Мир иной. Что психоделика может рассказать о сознании, смерти, страстях, депрессии и трансцендентности

– Ты просто погружаешься в сознание, погружаешься глубоко-глубоко, далеко-далеко и там наталкиваешься на сакральное. Это не что-то, производимое нашим сознанием, а нечто, существующее там изначально и лишь ждущее, когда его откроют. И с уверенностью можно сказать, что оно открывается как верующим, так и неверующим.

Второе убеждение – что все эти мистические откровения, чем бы они ни были вызваны, наркотиками, препаратами или чем-то другим, являются, по всей вероятности, первичным базисом религии. (Частично именно по этой причине Ричардс убежден, что психоделики должны быть частью процесса образования студентов-богословов.) И третье – что именно сознание, а не мозг является сущностным свойством Вселенной. В этом вопросе он солидарен с Анри Бергсоном, французским философом, который считал человеческий мозг всего лишь радиоприемником, способным настраиваться на внешние по отношению к нему частоты энергии и информации.

– Если захотите отыскать ту блондинку, которая вчера вечером вела программу новостей, – шутит Ричардс, как всегда прибегая в подобных случаях к аналогии, – вам незачем искать ее в телевизоре. (Действительно, телевизор, как и человеческий мозг, вещь необходимая, но одного его явно недостаточно.)

В конце 1960-х годов, после окончания аспирантуры, Ричардс начал работать научным сотрудником в больнице Спринг-Гров, расположенной за пределами Балтимора, где, вдали от шума и светской мишуры, окружающих Тимоти Лири, разворачивалась самая невероятная контрафактная история психоделических исследований. Действительно, это тот случай, когда повествовательный талант и дар рассказчика, присущий Лири, придал достоверной истории форму, ей несвойственную, так что в результате большинство из нас до сих пор верит, что до прихода Лири в Гарвард и после его отставки там вообще не проводилось никаких серьезных исследований. Но все то время, пока Ричардс в 1977 году не ввел добровольному участнику последнюю инъекцию псилоцибина, в Спринг-Гров активно осуществлялась (причем без каких-либо стычек или споров) амбициозная программа исследования психоделиков, и осуществлялась она в основном на гранты, выделяемые Национальным институтом психического здоровья; эти исследования велись с размахом: с шизофрениками, алкоголиками и наркоманами, с онкологическими больными, обуянными страхом перед смертью, со священниками и специалистами по психическому здоровью, а также с больными, страдающими серьезными расстройствами личности. В период с конца 1960-х до середины 1970-х годов психоделической терапии в Спринг-Гров подверглись несколько сотен больных и добровольцев. Эти исследования были хорошо продуманы, и в большинстве случаев исследователи добивались весьма хороших результатов, которые регулярно публиковались в таких престижных научных журналах, как «Журнал Американской медицинской ассоциации» и «Архивы общей психиатрии». (Хотя Роланд Гриффитс придерживается мнения, что большая часть этих исследований «весьма подозрительна», тот же Ричардс, например, поведал мне, что «эти исследования далеко не так плохи, как полагают люди вроде Роланда».) Поражает другое: сколь много исследований, что ныне проводятся в медицинском центре Джонса Хопкинса и в Нью-йоркском университете, было задумано и предугадано еще в Спринг-Гров; действительно, сегодня трудно найти такой эксперимент с психоделиками, который не был бы проведен в Мэриленде в 1960-х или 1970-х годах.

Как бы то ни было, но вначале, на ранних стадиях, работа с психоделиками, проводившаяся в Спринг-Гров, пользовалась большой публичной поддержкой. Например, в 1965 году ведущая американская телерадиосеть CBS News передала «специальный» часовой репортаж о проводившейся в больнице работе с алкоголиками, носивший название «ЛСД: эксперимент в Спринг-Гров». Отклики в СМИ на эту программу были настолько положительными, что законодательный орган штата Мэриленд построил даже на территории кампуса больницы исследовательский центр, обошедшийся штату в сотни миллионов долларов. Ныне это знаменитый Мэрилендский центр психических исследований. Его возглавили Стэн Гроф, Уолтер Панке и Билл Ричардс, специально приглашенные с этой целью, а бок о бок с ними трудились несколько десятков психотерапевтов, психиатров, фармакологов и людей из обслуживающего персонала. И точно так же сегодня трудно поверить в то, что, как рассказал Ричардс, «когда мы нанимали на работу очередного сотрудника, эксперта в интересующей нас области, ему, в качестве подготовки к работе, устраивали пару сеансов с ЛСД. У нас было на это разрешение! Иначе как он мог бы иметь представление о том, что творится в сознании пациента? Жаль, что в больнице Джонса Хопкинса мы этого не делали».

Тот факт, что эта амбициозная исследовательская программа продолжала осуществляться вплоть до 1970-х годов, наводит на мысль, что история с запретом психоделических исследований не так уж и проста, как ее излагает общепринятая версия. Если справедливо то, что некоторые исследовательские проекты (такие, как изобретательные опыты, проводимые Джимом Фадиманом в Пало-Альто) были прекращены по приказу из Вашингтона, то не менее справедливо и другое: что иные проекты, осуществлявшиеся на основе долгосрочных грантов, продолжались до тех пор, пока не кончились деньги, чего, увы, было не избежать. Но вместо того чтобы закрыть все исследования, как считали очень многие представители психоделического сообщества, правительство просто усложнило процедуру получения разрешения на их проведение, и финансирование постепенно иссякло. Кроме того, как показало время, вдобавок ко всем бюрократическим и финансовым препятствиям исследователям вскоре пришлось иметь дело с так называемым «тестом на глумливые смешки», выдержать который не всем было под силу. Действительно, как бы вы прореагировали, если бы ваши коллеги, которым вы рассказали, что проводили эксперименты с ЛСД, начали глумливо подсмеиваться над вами? К середине 1970-х годов психоделики сделались чем-то вроде научного конфуза – не потому, что исследования с ними обернулись полной неудачей, а потому, что их стали прочно соотносить с контркультурой и такими опальными учеными, как Тимоти Лири.

Но в конце 1960-х – начале 1970-х годов исследования психоделиков, проводившиеся в Спринг-Гров, никого не обескураживали, потому как в них не было ничего постыдного. Напротив, им прочили блестящее будущее. Ричардс вспоминает:

– Мы считали, что в области психиатрии работа с психоделиками являла собой самый передовой и самый необычный рубеж науки. Мы все сидели за столом переговоров и часами говорили о том, как следует обучать те сотни, если не тысячи психотерапевтов, которые требовались нам для выполнения этой работы. (Обратите внимание: подобные разговоры мы ведем и сегодня!) Ежегодно проводились международные конференции, на которых мы встречались со своими коллегами из Европы, занимавшимися той же работой. Эта область науки была на подъеме. Но в конце концов общественные силы возобладали, они оказались сильнее всех нас.

В 1971 году Ричард Никсон объявил Тимоти Лири, бывшего профессора психологии, «самым опасным человеком в Америке». Психоделики в то время активно питали американскую контркультуру, а контркультура подрывала готовность американской молодежи к борьбе за американские ценности. Администрация Никсона стремилась придушить контркультуру, подвергая нападкам ее нейрохимическую инфраструктуру.

Был ли неизбежным запрет психоделических исследований? Многие исследователи, с которыми я общался и у которых брал интервью, считают, что этого можно было бы избежать, не выйди наркотики за стены лабораторий – случайность, вину за которую, справедливо или нет, большинство прямо возлагает на Тимоти Лири с его «выкрутасами», «недостойным поведением» и «евангелизмом».

Станислав Гроф считает, что психоделики в Америке 1960-х годов выпустили на свободу «дионисийскую стихию», представлявшую опасность для пуританских ценностей страны, опасность, которую следовало во что бы то ни стало предотвратить. (Он сказал также, что, по его мнению, это должно произойти снова.) Наша культура, замечает по этому поводу Роланд Гриффитс, далеко не первая, которая полагает, что ей грозит опасность со стороны психоделиков, ведь Гордон Уосон именно потому и открыл заново в Мексике волшебные грибы, что испанцы повсеместно запрещали их, считая опасными орудиями язычества.

– Это говорит о многом, в частности о том, как неохотно культуры отзываются на изменения, вызываемые подобными соединениями, – сказал мне Гроф во время нашей первой встречи. – И так сильна та власть, которая открывается человеку во время мистического откровения, что многие считают ее угрозой существующим иерархическим структурам.

* * *

К середине 1970-х годов работа с ЛДС, которая осуществлялась в Спринг-Гров при финансовой поддержке штата, стала жгучим политическим вопросом, горячо обсуждавшимся в Аннаполисе. В 1975 году трехсторонняя комиссия, созданная и возглавляемая Дэвидом Рокфеллером, расследуя деятельность ЦРУ, обнаружила, что Управление проводило в Форт-Детрике, штат Мэриленд, эксперименты с ЛСД, являвшиеся частью проекта по управлению сознанием, носившего кодовое название «МК-Ультра». (Во внутреннем циркуляре, выпущенном комиссией, цель, которую ставило перед собой Управление, изложена очень кратко: «Можем ли мы добиться такого контроля над сознанием индивидуума, когда он будет выполнять наши приказы вопреки своей воле и даже вопреки фундаментальному закону природы, такому как закон самосохранения?») Было установлено, что ЦРУ регулярно подмешивало дозы ЛСД в пищу государственных служащих и гражданских лиц, причем без их ведома; известно, что по меньшей мере один человек по этой причине скончался. Новость, что деньги налогоплательщиков штата Мэриленд идут на поддержание исследований ЛСД, вмиг обернулась крупным скандалом, и требования остановить все подобные исследования в Спринг-Гров стали настолько настоятельными, что игнорировать их не было никакой возможности.

– И очень скоро, – вспоминает Ричардс, – из всей команды остались только я и две секретарши. А потом и с нами было покончено.

Сегодня Роланд Гриффитс, подхвативший нить исследований, оборванную и упавшую после того, как работа в Спринг-Гров была остановлена, удивляется тому факту, что первая волна психоделических исследований, в целом весьма перспективных и многообещающих, сошла на нет по причинам, не имеющим никакого отношения к науке:

– Мы просто перестали демонизировать эти соединения. Можно ли представить себе другую область науки, которая считалась бы столь опасной и запретной, что все исследования в ней можно было бы свернуть на многие десятилетия? В современной науке это беспрецедентный случай.

Как, вероятно, беспрецедентно и то огромное количество научных знаний, которое было уничтожено.

В 1998 году Гриффитс, Джесси и Ричард начали разработку экспериментального исследования, в общем и целом основанного на Бостонском эксперименте.

– По сути это даже не психотерапевтическое исследование, – указывает Ричардс, – а исследование с целью установить, способен ли псилоцибин вызывать трансцендентальные видения. То, что нам удалось достать разрешение на право давать псилоцибин нормальным, здоровым людям, – это исключительно заслуга Роланда, имеющего за плечами долгий опыт работы в качестве главного руководителя, равно пользующегося уважением и в Университете Хопкинса, и в Вашингтоне.

В 1999 году протокол с условиями эксперимента был утвержден и одобрен, но только после того, как его удалось провести через пять инстанций или ступеней рассмотрения сначала в Университете Хопкинса, а затем в Управлении по санитарному надзору и Управлении по борьбе с наркотиками. (Многие из коллег Гриффитса по больнице Хопкинса скептически отнеслись к этому предложению, обеспокоенные тем, что исследования психоделиков могут поставить под угрозу федеральное финансирование; один из них даже сказал мне, что «на кафедре психиатрии, да и в самом институте есть люди, ставящие под сомнение эту работу, потому что этот класс соединений тянет за собой солидный багаж из шестидесятых».)

– Мы верили, что люди во всех этих комитетах – не просто люди, а солидные ученые, – сказал мне Ричардс. – И при доле везения вполне может оказаться, что некоторые из них пробовали эти грибы еще в колледже!

Роланд Гриффитс стал главным исследователем проекта, Билл Ричардс – руководителем клинической программы, а Боб Джесси продолжил свою закулисную работу.

– Как сейчас помню тот первый сеанс, к которому я стремился все эти долгие и пустые двадцать два года, – вспоминает Ричардс. Мы с ним сидели в лабораторном кабинете в медицинском центре Хопкинса; я устроился на кушетке, где обычно лежали участники, совершавшие свои путешествия в неизведанное, а Ричардс оседлал стул, где он сидел все эти годы, начиная с 1999-го, и откуда управлял этими «псилоцибиновыми трипами», число которых перевалило за сотню. Кабинет больше напоминал уютную комнату или гостиную, нежели лабораторное помещение: плюшевый диван, абстрактные картины на стенах, якобы изображающие духовный мир, статуэтка Будды на приставном столике и полки с большими каменными грибами и самыми различными духовными артефактами, а между ними неприметная на вид чашечка, в которой участникам дают таблетки.

– Тот парень лежит на кушетке там, где сейчас сидишь ты, по его лицу текут слезы, а я сижу и думаю, как неизбывно прекрасен и полон смысла этот опыт. Как он священен! Будет ли он когда-нибудь узаконен и как? Возможно ли такое? Как если бы мы незаконно вторглись в некое великолепие, в готические соборы, или в музеи, или… в солнечные закаты! Честно, я тогда даже не знал, случится ли что-то подобное еще раз в моей жизни. И посмотри, что сейчас: работа в больнице ведется без перерыва вот уже пятнадцать лет – на пять лет дольше, чем в Спринг-Гров.

* * *

В 1999 году еженедельные издания Балтимора и Вашингтона начали публиковать странное, но весьма интригующее рекламное объявление, озаглавленное: «Интересуетесь духовной жизнью?»

«В университете возобновились исследования энтеогенов (если в двух словах, то это религиозно-одухотворяющие субстанции, такие как пейотль и галлюциногенные грибы). Область исследований включает в себя фармакологию, психологию, развитие творческих способностей и духовность. Сугубо конфиденциально: тех, кого интересует возможность участия в этих исследовательских проектах, просьба звонить по телефону: 1-888-585-8870 (звонок бесплатный). Сайт: www.csp.org».

Вскоре после этого Билл Ричардс и Мэри Козимано, работница социальной сферы и школьный методист, которую Ричардс специально нанял в качестве ассистента, в чьи обязанности входил надзор за психоделическими сеансами, – вскоре после этого они опробовали первую легальную дозу псилоцибина на двадцатидвухлетнем американце. В последующие годы под их наблюдением было проведено свыше трехсот сеансов с псилоцибином, к участию в которых привлекались представители самых разных слоев населения, включая как здоровых людей, так и больных раком, как людей, занимающихся медитацией (новичков и опытных мастеров), так и курильщиков, жаждавших избавиться от своей вредной привычки, а также представителей различных религиозных конфессий. Мне было любопытно узнать мнение об эксперименте всех этих категорий людей, узнать, так сказать, их точку зрения, хотя, разумеется, больше всего меня интересовала первая категория – здоровые люди, главным образом потому, что они, во-первых, были участниками исследований, оказавшихся исторически значимыми, а во-вторых, людьми во многом такими же, как я, и ничем от меня не отличавшимися. Только они могли ответить мне на вопрос: что представляет собой санкционированный законом, осуществляемый под надзором профессионалов и оптимально комфортный психоделический опыт, вызванный большой дозой псилоцибина?

И все же добровольцы, участвовавшие в первых экспериментах, были не совсем такими, как я. Хотя бы потому, что я сильно сомневаюсь, что прочел бы в то время приведенное выше объявление. Про них же нельзя сказать, что они были стопроцентными атеистами, и беседы со многими из этой группы свидетельствуют о том, что большинство из них сознательно согласились на участие в исследованиях, уже имея за плечами тот или иной опыт духовного обучения. Среди них был, например, один целитель, бывший францисканский монах и лекарь-травник, человек, проделавший в жизни тот же путь, что и Железный Джон[5], и был физик, увлекавшийся дзэн-буддизмом, и был преподаватель философии, интересовавшийся теологией. Роланд Гриффитс как-то признался: «Нас прежде всего интересовало воздействие духовности [на человека], и мы изначально смещали условия эксперимента [в этом направлении]».

Это сказано человеком, который принимал самое активное участие в разработке исследований по контролированию «эффекта ожидания». Частично они обязаны своим возникновением скептицизму самого Гриффитса, сомневавшегося в том, что наркотик способен вызвать такие же мистические откровения, которые он пережил в процессе медитации. «Для Билла все это непреложная истина, – признается он, – а для меня только гипотеза. Поэтому нам нужно было заранее взять под контроль предубеждения Билла». Все добровольцы были, что называется, «наивны» по части галлюциногенной реальности и не имели ни малейшего представления о том, что такое псилоцибин и какие воздействия он вызывает, а кроме того, ни они сами, ни так называемые «проводники» (guides), то есть дежурные терапевты, приставленные к ним и наблюдавшие за их действиями, не знали, давали ли им во время данного сеанса сам наркотик или только плацебо, как не знали и того, что именно выступало в роли плацебо – обычная подслащенная пилюля или один из десятков психоактивных препаратов. На деле в роли плацебо выступал риталин, и «проводники», как оказалось, довольно часто ошибались, гадая, что именно заключает в себе таблетка, принимаемая их подопечными.

Даже спустя годы после завершения эксперимента его участники, которых я просил вспомнить и рассказать в красках и как можно подробнее пережитое ими, часами делились со мной своими впечатлениями. У этих людей скопилось на душе много чего такого, чем бы им хотелось поделиться; в некоторых случаях пережитое ими оказалось самым важным и значительным опытом всей их жизни, и они явно радовались возможности освежить свои воспоминания и подробно изложить их мне любым возможным способом, будь то при личной встрече, по телефону или по Skype. Перед всеми добровольцами изначально ставилось условие – описать на бумаге свои видения или откровения сразу после возвращения из психоделического трипа, и те из них, с которыми мне удалось связаться и поговорить, с радостью делились со мной своими отчетами, одновременно и странными и увлекательными.

Многие из участников, с кем мне довелось беседовать, говорили, что их первые впечатления после погружения во внутренний мир сопровождались сильным страхом и тревогой, которые растворялись сразу после того, как они отдавались увиденному – следуя совету своих «проводников». Последние же действовали согласно «предполетным инструкциям», разработанным Биллом Ричардсом на основе сотен психоделических трипов, которыми он руководил. В ходе восьмичасовой подготовки, которую участники проходят перед началом своих «кислотных трипов», каждому из них дежурный терапевт дает соответствующий инструктаж, то есть советует им (опять же, в соответствии с инструкциями) использовать во время внутренних путешествий различные «мантры» вроде «Доверься траектории» или «ДОО: доверься, отдайся, откройся». Некоторые наставники любят цитировать слова Джона Леннона из популярной песни «Биттлз»: «Отключи свой разум, расслабься и плыви по течению».

Участников честно предупреждают, что их, вполне возможно, ждет встреча со «смертью/растворением персонального эго или повседневного „я“», но вслед за этим «всегда следует новое рождение/возвращение в нормативный мир пространства и времени. Самый безопасный способ возвращения к нормальной жизни – всецело и безусловно довериться увиденному и сопутствующим переживаниям». Кроме того, «проводникам» вменялось в обязанность напоминать добровольцам, что в путешествии они не одни, и не беспокоиться о своем теле, поскольку терапевты всегда рядом и неусыпно следят за ними. «Даже если почувствуете, что умираете, распадаетесь, растворяетесь, близки в взрыву, сходите с ума и так далее – не отступайте и идите только вперед!» Часто участникам задавали вопросы: «Если увидишь дверь, что ты сделаешь? Если увидишь лестницу, как себя поведешь?» Разумеется, правильные ответы на эти вопросы – это «открой ее» и «поднимись по ней».

Эта тщательная подготовка имеет и оборотную сторону, потому как в этом случае определенного «эффекта ожидания» попросту не избежать. В конце концов, исследователи готовят участников к непредсказуемым видениям и переживаниям, сопряженным с моментом смерти и повторного рождения и обладающим потенциалом к преобразованию реальности. «С нашей стороны было бы безответственным не предостеречь участников, что такое может произойти», – отвечает Гриффитс на мой вопрос, были ли добровольцы «достаточно зрелы» для подобного опыта. Один из них, физик, сказал мне, что, по его мнению, вопросы анкеты, которую он заполнял после каждого такого сеанса, «тоже были полны надежды на мистический опыт». А после одного из таких сеансов (вероятно, с плацебо), чувствуя себя крайне безутешным, он написал: «Мне страстно хочется увидеть кое-что из того, что описано мною в анкете. Хочется увидеть все ожившим и взаимосвязанным, хочется вновь соприкоснуться с творящей пустотой или с воплощениями некоторых божеств и им подобными явлениями». В этом и многих других отношениях опыты с псилоцибином являются, видимо, не только артефактом этой всесильной молекулы, но и артефактом подготовки и ожиданий участников, навыков и мировоззрения их «проводников», «предполетных инструкций» Билла Ричардса, декора и обстановки комнаты, внутреннего фокуса, усиливаемого игрой светотени и музыкой (да и самой музыки, которая, на мой непрофессиональный взгляд, кажется мне скорее религиозной, нежели светской), и мысленного настроя авторов и проектировщиков этих экспериментов, хотя их, возможно, не особо обрадует услышать подобное.

Одной из определяющих характеристик психоделиков является их огромное, на грани самовнушения, воздействие на людей, поэтому в некотором смысле нет ничего удивительного в том, что многие участники из первой когорты добровольцев испытали ошеломляющие мистические переживания: дело в том, что эксперимент был задуман и спланирован тремя учеными, которых сильно интересовал именно мистический аспект сознания. (И, видимо, как раз поэтому не стоит удивляться тому, что европейские исследователи, с которыми я беседовал, в отличие от американцев не увидели в переживаниях своих подопечных ничего особо мистического.) И все же, в интересах ведущейся подготовки, нельзя не отметить тот факт, что сидевшие на плацебо и близко не имели того опыта, который участники, по их же собственным словам, считали самым важным или значительным в их жизни.

Согласно заведенному обычаю, после того как участник принял таблетку, переданную ему в чашечке, но перед тем, как он начал испытывать ее воздействие, Роланд Гриффитс обычно заходит к нему в комнату, чтобы пожелать «доброго пути». В качестве такого пожелания Гриффитс часто использует сравнение, произведшее большое впечатление на многих из тех добровольцев, с которыми я беседовал.

– Представьте, что вы астронавт, который готовится к выходу в открытый космос, – воспроизвел его по моей просьбе Ричард Бутби, преподаватель философии, которому едва перевалило за пятьдесят на тот момент, когда он участвовал в психоделических опытах в медицинском центре Хопкинса. – Вы готовитесь к тому, чтобы выйти в космос и принять все, с чем вам придется столкнуться, но в одном вы можете быть абсолютно уверены: мы всегда рядом с вами и держим вас под пристальным наблюдением. Считайте, что мы наземный пункт управления полетами. Мы держим вас в курсе событий и в случае чего прикроем.

Что касается астронавта, отправляющегося в открытый космос, то дрожь и тряска, вызванные взлетом, и перегрузки, испытываемые им в момент выхода из гравитационного поля Земли, могут оказаться для него довольно мучительным и даже ужасным опытом. Некоторые участники, по их словам, как только они начинали испытывать чувство распада своего «я», всеми силами пытались удержать свою драгоценную жизнь. Например, 44-летний Брайан Тернер, физик, работавший на военного подрядчика (с доступом к секретной информации), описывает это следующим образом:

«У меня было такое чувство, словно мое тело растворяется, начиная со ступней и выше, пока не растворилось полностью, за исключением левой части челюсти. Чувство очень неприятное: представьте только, что от вас остались только несколько зубов и левая часть нижней челюсти. Брр! Казалось, если и они исчезнут, то от меня совсем ничего не останется. И тут я вспомнил, что мне говорили перед началом сеанса: если встретишь что-то страшное, смело иди вперед. Поэтому я отогнал от себя страх перед смертью, и мне стало просто любопытно, что же случится дальше. Я больше не пытался уклониться от смерти и вместо того, чтобы бежать от того, что мне явилось, начал исследовать его. И сразу же вся кошмарная ситуация рассосалась, превратившись в приятное убаюкивающее чувство, и я на какое-то время стал музыкой».

Вскоре после этого он оказался «в большой пещере, где все мои прошлые связи и привязанности в виде людей свисали со свода как огромные сосульки: подле себя я увидел мальчика, с которым мы сидели за партой во втором классе, дальше шли мои школьные друзья, первая моя любовь и так далее, все они были здесь, изваянные изо льда. Было очень холодно. Я мысленно обращался к каждому из них, вспоминая, что нас связывало. Это был обзор прожитого – своеобразная траектория моей жизни. Ведь таким, какой я есть, сделали меня все эти люди».

30-летняя Эми Чарней, врач-диетолог и лекарь-травник, пришла по объявлению после длительного кризиса, вызванного травмой. Страстная любительница бега, много лет изучавшая экологию леса, она однажды упала с дерева и сломала лодыжку, и этот перелом положил конец и ее занятиям бегом, и ее карьере эколога. В первые же минуты психоделического трипа на Эми обрушились волны вины и страха.

– Сцена, представшая моим глазам, – рассказывает она, – разыгрывалась в девятнадцатом веке на этом же самом месте. Два человека подле меня затягивали петлю на моей шее, а стоявшая чуть поодаль толпа гикала, радуясь моей смерти. Я стояла, опустошенная чувством вины, почти полностью парализованная страхом. Это был какой-то ад. И в этот момент, помню, Билл спросил меня: «Что происходит?» Не помню, что я ответила, помню только, что Билл сказал: «Я тоже часто испытываю чувство вины. Это вполне естественное человеческое чувство», и сразу после этих слов картина словно зависла и начала распадаться на множество фрагментов, пока не исчезла полностью, и меня охватило чувство непомерной свободы и взаимосвязи со всем сущим. Это чувство было таким огромным, что я едва могла его вместить. Я понимала, что если я назову это чувство, признаю его и поведаю о нем кому-либо, то оно сразу исчезнет. Теперь же, по прошествии лет, став немного старше и мудрей, я могу признаться в этом самой себе.

Спустя какое-то время та же Эми Чарней увидела, что сидит на спине какой-то большой птицы и летит над миром сквозь время.

– Я вполне ясно сознавала, что мое тело лежит на кушетке, но в то же время я покинула его и сама непосредственно переживала увиденное. Я видела, как танцую в круге под грохот тамтамов в каком-то иноземном племени, видела, как меня исцеляли и я сама кого-то исцеляла. Это было что-то глубинное – но не в том смысле, что я унаследовала это качество по родословной линии. Нет, не будучи сама целительницей, я всегда ощущала себя доморощенной знахаркой, изготовлявшей растительные бальзамы, и это создавало у меня чувство неразрывной связи и с травами, и с людьми, которых я этими травами пользовала, не важно, использовались ли эти травы в ритуальных целях, в качестве психоделиков или салата.

В ходе следующего сеанса перед нею воскрес Фил, парень, с которым она дружила в юности и который погиб в автокатастрофе в возрасте 19 лет.

– Вдруг я почувствовала в своем левом плече частицу Фила, живого Фила. Никогда не испытывала ничего подобного, но это чувство было абсолютно реальным. Не знаю, почему он желтого цвета и почему живет в моем левом плече – да и значит ли это хоть что-нибудь? – мне это безразлично. Главное, он вернулся ко мне.

И такие воссоединения с умершими не редкость. Ричард Бутби, чей 23-летний сын, наркоман со стажем, за год до этого совершил самоубийство, как-то сказал мне: «С Оливером я теперь встречаюсь чаще, чем когда он был жив».

Как видно из этих примеров, умение всецело отдаться увиденному, каким бы опасным или пугающим оно ни было, – это крайне важное свойство, необходимость которого подчеркивают на сеансах подготовки и которое так или иначе фигурирует в видениях множества людей как в процессе трипов, так и после. Бутби, будучи философом, довольно творчески подошел к этому вопросу и придумал, как можно использовать эту идею в качестве инструмента для формирования опыта в реальном времени. Вот что он пишет:

«С самого начала я почувствовал, что эффект, создаваемый наркотическими средствами, удивительным образом отвечает моему собственному субъективному определению. Если я в ответ на растущую интенсивность переживания начну напрягаться и тревожиться, то и напряжение в представших моему взору картинах тем или иным образом начнет расти и уплотняться. Но если я вполне сознательно дам себе команду расслабиться, позволю себе отдаться увиденному и войти в него неотъемлемой частью, то это даст поразительный эффект. Пространство, в котором я нахожусь, и без того огромное, вдруг распахивается еще больше, а волнообразные тени, мелькавшие перед моими глазами, взрываются, создавая новые и еще более экстравагантные картины. Меня снова и снова охватывает ошеломляющее чувство беспредельности, на которую накладывается и которую множит другая беспредельность. Помню, как-то раз жена везла меня из гостей домой и я в шутку сказал ей, что у меня такое чувство, будто меня то и дело невесть каким образом засасывает в задницу Бога».

У Бутби, судя по описанию, был мистический опыт, во многом сходный с классическими образцами, хотя, возможно, Бутби первый в длинном ряду западных мистиков, кто вошел в Божье царство столь своеобразным образом, то есть «через заднюю дверь», как говорится в таких случаях.

«Затерянный в глубинах всего этого бредового кошмара, я вдруг почувствовал, что либо умираю, либо, что самое странное, уже умер. Все нити привязанностей, вызывавшие у меня достоверное чувство реальности и надежно привязывавшие меня к этой реальности, вдруг оборвались. Как тут не поддаться иллюзии, что ты мертв? И раз уж я умираю, подумал я, то так тому и быть. Как тут скажешь „нет“? И в этот момент в безмерных глубинах своего переживания я вдруг почувствовал, как все составляющие меня противоположности – сон и пробуждение, жизнь и смерть, внутреннее и внешнее, „я“ и то, другое, – сошлись и столкнулись одно с другим… Казалось, что реальность свернулась сама собой и взорвалась, причем эта экстатическая катастрофа не была лишена определенной логики. И тем не менее посреди всего этого галлюцинаторного урагана во мне продолжало жить странное чувство надмирности и беспредельного вознесения над всем сущим. Помню, я то и дело повторял про себя: „Ничто не имеет значения, ничто уже больше не имеет значения. Я прозрел суть! Вообще ничто не имеет значения“».

И затем все кончилось.

«В последние несколько часов реальность начала медленно, понемногу, без усилий и напряжения срастаться воедино и возвращаться на круги своя. В ритм с какой-то ошеломляющей хоровой музыкой во мне нарастало невероятно волнующее чувство торжественного пробуждения, как будто после длинной горестной и душераздирающей ночи наконец занялся новый день».

* * *

В то самое время, когда я брал интервью у Ричарда Бутби и других участников, я как раз читал книгу Уильяма Джеймса «Многообразие религиозного опыта» – о мистическом сознании, читал, чтобы иметь хоть какие-то ориентиры в этой области. И, разумеется, многое из того, что я прочел у Джеймса, помогло мне сориентироваться среди того потока слов и образов, которые хлынули на меня во время бесед. Свое описание мистических состояний сознания Джеймс предварил горестным вздохом о том, что «моя собственная конституция не позволяет мне наслаждаться ими в полной мере». «Не позволяет наслаждаться в полной мере»; да Джеймсу скромности не занимать, ведь то, что ему известно о мистических состояниях, почерпнуто им не столько из книг, сколько из собственных экспериментов с наркотиками, включая и оксид азота.

Понимая, как трудно дать определение тому, что мы называем мистическим опытом, Джеймс предлагает для его распознания четыре «вехи». Первая и, на его взгляд, «самая удобная» – это невыразимость: «Сам предмет исследования непреложно говорит о том, что он не поддается какому-либо выражению, что его содержание не может быть адекватно выражено в словах». За исключением, пожалуй, только Бутби, все прочие участники, с которыми я беседовал, не скрывали своего отчаяния в попытке передать в полной мере то, что им выпало увидеть и пережить, как бы они при этом ни тщились. «Лучше бы вам самим все это увидеть», – не уставая повторяли они.

Вторая «веха» – это ноэтическое качество: «Мистические состояния для тех, кто их испытывает, являются также и состояниями познания… Это озарения, откровения, полные значимости и смысла… и они, как правило, несут в себе довольно курьезное чувство властности».

Каждому из участников эксперимента, с которыми мне довелось беседовать, пережитое дало больше ответов, нежели вызвало вопросов, и эти ответы – что весьма любопытно для наркотических видений – отличаются поразительной долговечностью и прочностью. Психотерапевт Джон Хэйес (ему уже за пятьдесят), один из первых добровольцев, откликнувшихся на объявление, описывает, что им владело чувство,

«словно передо мной раскрываются некие тайны, и в то же время все было знакомым, как будто мне просто напоминали о том, что я уже знал. У меня было чувство, будто меня посвящают в те измерения бытия, о существовании которых большинство людей даже не подозревает, включая и вполне отчетливое чувство того, что смерть иллюзорна – в том смысле, что это некая дверь, через которую мы вступаем на другой план существования, что мы, подобно листьям, проклюнулись из вечности, в которую мы снова вернемся».

Что верно, то верно, полагаю я, однако в устах человека, имеющего за плечами мистический опыт, подобное озарение приобретает силу откровения истины.

С другой стороны, несть числа специфическим озарениям, открывшимся психоделическому путнику, которые балансируют на острие ножа между глубиной и полной банальностью. Бутби, интеллектуал с высокоразвитым чувством иронии, изо всех сил пытался облечь в слова глубокие истины о сущности нашего человечества, явленные ему в ходе одного их его псилоцибиновых трипов.

«Временами [эти истины] меня почти смущают, словно их устами говорит космическая мечта о торжестве любви, которую многие насмешники ассоциируют с банальностями на холлмаркских открытках[6]. В то же время основные истины, явленные мне во время сеансов, по большей части представляются по-прежнему убедительными».

Какую же истину наш философ считает убедительной? Она проста: «Любовь побеждает всё».

Джеймс, касаясь банальности этих мистических озарений, пишет о «том глубоком чувстве значимости некой максимы или формулы, которое подчас охватывает человека. „Я слышал это всю мою жизнь, – восклицаем мы, – но до сего момента не понимал ее полного смысла“». Похоже, что мистическое путешествие дает нам высшее образование в области очевидного. И все же люди возвращаются из подобного путешествия с новым пониманием этих банальностей: то, что было им раньше просто известно, теперь ими прочувствовано и глубоко укореняется в их сознании, приобретая над ними власть незыблемого убеждения. И чаще всего это убеждение касается верховенства любви.

Карин Сокель, инструктор по персональному росту и энергетический целитель, описала один такой опыт, «изменивший всю мою жизнь, пробудивший и глубоко растревоживший меня». В кульминационный момент своего путешествия она встретила Бога, назвавшегося «Аз есмь». В Его присутствии, вспоминает она, «все мои чакры раскрылись. И всюду был свет, чистый свет любви и божественности, он был со мной, так что все слова были излишни. Я стояла перед этой абсолютно чистой божественной любовью и сливалась с ней, растворяясь в этом взрыве энергии… Стоит мне только заговорить об этом, как мои пальцы насыщаются электричеством. Оно как бы пронизывает меня. Любовь – это суть меня как живого существа. Теперь я знаю это. На пике переживания я в буквальном смысле касалась лица Осамы Бен Ладена, глядела в его глаза, чувствовала чистую любовь, исходившую от него, и отдавал эту любовь ему. Сердцевина всего сущего – не зло, а любовь. Те же ощущения у меня были при встрече с Гитлером, а затем с диктатором Северной Кореи. Поэтому я думаю, что мы все божественны. Это не интеллектуальное, это сущностное знание».

Я спросил Карин, почему она так уверена в том, что это не сновидение и не фантазия, навеянная наркотиком, – предположение, которое, как оказалось, совершенно не соответствовало ее ноэтическому чувству. «Это был не сон. Это было так же реально, как вы и наш разговор. Я бы не поняла его смысла, если бы не имела непосредственного опыта общения. Теперь этот опыт запрограммирован в моем мозге, поэтому я в любой момент могу обратиться к нему, да и часто это делаю».

Именно на этот пункт и ссылается Джеймс, выделяя третью «веху» в своей характеристике мистического сознания. Ее суть – «быстротечность». Ибо, хотя мистическое состояние длится недолго, оно оставляет в сознании следы, которые постоянно дают о себе знать и повторяются, «и от одного повторения к другому отложившийся опыт становится все более восприимчив к постоянному развитию, оформляясь в то, что ощущается как внутреннее богатство и значимость».

Четвертая, и последняя, «веха» в типологии Джеймса – это существенная «пассивность» мистического опыта. «Для мистика характерно чувство, словно его собственная воля бездействует, а иногда он чувствует себя так, словно его схватила и держит какая-то высшая сила». Это чувство временного подчинения высшей силе часто вызывает у него ощущение постоянной изменчивости и преображения.

Хотя большинство участников опытов с псилоцибином из числа тех, с которыми я разговаривал, совершали свои «кислотные трипы» десять или пятнадцать лет тому назад, последствия пережитого ими ощущаются до сих пор, причем в некоторых случаях ежедневно. «Псилоцибин пробудил во мне такие сердечное сострадание и благодарность, которые до этого были мне просто неведомы, – рассказала мне одна женщина-психолог, попросившая не называть ее имени, когда я спросил ее о долговременных последствиях. – Доверие, Отдача, Открытие, Бытие – таковы для меня критерии подобного опыта. Сегодня я уже не верю во все эти вещи, потому как точно знаю, что они есть. Знание отменяет веру». Она сделала то, чего не смогли другие: претворила «предполетные инструкции» Билла Ричардса в руководство для жизни. Практически то же самое сделал и Ричард Бутби, преобразовавший свое понимание самоотдачи в своего рода этику:

«Во время сеанса [с псилоцибином] искусство релаксации само по себе стало для меня основой глубоких откровений, особенно когда мне неожиданно открылось, что нечто в самом духе этой релаксации, нечто в процессе достижения совершенства, в доверительном и любовном раскрытии духа является и квинтэссенцией, и целью жизни. Наша задача в жизни заключается именно в том, чтобы избавиться от страха и ожиданий, в том, чтобы попытаться отдаться влиянию настоящего момента».

Психотерапевт Джон Хэйес вернулся из своих трипов с «чувством дестабилизации конкретного [мира]», которое вскоре сменилось убеждением, что «за чертой обычной реальности с ее чувственным восприятием существует иная реальность. Как! За чертой этого мира есть еще один? Это существенно обогатило мою космологию». Этот мистический опыт Хэйес особенно рекомендует людям среднего возраста, которым он, по словам Карла Юнга, поможет пройти вторую половину жизни. «Молодым людям, – добавил Хэйес, – я бы его не рекомендовал».

Что касается Эми Чарней, то ее внутреннее путешествие утвердило ее в мысли посвятить себя изучению лекарст-венных трав (в настоящий момент она работает в Северной Калифорнии в компании, производящей пищевые добавки), а также в решении развестись с мужем. «Я вышла после сеанса, а он даже не удосужился вовремя приехать, чтобы меня забрать. И мне все стало ясно. Я поняла, что это наша извечная тема. Тема, которая есть и будет. Слишком уж мы разные люди. Мне сегодня надрали задницу, а ему надерут в свое время». Она сообщила ему эту новость в машине по дороге домой, ушла от него и ни разу об этом не пожалела.

Слушая рассказы всех этих людей о том, как псилоцибиновые трипы в корне перевернули их жизнь, поневоле задаешься вопросом: в самом деле, уж не является ли наркологический кабинет в медицинском центре Джонса Хопкинса своего рода «фабрикой по преобразованию людей», как назвала его ассистентка Мэри Козимано, проведшая в этом помещении больше времени, чем кто-либо другой? «Отныне, – сказал мне один из участников, – я делю свою жизнь на две части: ту, что была до псилоцибина, и ту, что после него». Вскоре после своего псилоцибинового трипа физик Брайан Тернер ушел с работы (как уже говорилось выше, он работал на военного подрядчика) и уехал в Колорадо изучать дзэн-буддизм. Правда, и до участия в опыте он занимался медитативными практиками, но теперь у него, по его же собственным словам, «появилась мотивация, потому что я постиг свое предназначение и даже вкусил его»; теперь, приобщившись к иным уровням сознания и «вкусив» их, он понял, что они вполне достижимы, и серьезно вознамерился заняться практикой дзэна.

Тернер принял постриг и ныне является дзэн-монахом, при этом оставаясь физиком: он работает в компании, выпускающей гелий-неоновые лазеры. Я спросил его, не чувствует ли он некоторого несоответствия или трения между наукой и своей духовной практикой. «Не вижу здесь никакого противоречия, – ответил он. – Но то, что случилось со мной в центре Хопкинса, повлияло на мою физику. Я вдруг понял, что существуют миры, в которые наука еще не проникла и вряд ли проникнет. Наука может подвести вас к Большому взрыву, но повести вас дальше она не в состоянии. Чтобы заглянуть за эту грань, нужен совершенно другой аппарат».

Эти довольно любопытные отчеты о персональной трансформации личности нашли серьезную поддержку в ходе последующих исследований, проведенных в центре Джонса Хопкинса все с той же группой здоровых людей. Кэтрин Маклин, психолог и сотрудница центра, обработав данные опроса 52 участников, включая последующие беседы с их друзьями и членами семей, обнаружила, что во многих случаях пережитый ими опыт не только оставил глубокие следы в их сознании, но и вызвал долгосрочные изменения их личности. Особенно это касается тех участников, которые прошли через «полный мистический опыт» (он вычисляется по критериям Панке – Ричарса на основе ответов участников на соответствующую анкету, которая так и называется – «Анкета установления мистического опыта»), не говоря уже о значительном улучшении их самочувствия и усиления в их характере такой личностной черты, как «открытость опыту». Открытость, одна из пяти характерных черт поведения, используемых психологами для оценки личности человека (другие четыре – это добросовестность, экстраверсия, покладистость и невротизм), включает в себя такие аспекты, как эстетическая оценка, чувственность, фантазия и воображение, а также терпимость к точкам зрения и ценностям других людей; кроме того, она указывает на творческую жилку человека как в искусстве, так и в науках и, предположительно, свидетельствует о готовности воспринимать новые идеи, расходящиеся с идеями современной науки. Такие ярко выраженные и длительные изменения у взрослых людей встречаются крайне редко.

И все же, если говорить о сдвигах в направлении большей открытости, они касались не только добровольцев, участников эксперимента, но и других людей, в частности сиделок, которых, по их словам, само нахождение подле участников, совершавших свои путешествия, и наблюдение за ними тоже кардинально изменили, причем иногда самым неожиданным образом. Вот что поведала мне Кэтрин Маклин, под наблюдением которой прошла не одна дюжина сеансов во время ее работы в центре Хопкинса: «В самом начале эксперимента я была атеисткой, но мне изо дня в день пришлось видеть и наблюдать такие вещи, которые противоречили этому атеистическому убеждению. Чем дольше я сидела с людьми, уносившимися с помощью псилоцибина в неизведанное, тем более таинственным становился мой собственный мир».

Во время моей последней встречи с Ричардом Бутби (мы с ним неспешно обедали солнечным воскресным утром в одной из кофеен в Балтиморском музее современного искусства) он в конце трапезы посмотрел на меня со странным выражением на лице, где почти евангелическая страсть к обретенным «сокровищам», мельком увиденным им во время псилоцибиновых трипов, смешивалась с изрядной долей жалости к своему наивному и все еще несведущему в отношении галлюциногенов собеседнику, то есть ко мне, и сказал: «Я не виню вас за то, что вы мне завидуете».

* * *

Да, мои встречи с участниками псилоцибинового эксперимента не прошли для меня даром, оставив во мне чувство зависти, а заодно вызвав кучу вопросов, которых было куда больше, чем ответов. Как мы должны расценивать те «озарения», с которыми вернулись эти люди после своих внутренних путешествий? Какими полномочиями мы можем и должны их наделить? Что представляет собой тот материал, из которого формируются эти сны наяву или из которого состоят, как выразился один из участников, эти «интрапсихические фильмы»? Откуда они берутся? Из материи бессознательного? Из сложной смеси предположений, высказанных «проводниками», и обстановки самого эксперимента? Или, как считают многие участники, откуда-то «оттуда», из того, что «за гранью»? И что, в конечном счете, значат для наших попыток понять человеческий ум или Вселенную все эти мистические состояния сознания?

Для самого Роланда Гриффитса его встречи с участниками исследований, проводившихся в 2006 году, обернулись тем, что в нем опять вспыхнула страсть к науке, оставив, тем не менее, глубокое уважение ко всему, что неведомо науке, к тому, что он склонен называть просто – «тайны».

– Для меня все эти данные [результаты первых сеансов] были… мне не нравится слово «шокирующие», не хочу его употреблять… нет, скорее беспрецедентными, потому как мы видели вещи действительно беспрецедентные и по глубине их смысла, и по длительности и значимости их духовного воздействия. Я раздал кучу наркотиков множеству самых разных людей, и что в итоге? А в итоге получаем опыт, их побочную реакцию на эти препараты. Что уникально при работе с психоделиками, так это то значение, которое в их и моих глазах обретает этот опыт.

Насколько истинно это значение? Сам Гриффитс агностик, но обладает необычайно широким кругозором и относится без предубеждения к чему-то новому, даже к сообщениям своих подопечных, полученным, что называется, из первых рук, об их пребывании «за гранью реальности», как они это называют.

– Я стремлюсь брать в расчет любую возможность, даже ту, что эти переживания могут быть истинными, а могут и не быть, – сказал он мне. – Самое волнующее здесь – это возможность использовать те инструменты, которые имеются в нашем распоряжении, чтобы с их помощью исследовать и раскрыть эту тайну.

Но не все его коллеги столь же непредвзяты, как он. Во время одной из наших встреч (мы завтракали на солнечной террасе его скромного ранчо в пригородах Балтимора) Гриффитс упомянул одного из своих коллег по больнице, известного психиатра по имени Пол Макхью, который отвергает психоделический опыт на том-де основании, что это не более чем одна из форм «токсического бреда».

– Погугли по фамилии Макхью, и сам увидишь, – подзуживает он.

«Врачи постоянно встречаются с этим странным и зрелищным состоянием сознания, наблюдающимся у пациентов, страдающих прогрессирующим заболеванием печени, почек и легких, при котором токсичные продукты, накапливаясь в теле, воздействуют на мозг и ум точно так же, как ЛСД, – пишет Макхью в своей рецензии на книгу о Гарвардском псилоцибиновом проекте, напечатанной в журнале Commentary. – Живость цветового восприятия, слияние и переплетение физических чувств, галлюцинации, дезориентация и потеря чувства времени, обманчивые радости и страхи, которые, подобно волнам, то накатываются, то отходят, вызывая непредсказуемые ощущения и поступки, – вот те печальные и всем нам знакомые симптомы, которые врачам приходится лечить в больницах и госпиталях чуть ли не каждый день».

Гриффитс допускает возможность того, что все вышеописанное является некой формой временного психоза, и планирует посвятить ближайший эксперимент исследованию бреда, но он сильно сомневается, что этот диагноз полностью покрывает то, что происходит с его подопечными.

– Пациенты, которых донимает бред, находят это состояние крайне неприятным для себя, – указывает он, – поэтому они, конечно же, не приходят месяцы спустя и не признаются: «Ах, это было одно из самых значительных переживаний в моей жизни».

Уильям Джеймс, рассуждая о мистических состояниях сознания, тоже поднимает вопрос о достоверности увиденного и пережитого. И приходит к выводу, что смысл и значение этих переживаний являются и должны быть «авторитетными для тех людей, которые их испытали», однако что касается всех прочих, говорит он, то им нет абсолютно никакого смысла «некритично подходить к этим откровениям». И все же, считает он, сама возможность того, что люди могут овладевать этими состояниями сознания, должна повлиять на наше понимание разума и мира: «Существование мистических состояний полностью опровергает притязание не-мистических состояний быть единственными и исключительными глашатаями того, во что мы можем или не можем верить». Эти альтернативные формы сознания, «несмотря на все недоумения, могли бы стать незаменимыми этапами в нашем приближении к истине в ее окончательной полноте». В таких переживаниях, где ум «воспаряет к более объемлющей точке зрения», он видит намеки на великое метафизическое «примирение»: «Оно такого рода, словно все противоположности мира, противоречия и конфликты между которыми создают все наши трудности и проблемы, слились в единое целое». И это конечное единство, подозревает он, не является просто заблуждением.

* * *

Сегодня Роланд Гриффитс рассуждает как ученый, глубоко преданный – как и в былые времена – своим исследованиям.

– Я уже рассказывал о том, что, впервые соприкоснувшись с медитацией, я почувствовал неудовлетворенность своей работой, начал терять к ней интерес и подумывал вообще ее бросить. Сейчас же я чувствую, что она вновь мне интересна, причем более, чем когда-либо прежде. Я снова с нею сросся, и у меня пробудился еще больший интерес к вечным вопросам и экзистенциальным истинам, наложенный на чувство благоволения, сострадания и любви, которое я обрел в ходе медитативных практик. И со всеми этими дарованиями я снова прихожу в лабораторию. Чувство потрясающее!

Мысль о том, что мы с помощью научных методов можем достичь мистических состояний сознания и исследовать их, побуждает Роланда Гриффитса радостно просыпаться по утрам и включаться в жизнь. «Если ты можешь создать условие, при котором семьдесят процентов людей скажут, что судьба послала им одно из самых значительных переживаний в жизни… ну, тогда этот научный феномен я как ученый счел бы попросту невероятным». В самом деле, для него весь смысл результатов эксперимента 2006 года сводится к доказательству того, что «исследования зарекомендовали себя как перспективные, и теперь мы с полным правом изучаем» мистические состояния сознания, «потому что можем воспроизвести их с высокой долей вероятности. Именно так наука набирает обороты и доказывает свою эффективность». Работа с псилоцибином, считает он, открыла для научного исследования совершенно новые области человеческого сознания. «Самому себе я кажусь ребенком, попавшим в кондитерский магазин».

Тот рискованный поворот в научной карьере, на который Роланд Гриффитс отважился в 1998 году, когда он решил посвятить себя исследованию психоделиков и мистического опыта, полностью себя оправдал. За месяц до нашего совместного завтрака Колледж по проблемам наркозависимости присудил ему «Эдди», самую, пожалуй, престижную премию, вручаемую за значительные достижения в этой области. Все номинанты отмечали работу Гриффитса с психоделиками как один из самых знаковых его вкладов в науку. После публикации в 2006 году отчета о проделанной работе объем самой этой работы значительно расширился; например, когда в 2015 году я последний раз посетил медицинский центр Хопкинса, там над различными проектами, связанными с исследованием психоделиков, работали двадцать человек, специалистов высокого уровня. Со времен Спринг-Гров не было еще столь сильной организационной поддержки психоделических исследований, и никогда еще учреждение со столь высокой репутацией, как Университет Джонса Хопкинса, не задействовало так много ресурсов на изучение так называемых мистических состояний сознания.

При этом сотрудники научно-исследовательской лаборатории Хопкинса по-прежнему живо интересуются и вопросами изучения духовности, и «улучшением породы здоровых людей» (нельзя не сказать, что попутно проводятся опыты с людьми, облеченными духовным саном, и с теми, кто долго занимается медитативными практиками, с целью изучить воздействие на них псилоцибина), однако в первую очередь лаборатория изучает именно мистический опыт, который не только оказывает трансформирующее воздействие на сознание человека, но и вызывает устойчивый терапевтический эффект. Проведенные исследования показывают, что псилоцибин – или, скорее, мистическое состояние сознания, вызываемое псилоцибином, – может быть весьма полезен при лечении как зависимостей (экспериментальное исследование по отказу от курения, например, дало беспрецедентный успех – 80 %), так и недугов, вызванных экзистенциальными проблемами, донимающими людей, которым поставлен смертельный диагноз. Во время нашей последней встречи Гриффитс как раз собирался отправить в печать статью, сообщающую о поразительных результатах лабораторных испытаний, где псилоцибин использовали для лечения тревожных и депрессивных состояний онкологических больных; исследования показали, что эффект от лечения псилоцибином превосходит все имеющиеся положительные показатели, когда-либо достигнутые путем психиатрического вмешательства. Действительно, рассказы подавляющего большинства участников, имевших мистических опыт, свидетельствуют о том, что после этого донимавший их страх перед смертью или значительно уменьшился, или исчез полностью.

И опять же, который уже раз встает трудный вопрос о значении и авторитете подобного опыта, особенно когда под его влиянием люди приходят к убеждению, что сознание не ограничено одним только мозгом и каким-то образом способно пережить нашу смерть. И даже к подобным вопросам Гриффитс подходит со всей широтой своего кругозора и непредвзятого ума: «Преобразующая феноменология этих переживаний настолько убедительна, что я склонен полагать: здесь есть некая тайна, которую мы пока что не можем понять».

Да, Гриффитс, безусловно, далеко ушел от того строгого бихевиоризма, который когда-то составлял основу его научного мировоззрения; соприкосновение с альтернативными состояниями сознания, как собственными, так и участников эксперимента, открыло перед ним возможности, о которых отваживаются открыто говорить лишь очень немногие ученые.

– Что же происходит после смерти? Все, что мне нужно, – это один процент [неопределенности]. Для меня нет ничего более интересного, чем думать о том, что я открою или, наоборот, не открою в момент смерти. Это самый интересный вопрос из всех, которые меня занимают. – Именно поэтому он так страстно надеется, что его не задавит автобус и что у него будет достаточно времени, чтобы «насладиться» посмертными переживаниями, не отвлекаясь на боль. – Западный материализм утверждает: рубильник жизни вырубается, и на этом все, конец! Но ведь существует и множество других представлений. Вполне может быть, что это только начало. Разве это не удивительно?

Именно в этот момент Гриффитс переключился с себя на меня и начал задавать мне вопросы о моих духовных взглядах и воззрениях, вопросы, к которым я был совершенно не готов.