Дракон по имени Изабелла и другие самые обычные люди

Путник

Бабушка Гулнасаб начинала свой день с того, что осматривала свой скромный дом. Из комнаты вела дверь наружу, туда, где возвышались горы Памира, паслись несколько ее коз, и где две ее внучки играли, когда не были заняты домашними делами. Это и был весь ее мир, который она не покидала с самой своей молодости.

У стены справа от двери стоял старый буфет, за стеклом которого виднелась нехитрая посуда. На самом стекле была прикреплена маленькая фотография – сына бабушки Гулнасаб Анзура. Он сделал эту карточку много лет назад, когда понадобились фотографии для документов, а одна вот осталась лишней. Это было единственное изображение единственного сына, и только благодаря ему она еще могла увидеть его лицо. Пять лет назад Анзур со своей женой уехал на заработки в Екатеринбург, оставив двух своих дочек на попечении матери. Первые десять месяцев они исправно присылали деньги. Однажды Анзур написал письмо, что работать стало все тяжелее, а денег платят все меньше, а потому они попытают счастья в Москве. Это была последняя весточка от него, больше ни писем, ни денег бабушка Гулнасаб не получала.

Напротив двери было еще одно изображение – старый пожелтевший портрет Ленина. Его черты почти стерлись, но взгляд был все таким же строгим и энергичным, как во времена, когда Гулнасаб была не бабушкой, а задорной комсомолкой-хохотушкой. Она состарилась, согнулась и потеряла свою улыбку, в то время как Ленин смотрел на нее каждый день, не уставая, не теряя своей строгой веры. За это Гулнасаб его очень уважала и никому не позволяла портрет снимать.

На третьей стене висел календарь: две молодые красивые девушки в хиджабах благочестиво устремляли взоры к небу, а их руки были сложены в молитвенном жесте. Этот плакат подарила бабушке Гулнасаб соседка, его повесили на почетное место, и он сразу же стал главным украшением комнаты. Когда старушка смотрела на девушек, она почему-то немного смущалась и все хотела как-нибудь доказать им, что и она старается вести благочестивую жизнь, и что она, возможно, заслужила так же смотреть на небо, как и юные красавицы.

Утром сначала Гулнасаб смотрела на сына, потом на Ленина, потом на красавиц, словно здороваясь с ними. Иногда она мысленно разговаривала с ними, рассказывала о своих трудностях, а порой просила совета. Несколько лет назад она, бывало, могла и заплакать, когда говорила сыну, что дочки его уже пошли в школу, и что они уже не могут вспомнить маму, которую не видели так давно, ведь ее фотографии в доме не осталось! Теперь она уже не плакала, да и фотография сына стала для нее таким же изображением, как портрет Ленина или красавиц-мусульманок – абстрактным, словно чужим. Потом женщина отправлялась по своим делам, которыми занималась до позднего вечера, так что и глаз поднять на стены времени у нее не было. И только перед сном могла пожелать она спокойной ночи своим собеседникам. И был каждый день, как предыдущий, и горы стояли так же грозно, как тысячи и сотни тысяч лет назад.

Но в этот сентябрьский день привычное течение жизни маленькой памирской семьи было нарушено. Солнце уже стояло высоко и ярко освещало горы, когда Гулнасаб услышала звук шагов. К ее дому шли двое. Одного она знала хорошо: это был ее сосед, уже немолодой мужчина, одетый в старый синий спортивный костюм. Он вел под руку второго – молодого парня, чужака. Таких бабушка Гулнасаб видела по несколько раз за лето. Молодые путники из далеких стран, которые пытались изъясняться с ней по-английски, с огромными рюкзаками за спиной, не раз останавливались в ее доме, разделяли с ней и с ее внучками обед или ужин, а пару раз даже оставались на ночь. Но с этим явно что-то было не так. Он еле волочил ноги, обутые в шлепанцы, а не в яркие кроссовки, как привыкла видеть женщина на туристах. Почему, стало понятно, как только они подошли чуть ближе: ноги иностранца были стерты до волдырей. Но не это было самое главное, а то, что выглядел путник совсем больным. Его лицо было бледным, а черты лица заострились. Голова его была обмотана голубым шарфом, отчего он выглядел еще более странно. Не доходя до дома нескольких метров, он согнулся пополам, и его вырвало.

– Вот, Гулнасаб-апа, приюти гостя, – сказал сосед Карим. – Ты же знаешь, мне сегодня нужно уезжать, а оставлять его одного на дороге нельзя. Да и далеко еще до меня идти, не дойдет он.

– Что с ним? – спросила бабушка Гулнасаб.

– Он путешественник, француз, зовут Поль, пешком пришел из Душанбе. В горах пил воду из источника, вот и заболел. Отлежаться бы ему надо. Ты не переживай, он по-русски говорит, а ты ведь по-русски не забыла еще. Подлечится и пойдет дальше.

– Что же я, не вижу, что ты меня все уговариваешь? – рассердилась Гулнасаб, – Или я оставлю человека в таком состоянии на улице? Или я забыла законы гостеприимства? Веди его в дом!

Чужестранца осторожно завели в маленькую комнатку с ярким ковром на полу и на стенах, уложили на матрас, лежащий на возвышении, заменяющем кровать, и бабушка отправилась готовить для него чай. Парень был так измучен, он так устал, что почти сразу уснул. Он даже не услышал, как вернулись из школы девочки, внучки Гулнасаб, как они смеялись, играя в своих кукол, и как расспрашивали свою бабушку о пришлом человеке.

Два дня Поль почти не вставал, постепенно приходя в себя. Он оказался совсем юным, со смешными, торчащими во все стороны светлыми волосами, он был просто худенький высокий парнишка. Гулнасаб было его так жалко, что она спросила, не приготовить ли ему что-то, что он любит. Поль ответил, что уже давно не пил кофе, и что именно теперь, когда он ослаб, ему особенно хочется выпить хотя бы чашечку. Бабушка призадумалась. Кофе в их доме и не было, только вот если у соседки попросить. Она сама отправилась к жене Карима, того, что привел путника к ней дом. Они жили лучше всех среди соседей и без труда женили всех своих трех сыновей. А ведь это не так просто, за каждую жену пришлось платить калым: по два барана, по мешку муки и по два мешка картошки, не считая золотых украшений для родни и расходов на свадьбу. Мохтоб была доброй женщиной и сказала, что с радостью отдаст для гостя все, что осталось у нее в банке растворимого кофе, которая была в одной из коробок с американской гуманитарной помощью. Осталось там маленькая горсточка, около чайной ложки. Гулнасаб аккуратно переложила крупинки в пакетик и отправилась к себе. Дома она приготовила напиток и подала больному.

– Пей, сынок, тебе надо поправляться. Вот станет тебе получше, отвезем тебя в больницу, в город. Ты такой худенький! Как же ты очутился в горах один?

И Поль рассказал ей о своем путешествии. Как решил увидеть Центральную Азию, как объездил сначала Казахстан, как отправился в Киргизстан, где участвовал в праздновании айта, как после этого пешком пошел в Таджикистан, как путешествовал вдоль афганской границы, останавливаясь в домах гостеприимных жителей или просто в палатке. Он говорил по-русски с акцентом, но без труда, только иногда немного дольше, чем знакомые люди, подбирая слова. Было видно, как он был тронут заботой старой женщины, и как поразила его эта чашка кофе, ради которой она ходила к далекой соседке.

– Мне нравятся ваши горы, таких не видел раньше. И ваши люди очень добрые. Я был в Душанбе, провел там два дня. У меня есть друг в России, он родился в Душанбе, его мама работала там в театре, была актрисой. Он попросил меня сделать фото театра. Я его долго искал и не нашел, а потом мне сказали, что театр… как говорят? Его сломали. Больше нет театра Маяковского. Я сделал фото руин для моего друга, это грустно. Потом я пошел в горы, здесь я сделал много хороших фото. А потом заболел.

На третий день путнику стало лучше. Он уже познакомился с внучками Гулнасаб и со всеми соседками, которые приходили к ней под разными предлогами, уже знал историю ее сына, которая походила на десятки и сотни таких же историй почти в каждой семье Памира.

– Бабушка, я хочу заплатить вам, я живу у вас уже несколько дней, заплачу за комнату и за еду, – сказал Поль.

Гулнасаб перестала улыбаться своему гостю и нахмурилась:

– Ты хочешь обидеть меня? Да разве можно деньги брать с гостя? А что твоя мама скажет, если узнает, что я ее сына больного платить заставила? Разве мой дом – гостиница или ресторан?

– Тогда я хочу помочь, хочу работать с тобой, – ответил Поль, который уже не первый раз сталкивался с нежеланием местных жителей брать деньги за ночлег.

Гулнасаб снова улыбнулась.

– Пойдем, поможешь мне морковку копать. Вон там вилы стоят и мешки, мне-то одной тяжело. А девочки в школе, только к четырем придут, а еще им уроки делать. Картошку-то я уже выкопала, вот морковка осталась.

И они пошли вдвоем на крохотное поле, где старушка, как могла, выращивала овощи для своей маленькой семьи. В этот раз она была не одна, и работать ей почему-то было легко и приятно. Она снова вспомнила, как работала на этом же поле сначала с мужем, а потом с сыном, и как хорошо, когда в доме есть мужская рука.

Вечером, когда девочки сели играть, Поль присоединился к ним. Они причесывали друг друга, повязывали на волосы банты, заплетали косички, а потом расшалились и стали делать прическу своему французскому гостю. Его торчащие во все стороны волосы было нелегко пригладить, поэтому они сделали ему два хвостика и нацепили разноцветные заколки. Поль веселился от души, фотографировал девчонок и позволял им фотографировать себя. Гулнасаб смотрела на них и почему-то слезы подкатывали к ее глазам. Давно она не видела девочек такими веселыми. Поль придумывал все новые игры и играл с ее внучками, словно был мальчишкой. Да он и был им, двадцатипятилетним мальчишкой, который решил увидеть чужие страны, и который не боялся один путешествовать по горам. За эти несколько дней бабушка успела привязаться к нему, а потому ей было тяжело осознавать, что он вот-вот их покинет. Он уйдет, как ушел однажды ее муж, оставив ее с ребенком, как ушел ее сын в поисках лучшей жизни, как уйдут однажды в чужие семьи ее дорогие девочки. И останутся с ней только ее неизменные собеседники – портреты на стенах дома, истрепавшиеся, выцветшие, молчаливые.

– Поль, когда ты пойдешь дальше? Недельку еще у нас побудешь? – спросила она, надеясь услышать «да».

– Я пойду завтра. Мне нужно успеть вернуться в Душанбе на поезд. Потом поеду опять в Казахстан, там самолет.

– Ну хорошо, сынок, хорошо, – улыбнулась Гулнасаб, хотя ей совсем не хотелось улыбаться. – Если так надо, иди завтра.

Наутро всей семьей они провожали его в путь. Поль сделал несколько снимков бабушки и внучек и отдельно сфотографировал Гулнасаб у ее дома.

– Я вас не забуду. Спасибо вам за все, – сказал он, обнимая старушку на прощание.

– Иди, сынок, иди. И расскажи им всем, расскажи там, где ты будешь, что у меня тяжелая жизнь. Расскажи им, что мне трудно одной. Пусть они знают обо мне, пусть там, за горами, тоже знают обо мне!

Подбежали девочки, чтобы в свою очередь попрощаться с гостем, защебетали, захихикали, а потом долго кричали ему вслед «до свидания, Поль!», «пока, Поль!». Когда он совсем скрылся из виду, все пошли пить чай, а разговоров было только о нем. Внучки все спрашивали у бабушки, придет ли он еще, и будет ли опять с ними играть, и привезет ли им напечатанные фотографии. Гулнасаб ничего им не отвечала, потому что и ей хотелось спросить у кого-нибудь, вернется ли к ней ее гость, и поможет ли он снова ей на поле, и будет ли так внимательно слушать ее истории. Только вздыхала бабушка Гулнасаб. А потом она приступила к своим обычным делам по дому, и мысли ее вернулись в привычное русло.

– Бабушка, бабушка, – вдруг услышала она, как кричит ее старшая внучка. – Смотри что я нашла на кровати!

Она подбежала к ней, что-то сжимая в руке. Это была купюра в пятьсот сомони – огромная сумма для памирской семьи. Бабушка взяла разноцветную бумажку, обняла внучку и заплакала, словно хотела отдать этому миру все слезы, которые скопились в ней за несколько лет.

Дракон по имени Изабелла

Вот огнедышащий дракон. Страшный, угрожающий. А посмотришь под другим углом, ан нет, это же красивая девушка. Или нет, не так. Вот красивая девушка, еще и зовут Изабелла. А посмотришь, нет, совсем не девушка, а черный огнедышащий дракон.

Имечко еще такое, это мамаша постаралась. То ли сериалов пересмотрела по молодости, то ли книжек романтических начиталась. Больше она ничего не умела, мамаша, только книжки читать с романтическими героями на обложке, так всю жизнь и провела в книжках своих. Ну куда так называть ребенка – Изабелла? А сокращенно положено говорить – Заза, с французским прононсом и ударением на последний слог. Да только кроме мамаши никто ее не называл Заза, девчонки во дворе поначалу звали Изкой, а бабушка так вообще – Изочкой. Конечно, тут, хочешь не хочешь, а превратишься в дракона.

К школе она уже хорошо обросла чешуей и отрастила клыки, а потому уже класса с третьего одноклассники ее называли только Драконихой, а учителя – по фамилии. От злобы она научилась плеваться огнем и испепелять взглядом. В старших классах она так к этому привыкла, что и сама представлялась – Дракон. Ну не Изабеллой же ей представляться, в самом деле.

С именем Дракон в институт не берут, не положено. А с именем Изабелла она и сама бы туда не пошла, больно надо. Заново становиться Изабеллой, а потом ждать, во что превратишься, во французскую Заза, в непонятную Изку или придется по новой все отращивать, чешую, хвост, клыки. И неизвестно, как еще получится, а так уже и хвост есть, красивый, одним ударом коня убивает. Одним словом, дракон.

Куда с таким богатством, да с такой красотой? Она подумала-подумала, да пошла в ресторан официанткой. В стильный, красивый, полный стекла и металла, и непременно с очередью перед входом. В таких драконы себя чувствуют особенно хорошо. Ей выдали униформу – черную, крутую, под стать интерьеру. И осталась она там на пятнадцать лет. Однажды, в начале, повар попробовал назвать ее «деткой». До сих пор, наверное, вспоминает, как на такое драконы реагируют. С тех пор все ее называли в глаза чинно – Изабелла, за глаза – Драконом, посетители нейтрально – девушка, и только повар называл бешеной. «Бешеная» ей нравилось больше, чем «детка», поэтому она только предупредительно рычала. Говорили, что повар этот, звезда ресторанного небосклона, который начинал трястись только при ее упоминании и орал, что невозможно работать там, где набирают неизвестно кого, регулярно подкарауливал ее на парковке, у служебного выхода и даже у ее дома, предлагая по нарастающей цветы, подарки, свидание, сердце, купить квартиру, замужество, подарить ресторан и поклонение до конца жизни. Да разве заинтересуешь такой ерундой настоящего дракона?

Вот приходят новички в ресторан. Некоторые даже думают, что работа-то несложная, чего там. Дипломов получать не надо, а деньги неплохие. И все проходят через школу Драконов. Кто не умер от страха, отошел от ожогов и ран от страшных когтей, становятся лучшими в своем деле. Их в любые рестораны потом разбирают. Остальные остаются, сколько смогут, на день, на неделю, на месяц. Опытные работники даже ставки принимают, сколько из новеньких уйдет в первый день, а сколько – после первых выходных. Смотрят на признаки. Кто понаглее и из себя много строит, тот ломается быстро. Кто готов слушать, может и неделю выдержать. Когда пришла Лиля, даже спорить было неинтересно. Такие обычно на второй день не возвращаются: мягкие, добрые, чуть неуклюжие. А она плачет в кладовке втихоря и возвращается. Плачет в закутке за посудомоечной машиной и дальше работает. Плачет после смены, головой кивает, сопли кулачками размазывает, а не уходит. Даже интересно стало.

– Лиля, ты идиотка! Ты же никакая! Ты же людей посадила за стол на восемь человек, ты считать умеешь? Их сколько? – орет Изабелла.

– Двое, – пищит Лиля.

– Мы потеряли шесть мест! Ты их почему туда посадила?

– Других свободных столов не было, Изабелла, – продолжает пищать Лиля, придавая голосу подобострастный тон.

Понятно, что тут больше делать нечего, она бы и сама туда людей посадила. Но как же бесит эта пищащая дурочка, никакого характера! Она бы ответила так, что никто бы и переспрашивать не стал. А главное, ничего не говорит, управляющему не жалуется, с другими не треплется. Дурочка, одним словом.

Ну и осталась дурочка Лиля работать, да не на один сезон, как планировала, а на три года. А когда ты три года с человеком с одними и теми же ветряными мельницами борешься, то уже и не кажется он тебе таким дурачком. И вроде как и голос у нее не такой писклявый, и худые ручки не такие слабые, и цветастые платья не такие смешные. Даже муж Лилечки, такой же худенький и с таким же восторженным взглядом, уже не кажется таким слабаком, как в начале, когда приезжал забирать ее после работы в час ночи.

Прижилась Лиля, а все равно с ней все немного снисходительно обращаются. Вон новый помощник повара, только полгода работает, а уже ей указания пытается давать. Попробовал бы он так с Изабеллой даже через три дня ее работы! И как будто всерьез ее не воспринимают. Ну приходит вовремя, все делает, да и ладно. А сама Лиля всех как будто немного побаивается, а особенно – Дракониху. Лишний раз старается с ней не связываться. А остальные и внимания на нее не обращают.

Приходит однажды Лилечка, работает, как обычно, никто на нее и не смотрит. А Изабелле не по себе. Она хоть и огнедышащая, но все же волшебное существо, у нее седьмое чувство развито, всей кожей людей воспринимает. Подошла и спрашивает:

– Ты выглядишь усталой. Что случилось?

А Лиля отвечает просто, как будто перед ней обычный человек:

– Папа болеет, сегодня на скорой увезли.

И тогда Изабелла вдруг подошла и обняла ее, а потом говорит:

– Ничего, все обойдется.

Весь ресторан аж застыл. Бармен в кухню побежал, рассказать поварам, которые этого зрелища не видели – Дракониха в человека превратилась! Но не успел, она его заметила, улыбнулась во все свои три тысячи клыков и одним взглядом пригвоздила его к месту. А потом подошла и высказала все о скорости приготовления коктейлей и чистоту бокалов для вина. После такого какая кухня! Пришлось бежать за барную стойку и натирать бокалы, скрипя от злости зубами. Весь ресторан выдохнул с облегчением – все нормально, все, как и было. Не бывает в жизни чудес, никто ни в кого не превращается, особенно драконы. И пошли дальше заниматься своими делами.

А через два дня Лиля на работу не явилась, написав управляющему короткое сообщение – папа умер. Управляющий, конечно, человек нормальный, понимает, что горе. Но и ресторан работать должен, надо замену искать на неделю, а в разгар летнего сезона это сплошные хлопоты. Подошла к нему Изабелла и говорит:

– Я без выходных работать буду, за себя и за Лилю, справлюсь, не сомневайся.

Управляющий не сомневался, да и никто другой тоже.

– Зарплату ей сохрани, как будто за все смены. И чаевыми я с ней буду делиться, как обычно.

И ушла работать, даже минутный перерыв не брала, ни одной сигареты не выкурила. И когда Лиля вернулась через несколько дней, с черной повязкой на голове и с кругами под глазами, увела ее к столику перед баром, усадила, принесла кофе, села с ней разговаривать. Так и проговорила, болтала о чем угодно, даже рассказала, как ходила на свидание на прошлой неделе, как ее собаки съели соседские огурцы прямо с грядок, и пришлось извиняться, как зимой в отпуске ездила в горы. Даже песню спела, под которую ее кавалер пытался танцевать пригласить. И Лиля начала улыбаться, а из ее глаз ушла боль. А потом встала и пошла работать, как обычно.

А Изабелла достала сигареты, закурила и продолжала сидеть за столом, пуская облака дыма, прищуривая левый глаз. Ни дать, ни взять – огнедышащий дракон. А приглядишься – нет, просто хороший человек.

Подарок

Михаил шел по улице по грязному утоптанному снегу под серым низким небом. Настроение у него было такое же, как это небо – тяжелое, холодное и мрачное. Было 30 декабря 1999 года, и все вокруг готовились к встрече нового, такого необычного года. Кто-то предрекал конец света, кто-то надеялся на фантастическое будущее, а Михаил думал только об одном – о подарке на Новый год, который он должен купить своей жене. Но что можно купить, когда денег едва хватает на жизнь, а нужно еще столько всего! И шампанского, которое так весело открывать, но которое почти никто в семье не пьет, и конфет детям, которые верят в чудо и в то, что если вести себя совсем хорошо, исполниться может любое желание.

В магазинах, увешанных яркими гирляндами и елочными шарами, люди сосредоточенно разглядывали товары, толкали друг друга и спешили-спешили-спешили успеть до волшебного часа, как будто потом не будет ни магазинов, ни продавцов, ни ярких оранжевых мандаринов. Михаил попытался слиться с потоком покупателей, стать таким же целеустремленным, попытаться как можно лучше потратить те деньги, что были у него с собой, но мысль о подарке не давала ему покоя.

Ох уж этот подарок жене! Сколько раз он выбирал что-то совсем не то! Сколько раз он видел, как жена улыбается, а в глазах ее – удивление, насмешка, огорчение. Ну что стоит хотя бы прошлогодний новогодний подарок. Он откладывал три месяца, а потом в магазине, наполненном волшебными запахами, где прекрасные продавщицы похожи на сказочных фей, купил корзину, в которой были непонятные коробочки, бутылочки, пакетики. Корзина была покрыта прозрачной пленкой, чтобы не скрывать красоту коробочек с яркими рисунками, перевязана голубой лентой, и пахло от нее, как в этом магазине: фруктами, цветами, ванилью, короче, самой настоящей красотой. И конечно, Аня, любимая жена, должна будет обрадоваться всему этому, и конечно, она знает, что делать с этими пакетиками и бутыльками. Феи говорили ему что-то на своем волшебном языке, улыбались, вертели корзинку, указывали то на коробочку, то на пакетик, но он совершенно их не слушал, он просто был рад, что покупает подарок жене в таком месте, и что ему удалось сэкономить в такое сложное время, и представлял, как она будет ему улыбаться.

А потом, когда пробило двенадцать, и когда все они шелестели золотистой или серебряной упаковкой, разворачивая подарки, которые ждали своего часа под елкой, Михаил скрылся в спальне, и из-под старого полотенца на нижней полке в шкафу извлек заботливо спрятанную корзинку, купленную в царстве фей. Сначала жена улыбалась, а потом уже откровенно смеялась, когда развернула подарок и начала внимательно рассматривать содержимое корзинки. А Михаил стоял, не понимая, почему она пытается перестать смеяться, и почему она смотрит на него, как на ребенка, который совершил что-то забавное, но взрослые хотят оставаться серьезными, ведь несмышленыш так старался!

Да, этот подарок он запомнил надолго, тем более что Аня не упускала случая подтрунить над ним. Словно это было вчера, он помнил ее слова: «Ты купил мне набор для ванны? Соль для ванны трех видов, пену для ванны, украшения для ванны, масло для ванны? А ты что, забыл, что я никогда не принимаю ванну? А знаешь почему? Потому что у нас нет ванны, у нас только душ!» И только тогда стали возвращаться в памяти слова волшебных фей из благоухающего магазина: «релакс…. идеальное расслабление… нежная кожа после ванны… словно спа-салон на дому…» Ну конечно же, они говорили про ванну, а ему даже в голову не пришло подумать про свой дом! Ему представлялась роскошная комната, как в иностранных фильмах, и ванна стоит посреди, и свечи мягко освещают идеальный интерьер, а в воде – красавица, из той же страны фей.

Аня раздала бутылочки, коробочки и пакетики из корзины своим подружкам, тем, у кого ванна в доме была, а себе оставила на память корзинку, чтобы складывать в нее какое-нибудь свое рукоделие. И иногда, перебирая клубки и спицы, она начинала улыбаться и думать о своем, а Михаил знал – она опять вспоминает тот день, и как он стоял, растерянный, проклинающий про себя очарование магазинных фей и свою собственную неспособность придумать что-то оригинальное.

Он много раз дарил ей одни и те же духи, которые она любила, но ведь так хочется сделать сюрприз! Как он завидовал собственному тестю, который на очередной день рождения преподнес своей дочери простенькое тоненькое золотое колечко, украшенное тремя маленькими гранатами – словно три капельки гранатового сока. Жена так обрадовалась украшению, так долго разглядывала темно-красные камни, с такой гордостью надевала колечко на работу! Ну почему ему не пришло в голову подарить ей это кольцо? Ведь продавалось оно неподалеку от их дома, и стоило недорого, и выглядело очень красиво. А он пришел снова с теми же духами, которые она так любила, и которыми пользовалась уже много лет. Но нельзя же дарить одно и то же до конца жизни! И Михаил снова загрустил, снова выпал из праздничной толпы, в которой каждый человек четко знал, куда он идет, и почему стоит поторопиться.

Он вышел из магазина и пошел на небольшой рынок, который находился неподалеку. Может там, где продавщицы в толстых штанах и серых пуховых платках пьют бесконечный горячий чай, он сможет найти что-то оригинальное и красивое, а главное, недорогое?

Михаил не успел даже дойти до входа на рынок. На небольшой улочке вытянулся ряд нелегальных торговцев: бабушек, которые продавали банки с соленьями и вареньями, мужчин, распродававших какие-то свои гаражные запасы из болтиков, гаечных ключей, инструментов, короче, тех, кто хотел немножко подзаработать, но не желал платить за место на рынке.

На дальнем конце этого ряда стоял неопределенного вида мужчина, чуть сгорбившийся, в потерявшей цвет зимней куртке и замызганной вязаной шапке. От него слышались то ли стоны, то ли визги, то ли крики, почему-то приглушенные, неясные. Михаил попытался понять, что же происходит, чуть прищурил свои слегка близорукие глаза, но так и не понял, что за звуки издает странный мужчина. Все перекрывали крики торговок, разговоры прохожих и громкая музыка, которая звучала на рынке, и которую порой сложно было перекричать, когда ты находишься у самого входа, там, где висели динамики, и где спешащие успеть все купить люди протискивались в узкую рыночную калитку. Михаил уже был у самых динамиков, которые кричали про новогодние игрушки, свечи и хлопушки, уже там, где решительно настроенные люди преодолевали последний барьер железных ворот (и кто придумал сделать их такими узкими, даже двое не разойдутся), а те, кто выходил, тащили тяжелые сумки, полные новогодней снеди. И вдруг он снова услышал этот непонятный визг, который каким-то чудом пробился даже сквозь оглушающую песню, льющуюся из дешевых динамиков. Ему почему-то до смерти захотелось разобраться, что же такое происходит в ряду самовольных торговцев, и он снова пошел против потока, толкая людей, спешащих на базар.

Пять минут понадобилось ему, чтобы пробиться сквозь других покупателей и преодолеть весь ряд, расположившийся прямо под надписью «Торговля запрещена! Штраф…» Там, где была указана сумма штрафа, был нарисован неприличный рисунок, да и сама надпись уже выцвела, почти растворилась, а торговцы как приходили сюда каждый день, так и продолжали это делать. И не пугала их когда-то грозная, а теперь нелепая, умирающая надпись на старом, покореженном заборе маленького рынка. Когда добрался он до самого края, то увидел то, что не мог разглядеть со стороны входа, то, что держал мужчина в руке, и то, что издавало все эти рвущие душу крики, визги и стоны. В руках у серого грязного мужика, от которого разило перегаром, был самый настоящий живой заяц, которого он держал почему-то головой вниз, за лапы. Было сразу видно, что заяц этот будет биться за свою свободу до последнего своими сильными лапами, своим таким непривычным голосом, всем своим духом дикого животного, привыкшего убегать от хищников по степи и переживать суровые зимы.

– Вот, видишь, зайца поймал! – с гордостью заявил «охотник» в вязаной шапке Михаилу, почувствовав его интерес. – Купи, мужик, зайца! Знаешь, как под водку хорошо! На Новый год настоящая зайчатина. Купи, мужик, жена обрадуется!

Михаил представил, что скажет хрупкая Аня, когда он принесет ей настоящего живого зайца, изо всех сил вырывающегося на свободу, и предложит ей приготовить его «под водку», а потом подать на новогодний стол.

– Ну чего молчишь, мужик? Смотри, какой заяц! Бери, даже не думай! – продолжал уговаривать его странный продавец, протягивая несчастное животное к нему поближе, чтобы он мог лучше разглядеть.

И Михаил разглядывал. Светло-серую, с темным пятном на спине, шерстку, забавную черную полоску на хвосте, а главное, глаза, в которых были и боль, и страх, и отчаяние.

– Давай, бери, мужик, шесть килограмм заяц! Я сам взвешивал! А может, даже и семь, он же вертится, как черт. Я уже устал тут стоять с ним.

– Мне не надо, – сказал Михаил, – мы такое не едим.

А потом он отвернулся и снова направился к входу на рынок с его железной калиткой и трещащими динамиками, из которых лилась очередная новогодняя песня, которая за последние дни надоела всем хуже горькой редьки. Он не сделал даже трех шагов, потому что понял, что не сможет подойти к этим узким воротам, что низкое небо просто упало своей тяжестью ему на плечи, и нет сил ни искать подарки, ни слушать праздничные музыкальные шедевры. В левом кармане – деньги на шампанское, мандарины, конфеты, те, что дала жена со списком покупок. В правом – деньги на подарок, которые он собирал сам, потихоньку, отказывая себе в обедах и экономя на всем. Наверняка этого будет достаточно.

Он резко развернулся и снова подошел к горе-охотнику и просто спросил:

– Сколько?

– О, мужик, передумал! Правильно, будешь на новый год зайчатину есть. Тут же пять килограмм! Ну или даже семь, вон он какой жирный! У меня рука намётаная, я без всяких весов тебе скажу, что тут даже почти семь кило!

И он назвал сумму, напустив на себя делано равнодушный вид, и протягивая зайца снова ближе к Михаилу. Это нарочитое равнодушие дало Михаилу понять, что надо торговаться, и он начал торговаться. Никогда он не покупал зайцев, ни живых, ни мертвых, а потому не знал, на какие недостатки надо ссылаться. Но он начал торговаться яростно, страстно, вкладывая всю свою душу. Он сказал и про черные уши, и про пятно на спине, и даже про то, что глаза у животного мутные, может, он больной? А потом он просто достал из правого кармана деньги, половину того, что хотел продавец за живой товар, и замолчал. И конечно, тот не устоял, увидев, наличные, и мысленно уже представив, сколько он купит на нее водки, хватит на все новогодние праздники!

– Ладно, мужик, уговорил. Я просто стоять устал, – заявил он и протянул зайца Михаилу, как держал, головой вниз. Другой рукой он схватил тоненькую пачку банкнот и тут же скрылся в суетливой, озабоченной праздничными покупками толпе, словно и не было его. А Михаил остался, как стоял, с тяжелым зайцем в руке, который продолжал потихоньку пищать, и совершенно не представлял себе, что же делать дальше. Куда идти, что делать, а главное, как он теперь купит подарок?

Он разозлился сам на себя. Разве это было его проблема? Подумаешь, заяц! Разве у него есть время заниматься им, когда он даже не знает, что с ним, тяжелым и сильным (не семь килограммов, конечно, но все пять!), делать? А что нужно делать, когда не знаешь, как быть? Нужно идти, просто идти вперед. Так говорил ему его дед, который приучил его к этому простому правилу: идти по улице, по дороге, по тропинке, чтобы в конце концов прийти к какому-нибудь решению.

Михаил осторожно расстегнул одной рукой куртку, перевернул зайца и прижал его к себе, прикрыв курткой. Заяц перестал пищать, но пару раз больно ударил его лапами в живот. Михаил снова разозлился и решительно отправился в путь.

Он шел, шел и шел, пока не кончились дома. Он прошел по узкой дорожке между гаражей, а потом вышел на дорогу, которая вела к заброшенным заводам. Когда-то здесь была промышленная зона, а теперь – одни бетонные остовы, запустение и белые сугробы. Хорошо, что здесь еще ездили машины, и ему удалось пройти, не утопая в снегу, хотя идти было все тяжелее и тяжелее. И зачем он связался с этим зайцем? Да и поможет ли он ему, ведь там наверняка ждут его и такие горе-охотники, как грязный продавец в вязаной шапке, с его самодельными силками, и самые настоящие, с ружьями и капканами, да еще волки и лисы. Но уже поздно было поворачивать домой, оставалось только идти и идти вперед.

Наконец и заводы остались позади. Впереди расстилалась белая степь, и только в некоторых местах сквозь снег проглядывали остатки высокой сухой травы, да небольшие кусты, потерявшие свои листья до следующей весны. Михаил аккуратно расстегнул  куртку, наклонился и поставил зайца на землю, прямо в снег. И в ту же секунду, как будто он только этого и ждал, его ушастый пленник бросился прочь. Он отталкивался сильными задними лапами и ловко скакал по снегу, удаляясь от него все дальше и дальше. Очень скоро он скрылся за небольшим холмиком, а Михаил все стоял и смотрел ему вслед.

Он вдруг понял, что зря он переживает из-за подарка. Его жена все поймет, и улыбнется ему так, словно он преподнес ей самое ценное, что есть в мире, когда он расскажет ей эту историю. Он развернулся и удивленно оглянулся вокруг. Только теперь он увидел, что пока он шел, облака, серые и тяжелые, растворились, словно их и не было. Он увидел по зимнему ясное небо и яркое солнце, он увидел вдали дома, где люди готовились к празднику, и он просто пошел домой, и идти ему было легко и радостно.

Лёлина мама

Лёля – красавица. Хрупкая, маленького роста, с огромными голубыми глазами, она с детства была больше похожа на ангела, чем на обычного человека. И хотя возраст наложил свои неизбежные следы, – чуть заметные ниточки морщин, крохотная складка между бровей – она все еще выглядела великолепно. И когда она улыбалась, у ее собеседников было ощущение, что комнату озаряет маленькое солнышко.