Власть предназначений

Наказания за свой поступок я не помню, вроде даже на школьной линейке проговорили о вопиющем случае хищения, но разговор с Юлечкой помню как сейчас.

И наступила последняя школьная весна. Как бесконечно долго тянулись школьные годы и как быстротечно они прокатились. Как парадоксы Зенона. Семнадцатилетние подростки прощались со школой навсегда. Последний звонок, отличная погода и шеренги учеников. Первоклашки читают стихи и поздравляют выпускников. Поздравляют нас и учителя. И вот она, самая главная миссия. Все в ожидании избранного. Глаза директора двигались по нашим лицам. Наверняка о каждом из нас она что то знала, и сейчас перелистывала своё внутреннее досье. Само собой вот и мое лицо. А вот моё школьное досье:

«Гнева директора я не боялся. Эмоции Татьяны Михайловны были яркими, резкими, бурными, громкими и от этого немного театральными. Искусственными. Кричала она звонко и чётко, с профессиональной дикцией. Очки её при этом сползали на нос, и она постоянно их поправляла. Она вела уроки английского и наша разведка утверждала, что она спокойный учитель, на уроках совсем другой человек. Может поэтому и не боялся. Стоял в её большом кабинете и не боялся. Это было в первый раз. Второй раз стоял во время революции на уроках физики, но мы стояли всем классом, и вообще не было страшно. А в первый раз меня поддерживала злость из-за вопиющей несправедливости. Прокол в педагогике или уникальная школа жизни – судим вместе.

Получив разрешение выйти с урока литературы, я спустился на первый этаж. Прикрыв за собой дверь санитарной комнаты, я невольно бросил взгляд на потолок. Черные искореженные горелые спички маленькими сталактитами свисали с потолка. Причудливые узоры черной гари украшали весь потолок. Кто-то постарался. Бюджет украшений составлял, по моим подсчетам, как минимум десять коробков спичек. Черная копоть потолочной лепнины овалами, кругами, продолговатыми конусами открывали тайны души неизвестного художника. А может здесь снимали один из моих любимых сюжетов Ералаша, когда бодрый мальчишка обучал пришельцев технике росписи потолка? Еще вчера потолок был белым, а сегодня съемки уже закончились, все декорации бросили, а сами артисты уехали. Под впечатлением я вернулся на урок литературы. На следующий день меня вызвали в кабинет директора. Татьяна Михайловна сверлила меня взглядом, обвиняя в порче школьного имущества. Некий дежурный по этажам видел меня во время уроков в туалете. Вопиющая несправедливость и бессилие скручивали и выжимали мою совесть. Да, я не подарок, я проводил подобные пробы искусства со спичками. Но у себя в подъезде, а не на уроках литературы в санитарной комнате! Но всё тщетно, мне не верили. Родителей в школу и ремонт за их счет. Да, без присяжных заседателей очень тяжело. Словно обиженный, потолок моего подъезда кинул свой крик во вселенную, и этот крик, через школьный потолок вернулся на мою голову. Я замкнулся, отрицая вину, старался делать вид, что ничего не произошло. Через несколько дней учительница литературы, иронично извинившись, сообщила, что не может пускать меня на урок, без разговора с родителями. Запретил директор. Какая жестокость! Я продержался несколько дней, сидя под кабинетом и рассказал всё матери. Мне вручили веник и жидкую побелку. Я чистил потолок в школе, да что уж теперь, почистил и в подъезде. Потолки победили! Вот так урок несправедливости! Записал в дневники памяти»

Прочитав об этом эпизоде, директор закрыла толстую папку моего досье. Может сейчас, в эту секунду, всматриваясь в мои глаза, она поверила мне. А может, сработала пятерка по физике?

После революции, целая комиссия педагогов принимала у нас экзамен по этому предмету. Ответив Татьяне Михайловне на дополнительные вопросы, она лично выписывала мне пятерку в журнал. И вот мой момент истины. Директор сделала свой выбор, кивнула в мою сторону: «Выходи», – и посмотрела на своих коллег. Завуч согласно кивнула, Галина Сергеевна кивнула, Раиса Тольевна кивнула, Юлия Сергеевна счастливо улыбалась моим округлившимся глазам. Мне выдали на плечо мальчишку первоклассника с колокольчиком. Мальчишку! А не девочку! Будто Мир отвечает мне на мои странности своими странностями. Подозреваю, что я единственный в России выпускник, тащивший на плече звонаря-первоклашку. Колокольчик глухо бубнил, а Юлия Сергеевна закрывала последнюю страницу одиннадцатилетнего труда своей очередной педагогической поэмы.

Свистящий кипятком чайник, прервал мои воспоминания, возвращая в теплую атмосферу учительского дома. Довольная дочка показывала папе готовый рисунок. Рисунок зеркалом отражал внутренний мир ребенка. Дети в песочнице строили башенки, на детской площадке мальчишки гоняли мяч, парень дарил девушке цветы, машины подмигивали прохожим габаритными огнями, детское солнышко теплым желтым карандашом румянило лица довольным горожанам. Удивительное педагогическое чудо моей Юлии Сергеевны не поддаётся мышлению взрослого человека. За неполные два часа общения с ребенком, она успела вдохнуть частичку своей творческой души. Через десять лет краски моей дочери рисовали джунгли, Швейцарию, райских птиц, жителей океана, дождь в окне. Ребёнок начал участвовать в художественном оформлении интерьера, дизайне нашего сайта. Художественное училище имени Грекова, ждет свою ученицу после девятого класса. Но это потом. А сейчас Юлечка провожала своего гостя, под присмотром грозных африканских масок, висящих в коридоре. Положив мне по- матерински руку на спину, чуть ниже шеи, она вдруг ответила на мой глубинный тайный вопрос. «Ты знаешь, а ведь она тебя любит». Её авторитет был для меня абсолютен, как если бы об этом мне сказала сама Она. Гвоздём воткнулась долгожданная фраза в моё неокрепшее от потрясений незрелое сердце. На гвоздь повесили табличку: « Любит!». Это была третья, последняя рана. Вот как она почувствовала, что этим летом в августе, я увижусь с Ней?!

Спасибо, Юлия Сергеевна, что научили меня любить!

Глава третья: Он.

Сгущались сумерки. Тянули за собой ночь. Одеялом накрывала она горы, сосны, прозрачные ленты ручьёв. Наш палаточный лагерь ежился, и укрывался этим одеялом. Ночи везло, у неё было одеяло – а у меня нет. И мне предстояло ежиться и мерзнуть до утра, постепенно обрастая теплой густой шерстью. Понятно откуда берутся горные Йети – это одичавшие заросшие туристы. Должен сказать тебе, дружище Иисус, что это был последний день моей свободы. Свободы от любви. И любовь пришла и вдруг теплым ветром высушила запотевшие стекла моей скачущей жизни. Изменила зрение, переключила выключатель со «смотреть» на «видеть». Чуть позже, с наступлением этой ночи в Архызе. А пока я кипел, и крышечка на чайнике чуть слышно гремела. Игорёк заметил:

–Чего ты кипятишься, что случилось?

–Одеяла исчезли, вот и согреваюсь!

–Да ты что? Как исчезли? Ты же сам мне отдал их ночью. Вон они висят на веревке, загорают.

Одеяла тихо набирались солнечной теплотой, готовились к ледяной ночи.

–Как сам отдал! Когда?

–Ночью. Я заглянул к тебе в палатку и спросил пару одеял. Она замерзла! Ты кивнул, я и взял!

Какое невезение, ну почему я спросонья не мог кивнуть «нет», вместо «да». Ладно бы себе взял, но отдать мои одеяла этой «Маленькой Задаваке»! Ни за чтобы не согласился. Да пусть хоть стучит зубами, чтобы согреться! Мурашек нарастит! «Мне то что?» – пыхтел мой юношеский максимализм. Конфликт исчерпан, холод побежден, дружба спасена. И эта дружба теперь сидит и вместе с нами участвует в новом заговоре. Игра в «бутылочку»! Наверняка придумали девчонки. А что, просто так желающим нельзя целоваться? Жестокие нравы моего детства сыграли со мной злую шутку. Вот и сидят теперь трое «чапаевцев»: я, Игорек и дружба – тренируются. По кругу разложив картофелины девчонок, набиваем руку. И непременно так, чтобы Игорек целовал Её. Получалось плохо, это вам не камнями бросаться! Цена ошибки не синяки или шишки – противный поцелуй! Ночь. Час расплаты за небрежное отношение к Ней приближался. Все расселись по кругу, довольные мальчишки и девчонки ждут выбора стеклянного волчка. Я крутнул. Роковая русская рулетка. Беда! Видимо что-то перепутали в картофельных расстановках. Горе психотерапевты. Передо мной новый страшный выбор: бежать, значит опозориться перед Ней; поцеловать, опозориться перед самим собой. Как обычно выбор мой был из рук вон дурной. Но бежать я не мог. Дурак, опозорился разок и дело забыто. Пускай смеются, но смеялась бы и Она, а тогда это было для меня полное фиаско. И вот раздутое эго начало приближаться к Её лицу. Вдруг какое-то магнитное поле, аура Её головы начали притягивать меня. Появился приятный дурманящий запах волос, лица, дыхания. Ждущие серые глаза, приближаясь, пленили и не отпускали. Глаза сговорились с губами и те вдруг маняще улыбнулись. Мои желания вдруг изменились, голова закружилась от приятных предчувствий. Мальчишечьи глаза были стойко открыты, защищаясь от сердечного дурмана. Мягкое нежное прикосновение к Её губам с закрытыми глазами, медленно и стойко, приятным теплом, разливалось по телу. До самых кончиков пальцев, да что там – до самых кончиков волос! Я на секунду закрыл глаза более не в силах сопротивляться внутреннему морю. Острой нежной струёй ухнуло слева в груди и ручьём опустилось в живот. От этого нового необычного чувства я взбодрился и оторвался от губ. Я схватился за сердце и посмотрел на Неё. Она уже открыла глаза и подозрительно смотрела мне за спину. Я резко обернулся, пока не в силах покинуть Её ауру. Голая пятка Херувимчика юркнула в щель палатки. Ватные ноги с трудом оторвали томное тело. Я бросился догонять шутника. Ангел исчез, растворился в воздухе, выполнив своё предназначение. Я попытался вытянуть стрелу из тела, но она ещё глубже и глубже проникала в сердце с приятным хрустящим звуком. С той секунды я уже не мерз никогда. Руки и ноги всегда теплые, их что то постоянно греет.

Это была моя первая сердечная рана из трех. Одеяла мне больше были не нужны. В мыслях только Её лицо, глаза, губы, тепло; и снова лицо, глаза, губы, тепло и снова… Игорек мне стал понятен со своими заботами. Чапаевцы превратились в декабристов, проиграв более грубой силе. Силе женского обоняния. Что-то случилось со мной после нежного прикосновения к Её губам. Магия? Фокус? Физика? Генетика? Нет – география! Юлия Сергеевна достойно передала эстафету для горячего сердца.

Постепенно мой мир стал кружиться вокруг Неё. Кружиться Луной вокруг Земли, Землей вокруг Солнца. Она мне стала симпатична. Коварную игру в « Бутылочку» – без сомнений придумали девчонки! Мы мечтали о себе – поцеловал и герой, девчонки знали о нас – поцеловал и слуга. Сильней и сильней росла моя симпатия, обдув лобового стекла работал исправно, улучшая зрение. Прицел моих глаз постепенно начал сбиваться с классной доски на Её профиль, и восстанавливаться обратно, когда Она выходила зарабатывать очередную пятерку. Мне стали нравиться Её ответы, потому, что пленили меня рецептом бархатного голоса, перемешанного с сахаром сладкой широкой улыбки. Потом к моей симпатии магнитом приклеились Её ум и память. Я досрочно выставлял Ей пятерки в журнал, опережая строгих учителей. Она была лучшей, самой лучшей. Золотая медаль уже давно болталась у Неё на шее. Я добровольно нашел Её в своих фантазиях и вручил. Не мог иначе.

Проклятые Итальянцы были невероятно сильны на этом Чемпионате. Они медленно, но верно размазывали своих соперников, двигаясь к финалу. Патлатый Роберто Баджо творил чудеса. Его чудеса на футбольном поле меня не интересовали, я болел за бразильцев. И бразильская школа не оставляла даже мокрого места от своих соперников. Их команды двигались навстречу друг другу, и столкновение было неизбежным. Чудо этого коротконогого пижона, заключалось в умении пленить Её интерес, внимание и сердце. Я ненавидел его. Единственный парень в Её жизни, к которому я страшно ревновал. И которого не мог переплюнуть. Ведь он был итальянцем, а Она болела Италией. Мечтала! О ком? Позорная женская косичка, жидкие кудряшки на макушке, счастливый номер десять на футболке, прозрачная растительность на подбородке и эта безобразная серьга в ухе! Взять и обрезать этот куцый «Божественный хвостик» напрочь! Пирату не в футбол играть, а на детском празднике аниматором! Самое место. И вот самое то место он занял на одиннадцатиметровой отметке в 1994 году. Чертов мазила, пальнул по воробьям так мощно, что мяч видимо, приземлился в Бразилии. Прямо в руки бушующих в радости болельщиков бразильской команды. Я плакал от радости, обнимал и целовал экран. А Она со всего маху бросила в телевизор тапком и принялась консервировать подушку солеными слезами. Как же ты мог так промазать! Как! Роберто! Единственный момент в наших отношениях, когда я был по-настоящему на другой стороне баррикад. Футбол был моим предохранительным клапаном, в момент игры, болельщик не думал о Ней. Но золотую медаль бразильцев вернул Ей на шею, и Она не подвела, превратив её в медаль своих достижений.

В остальное время я думал только о Ней. Почти постоянно. И каждый день с утра я искал дорогу к её чувствам. И каждый день, страдая вечером, убивал себя фразой, что Она ничем мне не обязана. А утром чуть дыша, я с нетерпением смотрел в окно, в ожидании Её легкой походки. А Она всё не шла и не шла. Как, почти всегда – опаздывала. Лёха, закадычный друг и сосед, уже давно позабыл меня, убежав на уроки. И вот Она идет в своей умопомрачительной желтой кофточке. И опять позади моего дома, в желании не встретиться со мной случайно во дворе. Слезы навернулись и высохли. Опять всё сначала. Новый день сурка. Цветы, стихи, портфели. Почти с нуля, но все же дальше чем вчера. Я очень высоко поднялся в эти школьные годы. Поднялся до рук. Я с упоением целовал Её мягкие, теплые, сладкие ладони. Чистые пальчики, белые запястья, свежие кисти рук. С упоением я дышал Её дивным запахом, не в силах оторваться. Ощущения Её рук у меня на лице были самыми потрясающими. Поцелуев Она больше не позволяла. Оставался тот один, пока самый первый и единственный. Отменное воспитание, безупречное.

Сегодня, мой друг, я чётко понимаю, что любил в Ней. Чем был пленён. Окруженная людьми, великолепными профессионалами своего дела, Она выглядит как божественно. Дизайнеры, парикмахеры, массажисты, стилисты, инструкторы по фитнесу, косметологи, семья и просто любящие Её друзья, здорово стараются. Но тогда в моих глазах была совсем другая девушка. Мудрые родители, создавая Её, спрятали самые красивые в мире женщин прелести, под покровами одежды. Спрятали хорошо, надежно, от случайных похотливых взглядов равнодушных самцов. Какой же была Она тогда, когда ещё пряталась от моих пылких юношеских страстей. Ведь именно такой я Её и полюбил, и теперь, побеждая время, всматриваюсь в то самое родное, привлекательное лицо. В милую белую родинку на переносице, в аккуратный стройный нос с овальными розовыми, чуть слышно дышащими отверстиями. Все восхищаются сияющими жемчужинами Её широкой улыбки, путая в ней стоматолога. Но я влюблен в Её белых близнецов под нижней губой. Маленькие сорванцы толкаются, бранятся, дерутся за свои места. Кто то повернулся боком, кто то наклонился, третий выпрыгивает. Вечная забавная толчея, которую я так обожаю, которая так меня радует, особенно когда она ведёт умную беседу. Глаза особое место занимают в моей жизни, о них я расскажу чуть позже. Но ресницы, белые полупрозрачные утренние ресницы. Они специально уступают глазам, чтобы те сияли и смотрелись ещё ярче. Весь образ Её, такой нежный, ласковый хрупкий и маленький, заполнен удивительной живой энергией осязаемого интеллекта, что, сколько не общайся с Ней, всегда будет мало, всегда останется место для новых тем. А какое восхищение, какая любовь к жизни, семье и работе! Эмоция радости выстроила крепкую стену восклицательных знаков вокруг Её судьбы, и только я знаю то слабое место, где большое счастье ищет чуть-чуть недостающей гармонии, и там, тихо и осторожно, я могу попасть на маленькие островки Её живой искренности. Очень мудрая гармония Её красоты, и в поисках этой, невидимой на первый взгляд, гармонии, я влюблялся в Неё крепче и крепче. Безгранично, как сама Её красота. А теперь, посмотри, дружище, что сейчас? Ты просто ослепнешь с первого взгляда. Какая-то классическая гармония образов. Взгляните. Мой любимый образ джинсовой радуги. Разве это не великолепно! Свет начинает струиться с цвета короткой стрижки. Хитрость такой прически в подчеркивании ярких красок лица. Стройные бровки поднялись над нежным мечтательным взглядом проницательных серо-голубых глаз. Овал лица и складочки щёк на первый план выдвигают вдруг, ставшие аккуратными, большие губы. Золотые серьги в ушах открыли ещё один секрет. Секрет красивых раковин изящной архитектуры ушей, почти полностью появившихся из под короткой стрижки. Высокий воротник поднимает лицо на вершину женской власти, удлиняя нежную шею. Левая рука спрятала свои пальчики в складках куртки, выставляя интригующее тайной происхождения, золотое кольцо. Правая рука заведена назад, будто для мягкой опоры. Поклонник надумал уже огорчаться с досады, наслаждаться видом руки, но три яркие синие звезды стильной куртки, меняют представления о приметной красоте, выводя её на новый уровень. Уровень тайны модерна. Золотая цепочка удерживает приметную сумочку на правом боку, которая удивительно клейко соединяет куртку с пестрой юбкой. Юбка тремя крупными волнами подбивает тайные желания поклонников. Розовая крапинка, беж, синяя крапинка – легкий образ. И вдруг, как огонь, красный пламень пояса! И последнее чудо этой картины. Милый сердцу профиль отражается в стекле, и новый каскад красоты струится в голову. Картина пахнет, дышит прохладным летом, веет цветами, в глазах рябит от ярких красок. Ну, скажите, кто не ослепнет с первого взгляда? Да каждый встречный – поперечный! Вот какая Она сегодня. Попробуй устоять!

Вторая рана в моём сердце, внезапным капканом захлопнулась ещё в классе литературы. Дружище, ты представляешь, какая сила перемен может вызвать перемена имени. Удивительная редкость, как и сама Она. Яркая, хлесткая, лесная, хищная и одновременно наивно красивая, новая фамилия окончательно завершила сногсшибательный образ. Образ успеха, власти и независимости. Она пришла сегодня совершенно другой и теперь уже агрессивно красивой. «Ну, что же, теперь у тебя начнётся новая жизнь с такой яркой, известной, хваткой фамилией», – предположила учительница. Не знаю как у Неё, но у меня уж точно началась новая жизнь. Капкан не давал расслабиться, остановится. Я окончательно понял, что влюблен. Серые клетки бешено плясали в диком танце, требуя признания. Пришло время пушкинских цитат:

Так и мне узнать случилось,

Что за птица Купидон;

Сердце страстное пленилось;

Признаюсь – и я влюблен!

Пролетело счастья время,

Как, любви не зная бремя,

Я живал да попевал,

Как в театре и на балах,

На гуляньях иль в воксалах

Лёгким зефиром летал;

Как, смеясь во зло Амуру,

Я писал карикатуру

На любезный женский пол;

Но напрасно я смеялся,

Наконец и сам попался,

Сам, увы! с ума сошёл.

Какими сложными и трудными казались мне эти слова, произнесенные вслух для Её ушей. Признание в любви. Будто прорыв в науке, и нежная взаимность гарантирована. Размечтался я, и что-то похожее на признание выкрикнул, спускаясь с лестницы. Эффект был впечатляющим, но со знаком минус. То есть абсолютно никаким – ноль. Не первый и не последний, много нас таких, мечтающих! И опять почти все с нуля, все заново. Будильник звенит. Новый день сурка. В поисках другого пути к сердцу. И новая идея, идея победы. Победы над Её сердцем. Твоему вниманию дружище, рассказываю.

В одиночку мои попытки были тщетными. И я подумал о своих друзьях. Мальчишки и девчонки, окружавшие нас двоих, с легкостью погружали Её в зону комфорта. Ей нравились уроки физкультуры, Ей нравилось смотреть, как мы играли в футбол или баскетбол, настольный теннис. Особенно с того сентября, когда из жаркого лета, на брег школьной линейки вышли «тридцать витязей прекрасных», и закружили головы девчонкам. Наши плечи слегка раздались, рост прибавился, а голоса загудели, обливая девичьи сердца непонятной приятной истомой. Самое время несчастным объединится и сразится за Её сердце. Пусть выберет лучшего, в огне проснувшейся страсти. И случай представился. Наш гениальный физрук решил организовать общешкольный конкурс среди классов: «А ну ка Парни!» Шансы были только в случае победы! У «ботанов» шансов нет, думали богатыри соседних классов. «Любовь творит чудеса, шансы есть», – думал я, всегда подбадривая команду. Нужна была только победа! И мы взялись за дело. Каждый генерал на своем фронте, а потом все вместе в решающей битве. Вот они мои боевые товарищи.

Я опять возился, опаздывал. Леха опять гудел замечаниями. Бодрый, легкий, одетый с иголочки, с учебниками в пакете под мышкой, после обязательной утренней зарядки на перекладине, он ждал меня в коридоре. Мои ежедневные крики «Уже готов! Иду!», и голый торс в семейных трусах его привычно злили. Вечный критик, мой моральный Белинский. Если бы не Леха, не его критическая осторожность, я может, был бы сегодня калекой. Я не боялся ничего, первым прыгал с самой высокой вышки в воду; подходил к самому краю голой крыши родного дома; обезьяной влезал на самые высокие, тонкие ветки сладкого тутовника; прыгал с трехметровой стены на гору опавших листьев; взбирался на высоченную стрелу самолета, памятника летчикам истребителям; боролся с огнем сухого осеннего бурьяна на уничтоженном временем кладбище, предварительно мной же и подожженного; я нёсся с самых высоких смертельных снежных горок, совершенно не притормаживая перед автодорогой. И Лехина критика всегда берегла меня, предупреждала об опасности. «Не дури, будь осторожен! Давай не будем? Зачем?». И я берег себя, тайно прислушивался к нему, не выкладывался до предела при встречах с опасностями. Но это было в те времена, пока он сам не влюбился. И тут пришло время мне таращить глаза на его геройства. Купание в ледяном пруде, третий этаж по водосточной трубе, драки с соперниками за возлюбленную. Но это уже его история. А сегодня, в день решающей битвы, установленная перекладина, была его фронтом. Он подпрыгнул и на секунду повис. Повис ли? Руки стали сгибаться и подбородок начал отсчитывать количество подъемов. Он когда-нибудь, слышал, что такое гравитация? Точно нет. Его тело жило по своим законам. Формула расчета была разбита. Масса была пятьдесят килограмм, а вес? Вес – минус пятьдесят! К двадцатому легкому подъему наши глаза начали округляться, к двадцать пятому некоторым становилось дурно, на двадцать восьмом, когда он спрыгнул, все лежали в глубоком обмороке. Леха лучший! Домашний турник в дверном проеме бил себя в грудь, хвалился своим предназначением.

Гера ласково притронулся пальцем к Твоей спине. «Он опять на тебя смотрит»,– шепнул Ей тихо в ухо. Она обернулась, и вовремя. Солнышко на уроке истории смотрело прямо в окна. Она замерла, замерла от того, что почти перестала чувствовать мой взгляд. Но вдруг увидела что-то ещё. Солнце, отражаясь в моих глазах и лице, подтвердило мои искренние чувства влюбленности. Мой «медовый гипноз» впервые прижал Её к стулу. С трудом Она отвернулась, успокаивая свои потревоженные чувства. Спасибо, Звезда, за новую монетку в Её копилке. И Герычу, который как всегда вовремя. На школьном конкурсе «А ну-ка Парни!» он примерял глубокий мешок. Большой серо-коричневый мешок из джута, в котором колхозники носят на базар продавать поросят. Герыч был довольно крупным, статным, сильным парнем, но мешок ему не уступал своими размерами. Кто кого! Покажет состязание! Неловко путаясь в складках, с силой вцепившись в острые края мешковины, утопая в размерах, воин поскакал. Он не слышал гула тяжелых прыжков, криков болельщиков, звонких хлопков Её мягких ладоней. Только стук крови в ушах и громкое дыхание. А соперник гнал, толкал его в спину своей скоростью. И тут, в какую-то секунду, Герыч потерял равновесие. Новый грохот и все ахнули! Но крепкий ратник даже не заметил падения, не пострадал и мешок. Но пол! Деревянные доски спружинили, и с треском ломаясь, ловко выкинули гонщика на дистанцию. То самое чудо, в которое я верил! Благо противник на повороте замешкался и пропустил моего товарища вперёд. Победа большого человека в большом мешке! Правда, ценой разрушенного деревянного пола. Но на войне, как известно без потерь не бывает. Гера, Gera, Hera, Hero. Непобедимый Геракл.

Я всегда завидовал его храброму сердцу. Вот и в это мгновение нашей с Ней встречи. Звонок. Короткий разговор и Она передала мне трубку. Что поделать, Роковая Женщина, рубит сердца в капусту. Ты поговорил со мной и понял, с кем Её сердце. Достойно принял мою победу. Хотя любил Её не меньше моего. А потом приехал резать себя по живому, прощаясь с ней. Огромный букет алых роз, спелых, ярких, бархатных, как твоя точка в отношениях. Шикарный букет, настоящий, как любовь. Не то, что мои дурацкие максимы Ремарка. Вдолбил себе в голову его художественные правила: цветы любви должны быть выращены самим в саду, собраны на природе или, в крайнем случае, украдены у соседей. Вот и получались мои букеты гораздо скромней. Я бы так не смог – взять и отрезать! Делил бы Её сердце с любым, до конца, как Тургенев. Но ты из другого теста, крепкий фрукт. И букет твой, невообразимых размеров, потрясающе красив! Я кисель рядом с тобой.

Макс прыгал на стадионе, разминался. Руки-мельницы двигались по кругу, разрезая воздух. Длинные, как у великана. Давит руку на себя, уменьшая рычаг, чуть заворачивает кисть и всё, твоя рука прижата к столу его крепкой ладонью. Опять я просвистел. Думаю, Она и сама знает силу его объятий, ведь Макс тоже был в списках поклонников. Вот везло Ей на ребят! Когда железная болванка сидела у него в руке, остальные напрягались, какие результаты будут сегодня? Обычно попыток было три и результатов тоже три: очень далеко, сверх далеко и ультра далеко. Даже самая лучшая моя гранта не дотягивала до его худшего случайного броска. В нашем классе по этой части он был непобедим. Иногда его траектория была такой высокой, что не хватало длины стадиона. От бомбежки, прохожих спасала только оградительная сетка. И вот его третья, лучшая попытка. Граната рукояткой застряла в сетке. Физрук фиксирует заступ. Злодей, подыгрывал своим балбесам, спортсменам из другой команды. Но ничего, второе место тоже хорошо. Признаюсь и я по отношению к Максу однажды выступил в роли несправедливого злодея. Бесовская врожденная хохлацкая спесь и на этот раз опозорила меня перед всем классом. На какой-то перемене, Макс так раздразнил Её, что девчонка уткнулась лицом в парту и разрыдалась слезами от обиды. Сам не свой я вскочил со своего места и двинул его промеж лопаток. Глаза мои горели, ноздри бизона со свистом раздувались. Какой позор эта моя ярость. С трудом товарищ успокоил мои руки, не доводя дело до драки. Повезло мне, выйди один на один, его мельницы разделались бы с моей яростью за две минуты. И ярко светились бы два сизых фонаря вокруг глаз; вечером, под балконом, приглашая Её на свидание.

Мы смотрели на Сержа с недоумением. Ну, какая стрельба с его минус шесть или четыре? Но глаза за стеклами его очков были абсолютно уверенны. «Точно! Я справлюсь! Бью без промаха!». Серж всегда радовал нас свежими анекдотами. Вот и сейчас свежий анекдот про биатлон и мишень. Он взял пневматическую винтовку и уверенно оттолкнул нас. В этом смысле Серж был львом, он тихо и лениво сидел в тенёчке и читал свои книжки. Запоем. Он был самым умным и интересным человеком в классе. Однажды я услышал от кого-то ответ на вопрос статистики «чего больше всего ценят женщины в мужчинах?» – «самое ценное чувство юмора!» Это точно про него. Все девчонки были всегда от него в восторге. Гуру юмора. В шахматы он играл как Бог, только Герыч, тренированный в шахматном клубе, иногда ему сопротивлялся. Гуру интеллекта, Гуру IQ . А потом я узнал ещё о более важной социальной силе успеха. Это сила Эмоционального интеллекта – EQ. Десять лет после университета, покинув на время традиционную медицину, я намерено занимаюсь развитием этих навыков. Тренинги продаж, эмоциональные тона, бизнес планирование, тайм менеджмент, управление персоналом, тимбилдинг, развитие сотрудников до этапов делегирования, управление референцией, возрастные кризисы, психосоматика, базовые основы успешного воспитания; всё то, что сделало окружающих меня людей как открытую книгу; ничто по сравнению с его эмоциональными способностями. Каким бы популярным я не был бы в компании друзей, особенно девушек, когда в мой дом заходят его худощавые ноги и его голова начинает говорить и смеяться; как и во все времена, с нашего первого знакомства; я понимаю, что все мои знания ничего не стоят. А девчонки ещё пару недель вспоминают его потрясающую харизму. Гуру харизмы. Мой Гуру. И как только у этого ленивого, сытого льва появляется цель, становится понятно, кто здесь царь зверей! «Я справлюсь!»– сказал лев, тряхнул гривой и уверенно пошел на огневой рубеж. Никто из нас не сомневался в поражении. Он снял очки, и окончательно добивая нас этим жестом, принялся целиться. Он щурился, скрипел зубами, кривил рот, жевал губы. Дыхание замерло. Стук сердца. Пауза. Выстрел. Десятка! Новый цикл. Выстрел. Девять! Ещё три выстрела и все в Десятку! Серж лучший! Он натянул очки на нос, сунул нам винтовку и молча пошёл в свою тень, отдыхать дальше. Сколько было теорий, остановились на основной – просто Серж дальнозоркий! Через десять лет в университете я узнал, что дальнозоркий не видит ни вблизи, ни вдали. Как он стрелял? Еще через десять лет, я узнал, что стендовая стрельба улучшает зрение. Приводит даже от «минус» четырех к «единице». Но за такой короткий срок это невозможно! Как же он стрелял? Сегодня, я наконец понял, как. Он стрелял сердцем. Он был самым зрячим из нас, и звали его в те мгновения не Серж, а Василий. Василий Зайцев, замерев без движения на несколько часов, исчезнув в пыли и грязи разрушенного Сталинграда, уничтожал десятого вражеского снайпера на пути к победе. Так и у Сержа – перед ним был враг, сзади Волга, а сердце защищало Сталинград. По-другому ему ну никак не попасть! А вот по части письменной литературы, Серж удивлял в другую сторону. Пропустив все мыслимые сроки сдачи сочинения, тяжело опустив голову за взглядом в пол, он выпрашивал последний шанс. Сутки, не более, или двое – двое! На следующий день из портфеля вылезает жиденькая желтая тетрадочка и медленно сдается в руки учителя. Очки Галины Сергеевны медленно сползают на нос: – «Это что?» ироничные глаза из под бровей демонстрирует классу тетрадь. Пьяные буквы расползлись по строчкам как попало, печатные дерутся с прописными, некоторые совсем упали и лежат без памяти, другие еле стоят на тетрадных линиях, третьи повисли вниз и еле держаться одной рукой. Толпа в другом месте прижала буквы к красной строке, одни иероглифы от этого лопнули, другие руны раздавлены и чернила капают на головы нижним каракулям. Запятые, точки стоят просто так, где попало, будто беспризорники. Страница переворачивается, и картина уже повторяется на развороте. Революция, борьба белых с красными! Класс печатных босяков против класса прописных аристократов и жертвы их борьбы. Ещё поворот страницы, а там пусто! Пусто! Полтора страницы сочинения на «Тихий Дон»! А норма в три с половиной!

–Ну не могу я больше, согласен на три-три! – стонет Серж.

–Ладно, забирай, этот шедевр! Будешь радовать ролевым чтением, в этом ты лучший», – оьмахнулась учительница.

Да, Серж, по части письменной речи твоя моторика явно просела. Есть ещё одна статуэтка «Золотой малины» у моего друга. Эта премия выдана по части метания той самой железной болванки в виде гранаты. Никто не знал, куда полетит железка, даже сам Серж не знал. Все просто бежали в рассыпную, и подальше. Граната в его руках болела шизофренией, и логика у неё была поражена этой страшной болезнью. Вот такая моторика. К сожалению однажды и моя моторика просела по отношению к нему. В университете, курсе на третьем, мне позвонила его мама и спросила меня о возможности встретить утренний поезд с продуктами для Сержа. А у меня этим утром в расписании стоял семинар по нормальной физиологии, на три с половиной часа, с жесткой системой отработки. И аника-воин отказал. И теперь все эти годы думаю об этом поступке. Где ты, друг, а где эта скучная физиология. Все мои решения теперь проходят через фильтр этого черного хода, помогая опираться только на главные ценности, конечно если вспомню. Вот вам Серж в полный рост.

Следующий – на старт. Моя очередь сажать зерна победы. Гиря в шестнадцать килограмм стоит и давит на массу, ждёт. Огромный спортзал, болельщики и Она. Смотрят. Легко до пятого рывка. С каждым следующим подъемом гиря принялась набирать массу. Я начал жестокую борьбу с самим собой, со своей болью и усталостью. Рука наливалась, немела и сдавалась. Рывок и подъем. Белой пудры для тяжелоатлетов конечно не было. И железная рукоятка принялась рвать водянистые мозоли. Боль придавала сил, сжимая крепче пытка была терпимей. Пятьдесят два раза. На пятьдесят третьем я чиркнул пол и меня остановили. Второй результат в школе, лучший – пятьдесят четыре. Первый и последний раз в жизни я держал гирю. Не мой спорт.

С лучшим результатом команда подошла к решающей битве. Толстый канат лежал на полу и ходил ходуном от страха. Команда бизонов против команды мустангов. В наших руках канат сильно лихорадило, такие и разорвут ненароком! Громкое «начали», и девчонки закричали. Сколько жара, любви и надежды они нам отдавали. В эти секунды мы были тиграми, а они были влюблены в нас без памяти! В эти секунды мы все были самыми настоящими, своими, родными. Мы все! Главное ритм. Раз! Раз! Раз! Но Репка не поддавалась. Нужен был самый важный элемент, самый ключевой. И у нас он был! Самый могучий духом, крепкой воли, закаленный в борьбе с нашими подвохами, самый опытный боец старой гвардии; единственный из «ботанов», кто щелкал физику как орехи! Человек с большим сердцем в натуральных пропорциях и самый низкий маленький в классе. Ромчик! Руки его добавили того недостающего импульса! Канат выдержал, а соперники нет. Посыпались к ногам наших принцесс! Как они кричали и плакали. Невероятная победа! Ради таких моментов и стоит жить! Но не мне. Опять провал. Теперь Она любила всех нас одинаково сильно. Все ребята сегодня стали Её близкими друзьями. И я в числе близких друзей. Мой темперамент усадил меня на электрический стул. А Её мягкие руки в зависимости от настроения то включали, то выключали рубильник. Вот некоторые выдержки из Её школьных воспоминаний: «ресторан “дача Шаляпина” И твои бесконечные «психи»… Скажу честно, естественно я тебя специально выводила!!! Я получала удовольствие от бури твоих чувств, отказывая тебе в танце!!! Со всеми кроме тебя! !!! Мой любимый момент – когда ты схватил меня на руки и стал так со мной танцевать! Я, конечно, поизвивалась, но именно этого я и хотела!!!!» Натуральная пытка. Вот чем оборачивается нам дёрганье девчонок за косички, да писание злых карикатур! Это я привык с детства к потокам ругательств любого толка с родной сестрой. В детской игре, в наигранных дразнилках, в нежелании делиться своими удовольствиями, мы лихо сыпали друг в друга взрослыми бранными словами, смягчая их детской непосредственностью. Но Она жила одна у родителей, откуда Ей было знать, что обзывательсва могут нести в себе признаки детской любви, но никак не унижения и злобы. От того я и стал как «гусь лапчатый», грязь как вода стекает, не затрагивая перьев – но Она ведь не может изменить своего отношения!

Любовь не отпускала – снова поиск новой дороги. Как сказала бы основная наука современности нашего нового общества – поиск дороги к деньгам клиента. Один из моих первых коммерческих руководителей, учитель базовой словесности в работе с покупателем: «А ты выявил потребности!?» Основной лозунг капитализма. Но тогда капитализм ещё не наступил. Были в моде человеческие чувства, и они узрели в Её интересах любовь к живым цветам. Какие цветы я не дарил Ей, она всегда с любовью прижимала букет к своему лицу и вдыхала его ароматы. Я дарил Ей цветы и мечтал превратиться в букет. Но я не волшебник, и Она не превращала меня в цветы. Может от меня шел дурной запах? И этого делать, действительно, не стоило? Склоны Машука были усеяны лесными фиалками. Моя команда закончила сражаться за медали в спортивном ориентировании полным успехом, и капитан перешел к очередному сражению за Её сердце. Признание в любви созрело и хотелось открыться Ей с полными руками. Нежные стебли цветов были сплошь усыпаны фиолетовыми бабочками. Цветов было так много, что росшая палитра в руках, никак не меняла палитру красок на земле. Фиалки чувствовали мои искренние намерения и отдавали свои жизни в руки влюбленному молодому человеку, надеясь в полной мере выполнить своё предназначение. Самые избранные, аккуратно и нежно ложились в мою ладонь, надеясь продержаться хотя бы три – пять дней до смерти, и искренне прощали меня за это. Смерть ради любви, только цветы могут за это прощать. А я всё собирал и собирал, и мне казалось, что мало; не достаточно для полноты признания. Ладонь полностью заполнилась, а потом ещё немного и ещё, как остаточный воздух в легких. Почти две полные ладони пока ещё живых фиалок. Свежий запах, и цвет перебивали железнодорожную романтику тамбура электрички. Я возвращался домой, спешил к Ней. И тут на промежуточной остановке в тамбур вошла забытая одноклассница из младшей школы. Алла Уткина. Девушка с обложки. Она уехала с родителями в другой район города и после третьего класса я с ней не виделся. Классика красоты, всё гармонично и идеально. Черные длинные ресницы между блестящими карими глазами. Изящные дуги бровей. Темно-каштановые волосы в два хвостика. Стройный маленький носик, а под носиком потрясающие контуры чеховской чайки. Верхняя губа в полете над морем нижней губы притягивала мой взгляд и не отпускала. А фиалки притягивали её взгляд и не отпускали. На черно-белой школьной фотографии личико Алки Фиалки выглядывает со второй парты, а там далеко из глубины задних парт смотрели в объектив мои веселые беззаботные детские глаза. Мы поговорили обо всём общем, о чем можно было поговорить. Её немигающие глаза так и смотрели на букет. Я не смог пройти этого испытания. Засвистела пневматика открывающихся дверей на конечной станции, и в миг расставания, я подарил ей половину букета. Весной повеяли фиалки и её волосы, и она исчезла из моей жизни. Одна из самых красивых девушек, с какими я общался тогда и сейчас, улыбалась и наслаждалась букетом, теряясь между прохожими. Букетом моего первого настоящего признания. Точнее половиной букета. Теперь уже всё, действительно мало цветов. Может и признание моё показалось Ей половинным и поэтому осталось без ответа. А все равно не унывал, монетки падали и падали в копилку!

Догадайся теперь дружище, у кого было самое красивое платье на выпускном? Конечно на Ней! Все учителя обзывали Её невестой. Любительница пышных юбок и сарафанов блистала тем вечером. Я был простым молодым и юным до детскости. Тогда я ещё не знал, что моим новым ключиком может стать всего одна фраза. В эту фразу можно было бы воткнуть приличный рыболовный крючок на живца. На одном из вечеров в университете я и бросил эту фразу с юморком для девушки своего друга. Она этих слов уже никогда не забыла. Ключевые слова, ключи к сердцу. Эта другая и спасла меня от гибели. А там, в юности, о каком будущем без Неё я мог думать, когда уже несколько лет тщетно искал хотя бы намек о взаимности. Воспитанный Её серо-голубыми большими глазами, галантный, сижу тихо за партой и, кусая губы, пытаюсь понять, о чём шепчутся их голоса на школьном подоконнике за легкой занавеской. Прощался с ней Макс гранатометчик, строил планы на будущее или бессмысленно волновал тропосферу, мне не известно. Я теперь не лез. Но шансы у меня ещё были.

К вступительным экзаменам в медицинскую академию Ставрополя подошли мы в полной боевой готовности. Две трети дела уже было сделано успешно. Решающее испытание на сочинении. Русский язык и литература, что может быть проще? Для Неё досталась тема выпускного сочинения, которое было настоящим сертификатом к золотой медали. Знала наизусть, вплоть до каждой запятой и точки. Мне, как свободолюбивому революционеру понравилась

вольная тема: “Возвращение традиций отечества – долг или исцеление”. Откуда мне было знать в семнадцать лет, что вопрос темы риторический? Лучше бы написал красочный фельетон про мягкотелого царя и его главного консультанта, мужика Распутина. Или про замечательные традиции кубанского казачества – цеплять на себя непонятно какие ордена и размахивать голыми шашками! А один из самых надежный методов исцеления – зажигание церковной свечки перед образом какого-нибудь чудотворца. Хоть потеха бы людям была.

Я же тогда серьезно потел над тетрадкой, пытаясь доказать кому то о пользе исцеления. Как Кисловодский родник: раньше был просто родник, и милая «Фатима» утоляла жажду советским отдыхающим, а теперь над железной трубой присобачили табличку со святым дедом с нимбом, а «Фатиму» убрали. И прохожие не стаканчиками пьют, а полтора литровыми бутылками в один присест. Лечатся, пока лекарство назад не полезет. Едет богатей на заморском автомобиле, храм увидит, баранку бросает и крестится. Он что там, чертей в салоне гоняет? Исцеление русскими традициями! Громко и глупо. Именно о возвращении этих традиций думали в штабе предателя генерала Власова. Как быстро и кардинально может всё меняться в стране. А советская космонавтика – не традиции? А стахановский труд, а гидроэлектростанции, а советская наука и медицина, а разведчики и военные, а дружба советских народов – плохие традиции? А «Спокойной ночи, малыши!» на которой мы выросли, вовремя укладываясь в кровать? Отечество внутри нас, в людях, в нашем образовании и культурном мировом наследии, а не в лекарствах и диких азиатских традициях. Так рухнул Союз и в зелёные умы вливали неизвестную Россию. За свои работы на последнем экзамене мы получили по банану. Один Ей, другой мне. На этом наше детство закончилось, люди, которые верили в нас остались дома и в школе. И мы начали настоящую тяжелую борьбу за место под солнцем.

Первый шаг – моя апелляция. Я смотрел на своё сочинение и не верил глазам. Две красные запятые, пропущенные точки над буквой «е» и жестокий вердикт: не раскрыта тема сочинения! Два! Интересно, что творилось в Её сердце, когда Она смотрела на жирную двойку под своим медальным произведением? Мы раскрыли бананы, смешали их с тофу, добавили муки и приготовили вкусные котлеты. Очень плотно поужинали. А кожуру прямо здесь, на пороге академии бросили. Через двадцать лет кто-то из профессоров здорово ушибся на этой кожуре, когда Она стала главврачом в одной из клиник Санкт-Петербурга. Чуть позже и на моей кожуре, барахтаясь в воздухе и падая, кто-то растянулся во весь рост, когда семейный проект «За здоровьем в детский сад» победил в номинации «Здоровый образ жизни» в Ростове-на-Дону.

Тогда же, сразу после апелляции и ужина, наши родители положили нас на щиты и привезли мертвыми домой. И всё, друг мой, будто что-то разорвало наши отношения, как бумагу. Я попробовал склеить скотчем, но края бумаги равнодушные люди посыпали нафталином и скотч не работал. Чтобы не слоняться без дела, я легко поступил на фельдшера, записав целый год этой учебы в другой дневник – дневник лихих абсурдных приключений. Теперь я уже каждый день ходил мимо Её дома, но не терялся, а жаждал увидеться. Я прикасался к кирпичикам, посылая зрительные образы нашей встречи прямиком в ту квартиру, в которой Она жила. Мы почти перестали общаться, я стеснялся своей учебы в училище, Она считала мой шаг недостойным наших знаний. По крайней мере, мне так казалось после случайной встречи,– жёлтая кофточка мелькнула в тени невысоких клёнов, я проглотил внезапное волнение и рванул наперерез. Теперь не выкрутится. Мы гуляли по улице, и я предложил попробовать начать всё сначала, будто новый парень, и мы только познакомились. Но поражение давило взаимными предрассудками – может мы приносим неудачу друг другу?

На следующий день договорились встретиться и обсудить: пара мы или нет. Есть ли что-то большее между нами, или всё только в беспредельных глубинах моих фантазий? Курортный бульвар встречал очередную миллионную парочку. Мои чувства и цветы пусть временно подождут.

– Я не готова, нет, – ответила Она.

Видимо я опять был слишком громок в выражении своих чувств. Техника тени с Ней не работала. С Её сердцем пока ничего не работало. Внешний Квазимодо опять победил внутреннего Аполлона. Длинный, худой, слегка сутулый, с плоским затылком и выраженными надбровными дугами. Я вывернул себя наизнанку и продолжил – в голову пришла мысль рассказать ей сказку про Свинопаса. Вместо роз у меня были пролески, фиалки да ромашки; а пел я Ей о любви каждый раз, словно июньский соловей. Сказочный принц, да ещё и по-настоящему бедный. Но это не работало. Сработала статистика – юмор. Моя ирония над собой и над Ней. Веселость, как оружие. Шутка вошла в историю наших чувств. Мы идем по Курортному. Она возмущается:

– Друг, все пялятся на тебя!

– Все пялятся на меня и думают, как такая маленькая пигалица отхватила такого парня! -само слетело с языка.

За эту фразу Принцесса отдала мне десять настоящих поцелуев через три года, когда мы уже учились в разных медицинских институтах. Долг платежом красен, за честность спасибо. Между первым и вторым поцелуем прошло десять лет! Вот это воспитание! Государство успело рухнуть! Но не моя любовь. Настоящая, крепкая, драматичная, Бунинская. Вот они – мои «Темные аллеи» Комсомольского парка.

Редкая зима у нас со снегом. Легкий морозец. Хрустят утоптанные дорожки под ногами. Вечерняя зимняя тишина. Ни птиц, ни насекомых. Звуки исчезли, заснули. Ничто в эти мгновения не отвлекало нас друг от друга. Твой голос и пар твоего дыхания – украшение этой зимы. Твои руки в моих ладонях и согреты собственным теплом. Пальчики спрятались в теплых перчатках и скучают по моим губам. Ты остановила, осадила мою прогулку, потянув вожжи моих рук к себе. Шапочка согревала голову и лоб, пушистый воротник щекотал твои щеки. Тонкая дубленка светло коричневых тонов подчеркивала талию и приятно грела тебя. Лицо Твоё от этого становилось ярче и ближе. В глазах сверкали дальние огни уличных фонарей. И вдруг весь парк стал сжиматься, исчезая остатками в ночи, превращаясь в ту самую первую походную палатку в горах Архыза. Та самая аура притяжения. Стрела Амура затрепетала, капкан твоей фамилии сильнее сжал сердце, табличка на гвозде закачалась – раны стрельнули внезапной болью, и я снова очутился во власти предчувствия поцелуя. Глаза остановили потоки бесконечных признаний, руки легли на шею и затылок. Лицо, мягко склонившись, потянулось навстречу губам, и Твой первый настоящий поцелуй, взаимной жаждой обдал горячим теплом всё тело. Ты целовала медленно, спокойно, сдерживая мою десятилетнюю жажду. Мягкий нежный язык успокаивал бешеную пляску болтливого рта.

–Не торопись, мы всё успеем, – успокаивала Ты и продолжала целовать.

–Да, успею, надо успеть!– через сколько лет твоя комета повторно пролетит сквозь мою судьбу? – иронично думал я, действительно расслабляясь в твоем удовольствии.

Медленно и нежно оказалось заметно приятней. Комета двигалась через мой небосклон целых три дня. Поцелуи на лавочке между колонн входа в Центральный парк, поцелуи у меня в гостях, поцелуи в кафе, поцелуи в кино, поцелуи в гостях у родителей. Стоя, сидя на моих коленях, в «потягушах» через стол, в полете на санках, на утренней пробежке. Во всякую встречу. Ничего не мешало наслаждению. Самые яркие и незабываемые прикосновения. Её большие мягкие губы оставляли глубокие следы в моей чувственной памяти. Навсегда. Поцелуев, конечно, было гораздо меньше – это сейчас мне кажется, что их был целый водопад. Через три дня мы разъехались, каждый по своим институтам. А хвост кометы в виде взаимных писем мелькал ещё долгое время перед глазами. Пока не исчез, но появился снова в поводе очередной встречи. И новый виток приключений и переживаний.

Лето и августовские дожди вырастили высокие стройные пионы с громадными белоснежными бутонами. Только Она была достойна таких цветов, других мыслей и идей относительно букета у меня не было. Букет был таким высоким и громоздким, что с ролью прощальных цветов справился бы легко. Моё сердце опять прощалось с ней. Её цели опять никак не пересекались с моими возможностями. Военные медики соблазнили нас своими горячими патриотичными призывами, и мы решили покончить с гражданской медициной. Ей было проще, Она была лучшей в академии и здоровье Её было таким же отменным как и красота. У меня было немного сложней, хоть и подполковники считали меня смышлёным студентом.

Я стоял у начальника кафедры и вникал в ответственное поручение.

–Повтори! – попросил товарищ подполковник.

– Я всё понял, товарищ полковник! – юлил я со званиями.

– Нет, повтори дословно! – настаивал военный.

И я отрапортовал:

–Получить сто рублей, спуститься в студенческую столовую, купить четыре пирожка: три с капустой, один с картошкой. Подняться с пирожками наверх и оставить вместе со сдачей у товарища полковника!

–Молодец, действуй!

Дальнейшая военная карьера сложились так, что это задание, с участием боевых пирожков, осталась моим единственным настоящим ратным поручением. Победы команды в пейнтболе уже не считаются! Решающая медицинская комиссия в городском военкомате. Дело в шляпе, профессиональные врачи вылечили мой хронический недуг за две недели. По документам «здоров» и в мечтах служу военным хирургом в культурной столице, а главное, возможно рядом с Ней! Осталась последняя печать комиссара. Дверь задрожала от крика в кабинете, сердце опустилось в предчувствии дурных решений.

–Если болен, пусть лечится; а здоров – пусть служит. Офицером он захотел стать! Стервец! – кричал комиссар.

Секретарь с печалью вернул мне военный билет, перечеркнутый жирным «Андреевским» крестом. Моя карьера военного на этом и закончилась. Не повезло, надо было сначала провести разведку боем, а затем соваться в правильные кабинеты, а не к нему.

Отголоски первого провала на сочинении отдавались сейчас на военной кафедре. Видимо под давлением мамы, отец перестарался с диагнозом на бумаге и, в разбитую перестройкой армию, я не вступил. Не вошёл и в офицерский состав, даже после успешного окончания военной кафедры в университете – «Андреевский флаг» в середине военного билета не оставлял шансов. Ну, ничего, послужу России не в военной форме, а литературой, воспитанием детей и налогами. А повоевать мне всё равно довелось. Я сражался с наполеоновской армией на страницах «Войны и мира», прошел всю Отечественную войну с Константином Симоновым, выживал в плену с Виталием Семиным, защищал Сталинград с Василием Грассманом, сражался в гражданской войне с доктором Живаго, Григорием Мелеховым и Чапаевым; выжил в немецком концлагере вместе с Ремарком; успел получить боевой опыт в сражениях на стороне Юга в США глазами отважной Маргарет Митчелл; а сколько пережил боев на страницах Пикуля и Алексея Толстого и не сосчитать. Ветры Куликова поля дуют непрерывно от Чингисхана Василия Яна до чеченской войны Захара Прилепина. Вот такая история перевода в военную академию и альтернативная служба в армии.

А Она как обычно справилась и решила ехать учиться там, поближе к своей мечте. Видимо мои неудачи совсем Её разочаровали, и Она опять немного охладела ко мне. Я принялся действовать. Вот они, в моих руках, пышные гладиолусы и романтичный план. Поздней ночью я принялся за дело. Следующим утром, Её папа, с трудом удерживая охапку цветов, окунувшись лицом в крупные бутоны, звал дочу на улицу:

– Белым снегом на асфальте что-то написано, скорей беги, читай, пока не растаяло! Август же!

Действительно, крупная надпись белым мелом, была очень похожа на снег. «Я люблю тебя!» – читала Она и вдыхала запах цветов. Тогда моя фантазия была очень скупой и как на три слона, опиралась на эти три слова. Но Она уже знала, что Земля вертится вокруг Солнца и моим фантазиям не верила. А верила только в свои возможности по пути движения к собственным целям. Целеустремленная, уже запаковала чемоданы в Нижний Новгород. А я, униженный собственным поражением, скулил маленьким щенком и просился взять меня с собой в это путешествие, попутчиком, до Астрахани.

Я мечтал вдохнуть того воздуха, который делал Её в эти годы учебы, чуточку счастливей – воздух настоящего призвания. Я намеренно впитывал каждую секунду последнего большого путешествия рядом с Ней, чтобы потом рассказать тебе, дружище, о том счастье которое я упустил.

Маленькая короткая жизнь внутри Её семьи, в августе, самые ценные дни моей учебы в медицинском университете. Очень короткая и очень ценная жизнь внутри Её семьи. Её родители, которых я полюбил и уважал как своих родных. И огромный букет цветов и загадочный белый снег надписи, растаявший под первым дождем, сработали в полной мере. Они согласились взять меня с собой. Благословили нас с Ней на целых четыре дня общей семейной жизни. Да, дружище, мало – зато ярко. Будто я знаю, что уже смертельно болен, и жить мне осталось всего четыре дня, и в эти дни я живу в полную блистательную силу. Большой, любимой семьёй. Вот они, дружище, и если позволишь, буду называть Её родителей в эти дни мамой и папой.

Папа бережно намывал свой джип. Большой, бежевый глазастый. Пожилой Английский Лорд открыл свой багажник и съел всё, что в него положили. Ещё и место осталось. Вот ненасытный аристократ. А под капотом табун в сто десять лошадей. Кормишь такого на заправке, и сердце кровью обливается, раз и выпил девяносто литров. Такие и кушают прилично, литров двадцать на сотню. Больше всего аристократ любил путешествовать. Только тяжелый встречный ветер и бесконечная лента дороги, оживляли сердце четырехметрового гиганта. И ночью, стоя на парковке между заброшенной старой городской больницей и зданием морга, Лорду было немного страшно, но он об этом помалкивал. Зато, когда стучало сердце мотора, и скорость перешагивала за сто восемьдесят, он забывал все страхи. И папа забывал про опасность для жизни, доверяя своему опыту и машине «Дискавери» – первооткрывателю приключений. Поэтому всегда, когда папа и этот английский рыцарь были вместе, мама немного нервничала, старалась не оставлять их без присмотра. Вели себя, точно дети, на такой высокой скорости дурачились, куролесили, выпендривались и соревновались с такими же смельчаками. И сразу получали строгое мамино: «Перестань, не надо, потише!». И ведь слушались. Наверно в этом было счастье отношений. Наверно этим они дополняли друг друга. В эти мгновения я смотрел на них и осязал настоящую судьбу. А Ты сейчас была другой, что-то тревожило, печалило. Мне казалось, что Ты смущаешься присутствия родителей, но нет. Чуть позже мама проговорилась о Твоём первом романе и первых настоящих переживаниях разрыва отношений. Возможно сейчас это и было интимной причиной Твоих перемен. А может и нет. Что-то поменять, уехать, пережить и прийти в себя. Да откуда ему было знать, что Твоя любовь, это не только романтика, поцелуи и секс. Это гораздо большее. Твоя любовь это Ты, да ещё Твои цели, Твои мечты, Твои принципы. Умная, целеустремленная, волевая. Ты – это всё вместе, не по отдельности. Уж, какая есть, не переделать – прошу любить и жаловать! К сожалению, я тоже этого не знал, хотя и догадывался. Но трусил, как это взять и все изменить? Собрать документы и перевестись в другой институт. А как, а вдруг не получится, а может я Ей вовсе и не нужен? Я тоже бывало, целовался с девушками совершенно не испытывая к ним никаких глубоких чувств. Хотя нет, попытку с военными я же провернул, стараясь соединиться с Тобой, правда, проиграл. Ей было грустно, и Она видимо страдала. Я старался быть спокойным, родным, близким, безвредным плюшевым мишкой, не претендующим на большее. Тем более опыт уже был. Плюшевый мишка сидел напротив Неё и тихо любил, искренне сочувствовал, мечтая забрать кусочек от Её горя. А она когда-то то давно плакала, плакала, не переставая долго плакала, за умершей бабушкой. И моё сердце от этого обливалось тоской и печалью и пыталось разделить Её боль. И сейчас Она не прикрыто грустила. Почему? Может пойму позже? Пожалуйста, обними своего мишку, прижми его голову к своей груди, ему большего не надо.

–Утро вечера мудренее! Ведь так звучит русская поговорка? Садитесь, пора ехать. Сейчас проветрю вашу грусть! – встретил меня Лорд ранним утречком.

Мотор достаточно прогрелся, обороты упали, мы присели на дорожку. Поднялись, хлопнули дверьми и поехали. Папа и мама впереди, а мы с Ней на заднем диване. Молодцы, инженеры, постарались! Какой шикарный вид. Ничего не мешало обзору. Пожалуй, с задних сидений вид гораздо приятнее, чем спереди. В такой машине пожалеешь, что не филин! И тут стоп.

–Лорд, ты тоже это видишь?– спросил я.

Недовольный Лорд кивнул:

–Повесил на самом видном месте! Обидно!

А папе не мешает, папе хорошо, довольный сует пальцем в маленького скелета на цепочке, прямо посередине зеркала заднего вида:

–Доча подарила! Да такой натуральный катикула! Видно из «анатомички» или «судебки» стянула.