говорил о справедливости, о чести очень убежденно, хотя сам не следовал собственным канонам. Но верил в то, что живет правильно, ведь главное – мысли, а дело – игра. Больше всего горя окружающим причиняют либо принципиальные, либо совсем беспринципные. Принципиальные не могут ради идеи прогнуться под ситуацию, помочь человеку выйти из безвыходного. Они будут со скорбным лицом стоять у могилы друга и, не понимая, что погубили его, твердить о чести и совести, прекрасно сознавая, как изумительно смотрятся со стороны.

– Юрий мне никогда не нравился. Что-то в нем было неестественное. Какая-то беглость движений. И говорил он будто на публику, словно ждал, что ему примутся аплодировать. И сестра его… Вся поганая семейка.

– Володя, ты начинаешь объявлять ее во всех смертных грехах теперь. Ты даже не знаешь, что бы она сказала на это. Не извращай… Тебе не кажется, что ты просто зациклился на Владе и даже теперь продолжаешь?

– Так и было… Шок с разочарованием от того, что я все это высказал ей, а она не смогла опровергнуть, были так сильны, что до сих его отголоски добивают меня. Навыдумывал, навысказывал самое ужасное, что мне представилось в период, когда был я сам не свой от творившегося кругом. А это правдой оказалось. Она была удивительным человеком… Удивительным и трудным для понимания. Это для родных она была хороша, а я не был родным. И почему она должна была заботиться обо мне? Это ведь была ее позиция, и верная – сначала семья, потом все прочие. Но для них обычно не доходило. Впрочем, семью она тоже нещадно критиковала. И зачем было это высказывать мне, если меня она близким не считала?

И снова в душе его шевельнулось омерзение к Владе и саднящая не дающая покоя мысль, которая в свете последних событий слегка стерлась, но не исчезла до конца – что он был недостаточно хорош для нее. Была ведь она в чем-то лучше его, он действительно признавал это.

– Не такая она эгоистка для родных, как я, который побежал на фронт за ней, не подумав, как будет матери тяжело. Но все равно я считаю это менее мелочным, хоть и менее логичным. Не могу отсиживаться у печки в такое время… Да как можно после такого вообще уважать себя? Ее-то отец явно позаботился о себе.

– Откуда мы знаем, что было в голове людей, которых обсуждаем сейчас? Остаются только догадки, только на них мы уполномочены. Даже на лечении все не вытянешь. И потом, даже в самом ужасном человеке есть хрустальные закоулки.

Владимир не нашел что ответить и улыбнулся, как бы винясь в своем молчании и признавая разумность слов Жени. Женя же отвлеченно смотрела в окно на то, как вяло расползалась жизнь внизу. Из форточки дуло на ее небрежно уложенные волосы, которые она теперь вынуждена была мучить хозяйственным мылом. Готовить шампуни, как в старину, саморучно, из яиц или трав, не было ни сил, ни времени.

– Тяжко тебе было, да? – констатировала она через некоторое время с легкой вопросительной интонацией. – Пожирающая волна разрушения, страха и пыли. Убийства с обеих сторон…

– Да, было. Но я людей наших спасал. Это было самым отрадным, это поддерживало.

– И потому не подлежишь суду. А те, кто посмеет осуждать за якобы убийства врага, который тоже человек, не имеют на это право. Кто скажет, где равновесие в проценте убитых, а потому спасенных тобой через них? Пусть молчат поборники морали.

– Как вредно очевидное, Женя! Ты не представляешь, – покачал Владимир головой и склонил ее.

Женя едва не застонала от жалости. Как она могла испытывать ее к этому закаленному вояке, только искалеченные женщины, видно, понимали. Искалеченные своей несвободой в проявлении тлеющего инстинкта объять все и вся, всех пожалеть и приютить, обогреть и накормить. Уродливые формы этой первоочередной потребности перепалывают жизнь, отдаляя ее от счастья и канона. Уродливая форма прорастала из ее неспособности обрушить все на младенца.

– Я не хочу закончить как герой, Женя. Не хочу. Чтобы после меня жена с детьми голодными одна осталась. Жить хочу несмотря ни на что. Мы с тобой делали одно и то же, только ты внутри себя, а я с несвязанными со мной людьми. И все равно, веришь ли, чувствовал. Ты говоришь, что меня не смеют судить, и это так, но все равно тяжело. Я недалек от того, чтобы сам себя судить.

– Это мораль.

– Быть может.

– Ты еще можешь жениться, у тебя будут дети… – сказала Женя неуверенно.

– И избивать их с женой и глушиться белой? Единицы, счастливчики после такого живут как прежде, не испытывая гнета. Не хочу другим жизни калечить. Потому что испытанное нами выживет в мысли о бессмысленности происходящего несмотря на героизм, сквозящий отовсюду. И все равно я рад, что защищал людей, пусть так, пусть хоть убийствами других, но это можно оправдать. Воспитание такое… Не вытравить. Сидит в нас этот проклятый патриотизм, хоть ты тресни.

– Мне кажется, как ты сейчас, лишь единицы рассуждают. Остальные просто катятся по наклонной и считают, что все верно.

– Так все живут, Женя.

– Теперь я вижу в тебе мужчину, но не мягко-мужественного, а очерствевшего войной. И мальчишка нравился мне больше.

– Ну, надо же становиться взрослым, – мрачно изрек Владимир.

– Мне тоже… Подчинение не всегда удобно. Думаешь, что за тебя все сделают, сберегут, не нужно принимать болезненных решений. И чем это оборачивается. А я стала сильнее. Не так чтобы очень, но все же. Дорого мне дался этот перелом сознания. Тяжело переделать себя. Когда костный мозг, все позывы иные…

– В сложные периоды люди либо обнажают тлевшую доброту, либо становятся сволочами и предателями. Третьего не дано.

20

Скловский возвращался. Женю это известие привело в трепет – она только-только восстановила хрупкое душевное равновесие. Когда Виктор позвонил на домашний телефон, огромную замысловатую трубку снял Владимир. Они недолго толковали о чем-то, причем Владимир словно оправдывался, почему говорит он, а не Женя, и злился на то, что вообще поставлен в такое положение. А Женя со страхом думала, что вот муж вернется, и все будет как прежде…

Владимиру после беседы, оставившей мерзковатый привкус прошлых сомнений, страхов и обид, было невыносимо вспоминать, каким неоперившимся юнцом был он против Виктора совсем недавно. Скловский так же свысока начал обращаться с ним. Но Владимир уже не ловился в эти сети. Виктор явно не учел, что мальчишка стал мужчиной. Зря Скловский величал лишь себя этим гордым понятием, не веря, что кроме него есть люди, а не их призраки.

Владимир не мог взять в толк, почему должен быть в равных условиях с теми, кто не воевал. Другие герои войны, может, имели склонность смотреть на тех, кто не был на фронте, как на ущербных, но Владимир не был из числа тех, кто легко прощал. Это казалось ему вопиющим – просто отпустить, не думать о несправедливости. Его товарищи умирали, пока Виктор отсиживался на Урале… Скловский в свою очередь не мог понять, почему должен умирать из-за прихоти и претензий на самоутверждение взбесившегося австрийца.

Жене так же невыносимо было думать, что мужу сойдут с рук все его пакости, что он даже не поймет, что действовал не по совести. Это тяготело, давило, омрачало ей жизнь. Она могла простить, но не считала это правильным. Свою вину она с лихвой искупила. Очередь была за Витей. Владимир же шел еще дальше – неудовлетворение действительностью и неверие в справедливость нагоняли на него тоску. Мальчишка, чье детство прошло во дворовых компаниях со своими суровыми поэтичными законами о чести, совести и смелости… Пройдя войну, он не мог и дальше терпеть рядом с собой гниль. Тогда они заговорили об этом, верно поняв настроения и направленность мыслей друг друга.

– Мы должны расквитаться с ним, – вздыбленно выпалил Гнеушев, как только увидел Женю в следующий раз. ни, все становилось ясно и в молчании. – Рассказать правду о нем власти. Это было бы честно, учитывая, что сам он именно к этому и призывал своих подневольных. Представь, скольким людям он искалечил жизни.

Женя замерла, опершись локтями о ручки.

– Зря я рассказала тебе.

– Вовсе нет! Неужели ты не хочешь наказать его за то, на что он тебя толкнул? Ты ведь до сих пор расплачиваешься.

– А тебе что с того?

– Приятнее будет землю топтать, – слегка стушевался Владимир, еще не понимая, имеет ли право говорить как женин друг. – Оставить просто так не хочу. Не смогу жить с этим спокойно. Ты что ли не хочешь так? – Глаза Гнеушева звенели.

– Положим, хочу, – медленно произнесла она, припомнив себя в больнице. Страх, отчаяние, чувство вины, истерики в подушки и беспросветное, безысходное чувство, что идти некуда, всюду враждебность. И тошнота, вечная какая-то наполненность желудка, от которой хотелось избавиться, бросившись с моста.

– Он не заслужил такое… Он же живой человек…

– А те, другие заслужили? Они что ли не живые?! Кто страдал из-за таких, как он. И на фронт он не пошел. Даже Влада пошла.

Женя не ответила, поведя головой, словно шею ее схватил спазм.

– Вправе ли мы наказывать?

– Если бог бездействует, вправе, – сказал Владимир с понятной иронией. – Жить рядом с подлецом, игнорировать, прятаться… А если он навредит кому-то еще? Разве это не будет на их совести?