Помоги проекту - поделись книгой:
Шести футов ростом, сухой и подтянутый, Гриффитс в свои семьдесят лет держится неестественно прямо; единственное, что выбивается из этой безукоризненной схемы, – шапка седых волос, таких густых и идеально уложенных, словно по ним только что прошелся гребень. По крайней мере, пока не заставишь его говорить на интересующие его насущные темы (отчего он сразу оживляется и светлеет лицом), внешне он предстает как натянутая струна: трезвый, серьезный, методичный.
Гриффитс родился (в 1944 году) и вырос в Эль-Серрито, Калифорния, в районе залива Сан-Франциско, отучился несколько лет в Восточном колледже (выбрав в качестве основной специальности психологию), а затем поступил в Университет Миннесоты, где изучал психофармакологию. Именно в Миннесоте в конце 1960-х годов он подпал под влияние Б. Ф. Скиннера, бихевиориста радикального толка, внесшего огромный вклад в развитие психологии, сместив фокус ее изучения с внутренних состояний и субъективного опыта к внешнему поведению и факторам окружающей среды, его обуславливающим. Бихевиоризм мало интересуют проблемы и глубины человеческой психики, но его методы исследования поведения человека, находящегося в состоянии наркотического опьянения и зависимости (а именно по этой части и специализировался Гриффитс), оказались весьма полезными. Психоделики не сыграли абсолютно никакой роли ни в его формальном, ни в его неформальном образовании, но к тому времени, когда Гриффитс еще ходил в среднюю школу, пресловутый психоделический проект, начатый Тимоти Лири в Гарварде, уже завершился скандалом, поэтому «мои наставники сразу дали мне понять, что у этих соединений нет никакого будущего».
Окончив аспирантуру в 1972 году, Гриффитс был принят на работу в Университет Джонса Хопкинса, где и работает с тех пор как психолог, изучая механизмы зависимости у самых разных, как легальных, так и нелегальных, наркотических препаратов, включая опиаты и так называемые седативно-снотворные средства (типа валиума), а также никотин, алкоголь и кофеин. На средства от грантов, выделяемых Национальным институтом токсикомании, Гриффитс смог провести ряд уникальных опытов с животными, в которых подопытное животное (чаще всего бабуин или крыса) было снабжено рычагом, позволявшим ему самостоятельно вводить внутривенно различные препараты, – эффективный инструмент в руках исследователей, изучающих различные стадии привыкания к препаратам, зависимость от них и предпочтения («
Но в этом же году карьера Гриффитса сделала совершенно неожиданный поворот, обусловленный двумя случайными обстоятельствами. Первое из них – знакомство с сиддха-йогой. Несмотря на то что он как ученый придерживался бихевиористской ориентации, Гриффитс всегда интересовался тем, что философы называют феноменологией, – субъективным опытом сознания. Он пробовал медитировать, еще будучи аспирантом, но пришел к выводу, что «не может высидеть спокойно и трех минут, не сойдя с ума от ярости. Три минуты казались мне тремя часами». Но когда в 1994 году он вновь попробовал медитировать, то обнаружил на сей раз, что ему «открылось нечто». Он начал регулярно заниматься медитацией, активно посещая медитативные центры и на себе испробовав многие восточные духовные практики, и обнаружил, что «все глубже и глубже втягивается в эту мистерию».
Где-то в середине этого процесса на Гриффитса снизошел мистический опыт – то, что сам он скромно назвал «весьма забавным пробуждением». Я удивился, когда Гриффитс упомянул об этом во время нашей встречи в его офисе, и не стал акцентировать внимание на этом вопросе, а жаль, потому как потом, когда я узнал его немного лучше, Гриффитс с явной неохотой поддерживал эту тему и отказывался давать более точные сведения о том, что же все-таки произошло, а я как человек, вообще не имевший подобного опыта, не испытывал особой тяги развивать эту мысль. Все, что он мне рассказал, можно свести к нескольким фразам: мол, в ходе этого мистического переживания, посетившего его во время медитации, он узрел «нечто за границами материалистического мировоззрения, нечто, о чем я не могу рассказать моим коллегам, потому что это требует привлечения метафор или допущений, которые у меня как ученого вызывают чувство дискомфорта».
Со временем то знание о «тайнах сознания и бытия», которое он приобрел в ходе медитативных практик, стало казаться ему куда более убедительным, чем его наука. Он начал испытывать некое отчуждение по отношению к коллегам и ближним.
– Никто из тех людей, с которыми я был близок, – доверительно сообщил он мне, – не интересовался и не давал себе труда задуматься над теми вопросами, которые подпадали под категорию духовных, а что касается людей религиозных, то я их просто не признавал. И вот вам результат: я, штатный университетский профессор, выпускающий одну за другой научные работы и постоянно спешащий на разные важные встречи, чувствую себя при этом как мошенник.
Он мало-помалу начал терять интерес к исследованиям, прежде составлявшим смысл всей его жизни.
– Я мог бы изучить новое седативное или гипнотическое средство, мог бы узнать что-то новое о рецепторах мозга, мог бы войти в еще одну группу в Управлении по санитарному надзору и поехать еще на одну конференцию, но что из этого? Меня и эмоционально и интеллектуально больше интересовало другое, а именно: куда же приведет меня тот, другой путь. Исследования наркотиков начали казаться мне пустыми и бессмысленными. Я просто выполнял рутинную работу, мечтая в это время о том, что вечером приду домой и займусь медитацией.
Единственное, что мотивировало его все это время, заставляя продолжать подавать прошения о грантах, – это мысль о том, что этим он «оказывает услугу» своим аспирантам и стажерам.
Что касается изучения свойств кофеина, то Гриффитс мог бы направить свой любознательный ум на новую грань своего повседневного опыта (например, что именно заставляет его пить кофе каждый день?) и превратить ее в производственную линию научного исследования. Но углубляющийся интерес к иным уровням сознания, открывшимся ему в ходе медитации, помешал ему увидеть эту перспективу. («Мне даже в голову не приходило, что можно изучать это с позиции науки».) Загнанный в угол, скучающий, Гриффитс все чаще начал задаваться мыслью: уж не бросить ли ему науку и не отправиться ли в Индию, в ашрам к какому-нибудь гуру?
Примерно в это время Гриффитсу позвонил Боб Шустер, его старый друг и коллега, недавно ушедший в отставку с поста директора Национального института токсикомании, и предложил ему переговорить с неким молодым человеком по имени Боб Джесси, с которым он познакомился в Эсаленском гуманитарном центре, расположенном в местечке Биг-Сур, Калифорния. Джесси собрал в этом легендарном центре небольшую группу исследователей, психотерапевтов и ученых-теологов, чтобы обсудить с ними вопрос духовного и терапевтического потенциала психоделических препаратов, а также их реабилитации. Сам Джесси не имел ни медицинского, ни научного образования; он был простым инженером-компьютерщиком, бывшим директором по развитию бизнеса в компании
Гриффитс в немногих словах рассказал Шустеру о своей духовной практике и поведал ему о своем все более растущем недовольстве традиционными методами исследования наркотических препаратов.
– Ты непременно должен поговорить с этим парнем, – сказал ему Шустер. – У них там есть несколько интересных идей, касающихся работы с энтеогенами. У тебя с ними много общего.
Когда будет написана история второй волны психоделических исследований, Боб Джесси наверняка будет фигурировать в ней как один из двух научных аутсайдеров Америки (несомненных любителей, но при этом блестящих эксцентриков), который неутомимо трудился, часто не на виду, а за кулисами, чтобы осуществить свой замысел. Оба нашли свое призвание, лично приобщившись к психоделическому опыту, который не только их преобразил, но и убедил в том, что эти субстанции обладают мощным потенциалом, способным исцелить не только индивидуума, но и человечество в целом, и что наилучший способ, ведущий к их реабилитации, – это заслуживающее доверия научное исследование. Во многих случаях эти неопытные исследователи сначала задумывали эксперименты, а затем уже находили (и финансировали) ученых для их проведения. Их имена часто можно было встретить на официальных бумагах, но где-нибудь на самом последнем месте.
Из них двоих Рик Доблин больше подвизался на этом поприще, чем Боб Джесси, и потому известен гораздо больше, чем он. Доблин является основателем многопрофильной Ассоциации психоделических исследований, основу которой он начал закладывать еще в те мрачные дни 1986 года (то есть через год после того, как МДМА был объявлен вне закона), когда даже самые умные головы были убеждены, что возобновление психоделических исследований – дело абсолютно безнадежное.
Доблин (он родился в 1953 году) – это большая лохматая собака с костью; он начал «обрабатывать» членов правительства, пытаясь заставить их поменять свое мнение о психоделиках, еще в 1987 году, вскоре после окончания Нового колледжа в штате Флорида. После экспериментов с ЛСД (в качестве аспиранта), а затем и с МДМА Доблин решил, что его жизненное призвание – стать психотерапевтом, специализирующимся на психоделиках. Но после запрета МДМА в 1985 году эта мечта, понял он, неосуществима без соответствующих поправок в федеральные законы и нормативные акты, поэтому он решил для начала получить докторскую степень в области государственной политики в Школе Кеннеди в Гарварде. Пройдя стажировку в Управлении по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, он усвоил все тонкости процесса узаконивания лекарственных препаратов и в своей диссертации обозначил главные вехи трудоемкого пути их официального признания – пути, по которому ныне следуют псилоцибин и МДМА.
Доблин обезоруживающе, возможно, даже беспомощно честен и всегда готов открыто рассказывать журналистам о своих психоделических откровениях, впрочем, как и о политической стратегии и тактике. Как и Тимоти Лири, он благороднейший из воинов, суровый, никогда не улыбающийся и не стремящийся выказать и доли энтузиазма в своей работе, которого, собственно, никто и не ждет от человека, всю свою сознательную жизнь бьющегося головой об одну и ту же стену.
Доблин работает в офисе, размещающемся на чердаке его выстроенного в колониальном стиле дома в Белмонте, штат Массачусетс, в офисе, духом и обстановкой напоминающем диккенсовские конторы, где он сидит за столом, заваленным высящимися до потолка грудами каких-то манускриптов, журнальных статей, фотографий и всякого рода памятных заметок, собранных более чем за 40 лет. Некоторые из них относятся к самым ранним годам его карьеры, когда ему в голову пришла великолепная, как ему тогда казалось, мысль, что самый простой способ покончить с сектантскими разногласиями и межрелигиозной рознью – разослать ведущим духовным лидерам мира таблетки MДMA, препарат, известный своими свойствами разрушать барьеры между людьми и вызывать всеобщие сочувствие и симпатию. Примерно в это же время он договорился о том, чтобы тысячу доз МДМА отправили высшим чинам Красной Армии, людям, которые в это время вели переговоры с президентом Рейганом о контроле над вооружением.
Добиться от Управления по санитарному надзору согласия на использование психоделиков в медицине – прежде всего МДМА и псилоцибина, которые находятся в поле внимания общественности, – это для Доблина лишь первый шаг к достижению более амбициозной и все еще достаточно спорной цели: внедрении психоделиков не просто в медицину, а в американские общество и культуру. Разумеется, эта стратегия во многом беспроигрышная, и за ней тут же последовала кампания по декриминализации марихуаны, поскольку ранее проводившаяся кампания по продвижению конопли как средства, которое можно с успехом использовать в медицинских целях, полностью изменила представление об этих наркотиках, содействуя их общественной легализации.
Не удивительно, что подобные разговоры раздражают более осторожные головы в научном сообществе (и Боб Джесси в их числе), но Рик Доблин не из тех, кто смягчает свою повестку дня или даже
По сравнению с Риком Доблином Боб Джесси – настоящий монах. Он аккуратист до мозга костей. Подтянутый, скромный, склонный тщательно подбирать слова, прежде чем что-либо сказать, Джесси, которому уже далеко за сорок, предпочитает выполнять свою работу вдали от глаз общественности, в основном в той тесной (она состоит всего из одной комнаты) хижине, расположенной среди пустынных гор к северу от Сан-Франциско, где он живет в полном одиночестве, оторванный от всяких средств связи, кроме Интернета. Монах, да и только!
– Боб Джесси напоминает мне кукловода, – сказала мне как-то Кэтрин Маклин, психолог, работавшая в 2009–2013 годах в лаборатории Роланда Гриффитса. – Он дальновидный малый, настоящий визионер, но предпочитает работать за кулисами.
Точно следуя подробным указаниям Джесси, я проехал порядочное расстояние в северном направлении от залива и в конце концов выехал на грязную узкую дорогу, петлявшую среди холмов (Джесси попросил меня не указывать название местности). Припарковавшись у начала пешеходной зоны, я прошел мимо знаков «Посторонним вход воспрещен» и стал подниматься вверх по тропе, которая привела меня в живописный лагерь, разбитый на вершине горы. У меня было такое чувство, словно я пришел в гости к волшебнику. Маленькая хижина, формой напоминавшая корабль, оказалась слишком тесной для двоих человек, поэтому Джесси удобства ради расставил между сосен и валунов несколько диванов, стульев и столов. Кухня тоже находилась снаружи, а на плоском выступе скалы, откуда открывался красивый вид на горы, он устроил душ, придававший его жилищу странное ощущение дома, вывернутого наизнанку.
Первую часть этого весеннего дня мы провели вне стен, в природной «гостиной», попивая травяной чай и обсуждая заметно приутихшую кампанию по реабилитации психоделиков – тот генеральный стратегический план, в котором Роланд Гриффитс играл главную роль.
– В прицеле камер я чувствую себя неуютно, – начал разговор Джесси, – поэтому, пожалуйста, никаких снимков или видеозаписей.
Джесси – стройный, плотно скроенный мужчина, чья несколько квадратная голова увенчана ежиком коротко стриженных седых волос, а за стеклами квадратных очков без оправы, очень стильных, сверкают живые глаза. Джесси редко улыбается; в нем чувствуется некоторая жесткость, которая у меня обычно ассоциируется с инженерами и людьми технических профессий, хотя иногда он может удивить неожиданным всплеском эмоций, который тут же стремится обуздать.
– Возможно, вы заметили, – откровенно признался Джесси, – что, когда я думаю об этом предмете, мои глаза начинают немного слезиться. Сейчас я объясню почему…
Сам он не только с особым тщанием подбирает слова, но и настаивает на том, чтобы собеседник тоже это делал. Например, когда я бездумно употребил термин «в рекреационных целях», он прервал меня на полуслове и сказал:
– Возможно, нам следует пересмотреть этот термин. Обычно его используют с намерением принизить тот или иной опыт. Но зачем? Слово «рекреационный», если рассматривать его в буквальном значении, подразумевает нечто сугубо нетривиальное. По этому поводу можно еще многое сказать, но давайте отложим эту тему до лучших времен. Пожалуйста, продолжайте.
Мои записи показывают, что Джесси подобным образом прерывал и возобновлял наш разговор шесть раз.
Джесси вырос на окраине Балтимора и после школы поступил в Университет Джонса Хопкинса, где изучал информатику и электротехнику. Когда ему минуло двадцать, он в течение нескольких лет работал в Лабораториях Белла, крупном исследовательском центре в области телекоммуникаций, электронных и компьютерных систем, и еженедельно ездил из Балтимора в Нью-Джерси. В этот период он вышел из-за кулис и впервые заявил о себе, уговорив руководство компании AT&T официально признать первое гомосексуально-лесбийское объединение ее сотрудников. (В настоящее время AT&T насчитывает порядка 300 000 человек.) Затем он же добился от руководства AT&T того, чтобы всю неделю во время проведения празднеств в защиту секс-меньшинств над ее штаб-квартирой развевался радужный флаг и чтобы делегация от компании прошла маршем во время проведения гей-парада. Эти достижения и стали основой политического воспитания Боба Джесси, показав ему ценность тихой и неприметной работы, которая ведется за кулисами, не вызывая большой шумихи и не требуя признания.
В 1990 году Джесси перешел на работу в компанию
Первый интерес к психоделикам проснулся у Джесси на уроках естествознания в средней школы, во время изучения лекарственных растений и препаратов. Психоделики – это особенные вещества, рассказывал учитель (и не покривил душой), вещества, которые не вызывают ни физической, ни психологической зависимости; после этого он перечислил воздействие этих препаратов на человека, включая сдвиг сознания и яркое зрительное восприятие, чем весьма заинтриговал Джесси.
– Я интуитивно почувствовал, что за этим кроется нечто больше того, о чем мне рассказывали, – вспоминает он. – Поэтому я поставил себе мысленную галочку: мол, надо будет вернуться к этому.
Но вернется он к этому много-много позже, когда будет готов к тому, чтобы начать разбираться, что же представляют собой психоделики. Почему? На этот вопрос он сам ответил от третьего лица:
– Замкнутый ребенок, тем более с гомосексуальными наклонностями, как правило, боится, как бы чего не вышло, если он вдруг ослабит свою защиту.
В 20 лет, уже работая в Лабораториях Белла, Джесси сблизился в Балтиморе с компанией молодых людей, решивших, тщательно все обдумав, поэкспериментировать с психоделиками. Кто-нибудь из них всегда оставался «заземленным» на тот случай, если кому-то понадобится помощь или позвонят в дверь, поэтому дозы увеличивались постепенно. Именно во время одного из таких экспериментов (дело было в субботу вечером в какой-то квартире в Балтиморе) Джесси, которому на тот момент было 25 лет и который только что принял большую дозу ЛСД, посетил, по его словам, «полноценный глюк», оказавший преобразующее воздействие на его сознание. Я попросил Джесси описать этот опыт, и он после долгого хмыканья и покашливанья («Надеюсь, вы понимаете, что для меня это очень чувствительный момент…») все же решился рассказать свою историю.
– Я лежал на полу под фикусом и был готов ко всему, – вспоминает он, – потому как знал, что меня ждут сильные впечатления. И вот наступил момент, когда то немногое, что от меня еще оставалось, начало куда-то ускользать. Я потерял ощущение того, что лежу на полу в чьей-то квартире в Балтиморе, и даже не мог сказать, открыты у меня глаза или закрыты. Передо мной открылось – как бы это получше сказать? – некое пространство, но это не было ощущение пространства в нашем обычном понимании этого слова, а чистое осознание некоего мира, лишенного формы и содержания. И в этот мир вошла небесная сущность, ставшая истоком возникновения физического мира. Это было подобно «большому взрыву», но без взрыва и без ослепительного света, это было рождение физической Вселенной. В каком-то смысле это было драматичное событие – может быть, самое важное из всего, что случилось в истории этого мира, – и оно просто взяло и случилось прямо на моих глазах.
Я спросил Джесси, где он все это время находился.
– Я наблюдал за всем этим неизвестно откуда. Я был всюду и конкретно нигде. Я сосуществовал вместе с этим процессом, был его неделимой частью… – В своих воспоминаниях он словно отдалялся от меня, слова становились все более редкими, и я ему указал на это. Последовала долгая пауза. – Я медлю, потому что колеблюсь в выборе слов, потому что слова неуклюжи и мало отвечают тому, что я силюсь передать. Они кажутся мне слишком ограниченными.
Да, пожалуй, невыразимость является отличительной чертой мистического опыта.
– Это осознание выходит за рамки какой-либо конкретной чувственной модальности, – пытался он беспомощно объяснить мне свое состояние. Было ли ему страшно? – Нет, ни малейшего страха, только очарование и трепет. (Снова пауза.) Хотя, возможно, немного страха было.
Таким образом он наблюдал (можете назвать это как угодно) рождение… всего, начало возникновения проявлявшейся в эпической последовательности космической пыли, ставшей основой сотворения звезд, потом солнечных систем, а за ними и возникновения жизни, а уже жизнь явила тех, «кого мы называем людьми», а потом последовало овладение языком и раскрытие сознания – «и опять обратно, вплоть до осознания самого себя, лежащего в комнате в окружении друзей».
– Я прошел весь путь назад, туда, где в тот момент находился. Сколько времени все это длилось? Понятия не имею. Но что мне запомнилось особо, так это качество пережитого мною осознания; это было нечто, совершенно отличавшееся от того, что я привык считать Бобом и с чем давно сросся. Как это расширенное осознание вписывается в систему вещей? В какой-то мере я рассматриваю этот опыт как отражающий действительные события, хотя полностью в этом не уверен; он говорит мне, что по отношению к физической вселенной сознание первично. В сущности, оно ей предшествует.
Верит ли он в то, что сознание существует вне мозга? Он не может сказать с определенностью.
– Но если отойти от того, что нам кажется непреложным и в чем мы абсолютно уверены, а именно: что верно как раз обратное [то есть что сознание является продуктом серого вещества мозга], то быть неуверенным – это великая подвижка.
Я спросил его, согласен ли он со словами Далай-ламы, сказавшего, что идея, будто сознание возникает в мозге – идея, безусловно разделяемая большинством ученых, – это «всего лишь метафизическое допущение, а не научный факт».
– Браво! – воскликнул Джесси. – Для человека с моей ориентацией [то есть агностика, вооруженного наукой] это меняет все.
Что касается видений, подобных тому, которое явилось Бобу Джесси, то я не понимаю вот чего: почему, ради всего святого, следует всему этому верить? Я не понимаю, почему бы его просто не отнести к категории «интересных снов» или «наркотических фантазий». Но наряду с чувством невыразимости отличительной чертой мистического опыта – чем бы он ни был вызван: наркотиком, лекарственным препаратом, медитацией, голоданием, поркой или выключением органов чувств, – является убеждение в том, что в нем открывается некая глубокая объективная истина. Уильям Джеймс дал название этому убеждению: ноэтическое качество. Люди чувствуют, что их допустили к сокровенной тайне вселенной, дали соприкоснуться с ней, и от этого убеждения им никак не отделаться. Увы, пишет Джеймс, но «мечты не выдерживают этого испытания». Несомненно, именно поэтому некоторые люди, имевшие подобный мистический опыт, основывают религии, меняющие курс мировой истории или, как это происходит в подавляющем большинстве случаев, курс собственной жизни. «Несомненно», то есть отсутствие сомнения, – вот ключ к этому явлению.
Мне приходит на ум лишь несколько способов, как объяснить такое явление, и ни один из них меня полностью не удовлетворяет. Самый честный и прямолинейный, но и самый трудный – это признать, что все пережитое истинно: мол, в состоянии измененного сознания человеку открывается истина, которую все мы, стиснутые рамками обычного бодрствующего сознания, просто не видим. Однако наука не приемлет такую интерпретацию, поскольку истинность восприятия, каким бы оно ни было, не может быть подтверждена привычными инструментами. По сути, это анекдотический отчет, и как таковой он не имеет никакого значения. Науку мало интересует свидетельство отдельного индивидуума, а доверяет она ему и того меньше; в этом отношении она, что любопытно, во многом напоминает организованную религию, которая тоже мало доверяет прямым откровениям, а то и вовсе их не признает. Следует, однако, указать на то, что бывают случаи, когда у науки нет другого выбора, кроме как положиться на свидетельство индивидуума, – как, например, в случае исследования субъективного сознания, которое недосягаемо для научных инструментов и потому может лишь быть описано человеком, его вмещающим. Здесь все важнейшие данные предоставляет феноменология. Однако это не тот случай, когда выясняемые истины, касающиеся мира, находятся
Если быть точным, то проблема с верой в мистический опыт в том, что здесь часто стирается грань между внутренним и внешним, как, например, в случае с Бобом Джесси, чье «размытое осознание» принадлежало ему и в то же время существовало вне его. Но это указывает и на второе возможное объяснение ноэтического чувства: когда ощущение нашего субъективного «я» растворяется (а это часто происходит в галлюцинаторных видениях, вызванных большими дозами психоделиков, как, впрочем, и во время медитации, проводимой опытными мастерами), становится возможным отличить субъективную истину от объективной. И что еще остается скептикам, как не начать сомневаться в своем «я»?
В годы, последовавшие за первым психоделическим трипом, Боб Джесси испытал целый ряд других откровений, в корне изменивших течение его жизни. Живя в Сан-Франциско в начале 1990-х годов, он оказался в самом эпицентре бурной молодежной жизни и потому быстро обнаружил, что «коллективное возбуждение», овладевающее всеми участниками ночных дискотек или танцевальных вечеринок, с наличием психоделических «материалов» или без оных, тоже может растворять «субъектно-объектную двойственность» и открывать новые духовные перспективы. Он начал изучать различные духовные традиции, от буддизма до квакерства и медитации, и обнаружил, что его жизненные приоритеты мало-помалу меняются. «Мне начало приходить в голову, что если окунуться в эту область жизни, то опыт, вынесенный оттуда, может оказаться куда более важным и куда более полноценным, чем все то, что я делаю» как инженер-компьютерщик.
Взяв годичный отпуск за свой счет (из компании
Созданный Джесси Совет по духовным практикам возник на основе систематического изучения им психоделической литературы и общения с членами психоделической коммуны в районе залива, возникшей там вскоре после его переезда в Сан-Франциско. В присущей ему крайне осмотрительной, немного навязчивой и изысканно вежливой манере он постоянно поддерживал связь с многочисленными «психоделическими старейшинами» региона – богатейшим пантеоном персонажей, активно участвовавших в исследовании терапевтических свойств наркотических препаратов до того, как большинство этих препаратов было запрещено в 1970 году, после принятия Закона о контролируемых веществах и классификации ЛСД и псилоцибина (по шкале № 1) как веществ потенциально опасных, ведущих к злоупотреблению и не пригодных к использованию в медицинских целях. Среди них в первую очередь следует назвать психолога Джеймса Фадимана, выпускника Стэнфордского университета, который был пионером в области психоделических исследований и проблем наркозависимости в Международном фонде перспективных исследований в Менло-Парке, где он работал по 1966 год, когда Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов закрыло эту исследовательскую группу. (В начале 1960-х Стэнфорд по уровню и объему психоделических исследований ничем не уступал Гарварду, просто там не было человека с той же напористостью, что у Тимоти Лири, который бы поведал об этом миру.) Следом за ним идет Майрон Столярофф, коллега Фадимана по институту, выдающийся инженер-электрик из Кремниевой долины, ранее работавший руководителем отдела планирования в фирме
Побуждаемый этими «старейшинами», да и под влиянием прочитанных книг, Джесси начал раскопки богатейшего корпуса психоделических исследований первой волны, большая часть которых была потеряна для науки. Он откопал, что до 1965 года было написано свыше тысячи научных работ о терапевтических свойствах психоделических препаратов, в которых было представлено свыше 40 тысяч объектов исследования. Начиная с 1950-х и до начала 1970-х годов психоделические соединения массово использовались для лечения различных недугов (включая алкоголизм, депрессию, обсессивно-компульсивные расстройства и психическую подавленность, характерную для многих людей в конце жизни), причем часто с впечатляющими результатами. Но лишь очень немногие из них осуществлялись в соответствии с современными научными стандартами, а результаты некоторых вообще были скомпрометированы неумеренным энтузиазмом проводивших их исследователей.
Еще больший интерес для Боба Джесси представляли ранние исследования психоделиков, имевшие своей целью изучение их потенциального воздействия на то, что сам он громко называет «улучшением породы здоровых людей». Такие исследования со «здоровыми людьми» действительно проводились, и их целью было установить у этих людей уровень художественно-научного творчества и духовности. Самым известным из них был эксперимент 1962 года, проводившийся в Маршской часовне Бостонского университета в Страстную пятницу под руководством Уолтера Панке, священника и психиатра, работавшего в то время в Гарварде над своей кандидатской диссертацией (его научным руководителем был сам Тимоти Лири). Этот эксперимент (он проводился двойным слепым методом) заключался в том, что двадцати студентам-богословам во время службы в Страстную пятницу (она, как уже было сказано, проводилась в Маршской часовне) были розданы капсулы с белым порошком; в десяти капсулах был псилоцибин, а в десяти других – «активное плацебо», в данном случае ниацин, который вызывает в теле чувство покалывания. Восемь из десяти студентов, получивших капсулу с псилоцибином, сообщили, что у них был непередаваемый мистический опыт, тогда как в контрольной группе подобный опыт был только у одного человека. (Впрочем, отличать эти группы одна от другой было совсем нетрудно, что делало двойной слепой метод совершенно излишним: участники, принявшие плацебо, спокойно сидели на своих скамьях, тогда как принявшие псилоцибин лежали на них или бродили как неприкаянные вокруг часовни, бормоча про себя: «Господь вездесущ» или «Слава Тебе, Господи!») Панке пришел к выводу, что видения тех, кто принял псилоцибин, «не отличались от классических видений» (если только не были идентичны им), возникающих в ходе обычного мистического опыта, как он описан в мировой литературе. Хьюстон Смит с ним согласился. «До этого эксперимента, – заявил он в интервью, данном в 1996 году, – у меня не было встреч с глазу на глаз с Самим Богом».
В 1986 году Рик Доблин решил вернуться к Бостонскому эксперименту: он разыскал всех (кроме одного) студентов-богословов, принимавших псилоцибин в Маршской часовне, и попросил их высказать свое мнение об эксперименте и его последствиях. Большинство заявили, что пережитое ими самым радикальным образом, глубоко и надолго, изменило их жизнь и работу. При этом Доблин нашел серьезные изъяны в опубликованном ранее отчете Панке: тот забыл упомянуть, что несколько человек в ходе эксперимента боролись с охватившей их сильной тревогой. А один из них сбежал из часовни и быстрым шагом направился к центру города по проспекту Содружества, убежденный, что он избран и что именно ему выпала честь возвестить народу о пришествии Мессии, так что его пришлось схватить и доставить обратно в часовню, где ему сделали укол торазина, сильного нейролептика.
В этом отчете и другом, об эксперименте, проводившемся под руководством Тимоти Лири (предметом его исследований был рецидивизм в государственной тюрьме Конкорда), Доблин поднял проблемные вопросы о качестве исследований, осуществленных в Гарварде в рамках «псилоцибинового проекта», высказав мысль, что энтузиазм экспериментаторов сыграл с ними злую шутку, заставив их подтасовать преданные огласке результаты. Если бы это исследование пришлось повторить, заключил Джесси, то следовало бы отнестись к нему с полной серьезностью, то есть провести его более основательно, с большими тщанием и объективностью. Тем не менее результаты Бостонского эксперимента оказались весьма обнадеживающими, и, как вскоре решили Боб Джесси и Роланд Гриффитс, они стоили того, чтобы его повторить.
Таким образом, в начале 1990-х годов Боб Джесси раскопал огромный свод знаний о психоделиках, считавшийся утраченным после того, как официальные исследования были прекращены, а неофициальные проводились в подполье. В этом смысле он напоминал тех ученых-схоластов эпохи Ренессанса, которые по древним рукописям, извлеченным из монастырских архивов, заново открыли и восстановили забытый мир классической мысли. Однако в данном случае времени прошло значительно меньше, так что это знание хранилось в памяти многих тогда еще живых людей, таких, например, как Джеймс Фадиман, Майрон Столярофф и Уиллис Харман (еще один инженер из Сан-Франциско, ставший психоделическим исследователем): чтобы получить это знание, этим людям нужно было просто задать соответствующие вопросы или разыскать в библиотеках и архивах научные статьи и работы по этой теме. Но если продолжить аналогию со средневековыми монастырями, чьи архивы спасли от полного забвения мир классической мысли, то в наше время таким местом, где в темный (хотя и короткий) век запретов и преследования усердно поддерживалось угасающее пламя психоделического знания, – таким местом должен быть Эсален, легендарный оздоровительный центр, расположенный в местечке Биг-Сур, Калифорния.
Раскинувшись на вершине скалы, с которой открывается вид на Тихий океан (благодаря этому ему все еще удается сохранять какую-то связь с материком), Эсаленский институт, основанный в 1962 году, является центром, притягивающим к себе в Америке так называемое движение за человеческий потенциал, то есть, говоря иначе, он служит неофициальной столицей движения нью-эйдж. За эти годы здесь было разработано и преподано огромное количество терапевтических и духовных методов, да и терапевтический и духовный потенциал психоделиков тоже не был забыт. Начиная с 1973 года здесь жил и работал чешский ученый-эмигрант Станислав Гроф, всемирно известный психиатр, один из пионеров ЛСД-психиатрии. Правда, до того как поселиться в Эсалене, он несколько лет вел здесь практические семинары. Гроф, под чьим руководством были проведены тысячи сеансов с использованием ЛСД, однажды предсказал, что психоделики «для психиатрии явятся тем же, чем является для биологии микроскоп или для астрономии телескоп. Эти инструменты дают возможность изучать важные процессы, которые в обычных условиях недоступны наблюдению». Сюда стекались сотни любопытных, чтобы только глянуть в микроскоп, который Гроф часто использовал на своих семинарах для психотерапевтов, желавших внедрить психоделики в свою практику. Многие терапевты и психологи-практики (если не большинство из них), которым сегодня приходится работать в подполье, осваивали свое ремесло именно в Эсалене, подле самого Стэна Грофа.
Продолжалась ли эта работа в Эсалене после того, как ЛСД был запрещен, неизвестно, но если бы продолжалась, то вряд ли кого это бы удивило: сие местечко находится на самом краю материка, так далеко от крупных очагов цивилизации, что поневоле возникает чувство, что оно вне досягаемости федеральных законов. Но если верить официальным сведениям, то семинары Грофа закончились, как только ЛСД оказался вне закона, а сам Гроф занялся преподавательской деятельностью, предпочтя ее так называемому голотропному дыханию – технике, с помощью которой можно ввести сознание в психоделическое состояние без всяких наркотиков и препаратов, только посредством глубокого, учащенного ритмического дыхания, сопровождаемого обычно громким стуком барабанов. Однако даже после запрета психоделиков та роль, которую сыграл Эсален в их истории, не завершилась. Эсален стал местом встреч людей, мечтавших вернуть эти молекулы в общественную жизнь и сделать их частью культуры – не важно, в качестве ли терапевтического препарата или как средство духовного развития, – местом, где они задумывали и планировали свои кампании.
В январе 1994 года Бобу Джесси улыбнулась удача: его пригласили на одну из встреч в Эсалене. Поскольку Джесси были не в новинку пятничные ночные ужины у Шульгиных, где он, как правило, помогал расставлять и убирать тарелки, то ему из разговоров было известно, что в Биг-Суре периодически собирается группа терапевтов и ученых, чтобы обсудить дальнейшую перспективу психоделических исследований и возможность их возрождения. Все говорило за то, что дверь в исследовательскую лабораторию, которую Вашингтон захлопнул в конце 1960-х годов, вот-вот приоткроется, пусть даже на размер сдерживающей цепочки: Куртис Райт, новый администратор Управления по санитарному надзору (и, как оказалось, бывший студент Роланда Гриффитса в Университет Джонса Хопкинса), сообщил, что в протокол исследований, который будет рассматриваться на заседании правления, психоделики входят наравне с другими препаратами – во многом благодаря их заслугам перед наукой. Предощущая новые веяния в этом направлении, некто Рик Страссман, психолог из Университета Нью-Мексико, подал заявку и получил добро на изучение физиологических воздействий ДMT, сильного психоделического соединения, найденного во многих растениях. Этот маленький триумф стал, по сути дела, вступлением к первому (с середины 1970-х годов) санкционированному федеральными властями эксперименту с психоделическими соединениями – событием, можно сказать, эпохального значения.
Примерно в это же время Рик Доблин и Чарльз Гроб, психиатр из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, получили от правительственных структур (в результате долгих апелляций) разрешение на проведение первого теста MДMA на человеке. (Гроб – один из первых психиатров, ходатайствовавших за возвращение психоделиков в психотерапию; позднее он провел первый эксперимент, имевший целью выявить терапевтическое воздействие псилоцибина на больных раком.) За год до этого на собрании в Эсалене (где присутствовали также Гроб и Доблин) некто Дэвид Николс, химик и фармаколог из Университета Пердью, основал Научно-исследовательский институт Хеффтера (по имени немецкого химика, который в 1897 году первым выделил структуру мескалина), поставив перед ним очень амбициозную (и невозможную в то время) цель – основательное финансирование психоделической науки. (С тех пор Институт Хеффтера обеспечивал финансовую поддержку многим современным испытаниям псилоцибина.) Поэтому в начале 1990-х годов имелись пусть и отдельные, но обнадеживающие признаки того, что в обществе назревали условия для возобновления психоделических исследований. И понемногу, на ощупь и бесшумно, начала складываться маленькая психоделическая коммуна, члены которой хранили в своем сердце эту мечту и пронесли ее незапятнанной через все темные периоды жизни общества.
Хотя Джесси был в этой коммуне новым человеком и не являлся на тот момент ни ученым, ни психотерапевтом, он спросил, нельзя ли ему присутствовать на этой встрече, и для пущей убедительности предложил свои услуги в качестве кого угодно, хотя бы в качестве человека, наполняющего водой стаканы присутствующих, если потребуется. И был допущен. На встрече большинство присутствующих были поглощены обсуждением вопроса о потенциальной пригодности психоделиков в медицинских целях, так же как и вопросом о необходимости проведения базовых исследований в нейрохирургии. Джесси поразил тот факт, что духовному потенциалу этих соединений практически не уделяется никакого внимания. Он покинул собрание, вполне убежденный в том, что «здесь есть пространство для маневра. Я так надеялся, что кто-нибудь из этих людей подберет этот мяч и побежит с ним, но их больше занимал не этот, а совсем другой мяч. Поэтому я решил, что возьму отпуск за свой счет и на год уйду из
Как это ни парадоксально, но заседание в Эсалене проходило в зале с табличкой «Комната Маслоу», то есть в помещении, названном именем известного психолога, чьи сочинения, посвященные иерархии человеческих потребностей, подчеркивали важность «пиковых переживаний» в ходе самореализации. Из 15 человек, присутствовавших на встрече, большинство были «психоделическими старейшинами», психотерапевтами и исследователями, вроде Джеймса Фадимана и Уиллиса Хармана; был там и Марк Клейман, в то время эксперт по наркополитике в Школе Кеннеди (и научный руководитель Рика Доблина, работавшего над диссертацией), а также религиозные фигуры, такие как Хьюстон Смит, бенедиктинский монах брат Дэвид Стейндл-Раст и Джеффри Бронфман, глава американской церкви UDV (и наследник многомиллионного состояния компании
Но почему именно Боб Шустер, ведущая фигура в академических кругах, выступавшая за беспощадную войну против наркотиков, – почему именно он, а не кто-то другой, откликнулся на идею приехать в Эсален для обсуждения духовного потенциала психоделиков? Это оставалось для меня тайной, по крайней мере до того момента, когда мне представилась возможность поговорить с его вдовой, Крис-Эллин Йохансон. Йохансон, сама исследователь и специалист по наркотикам, нарисовала мне образ человека, обладавшего необычайно широкими интересами, обширным кругозором и неутомимой любознательностью.
– Боб не был застрахован от ошибок, – рассказывала она мне со смехом, – но он не принимал их близко к сердцу. Он умел разговаривать со всеми.
Как и многие специалисты в Национальном институте токсикомании, Шустер прекрасно понимал, что психоделики по своим свойствам не подпадают под категорию наркотиков, вызывающих привыкание; те же животные, к примеру, если им предоставить свободный выбор, не станут принимать психоделик больше одного раза; к тому же, как известно, классические психоделики обладают удивительно малой токсичностью.
Я спросил вдову, принимал ли сам Шустер когда-либо психоделики; Роланд Гриффитс как-то сказал мне, что такое вполне возможно. («Боб был джазовым музыкантом, – напомнил он, – поэтому я не удивлюсь, если такие случаи имели место».) Но Йохансон твердо сказала:
– Нет. Хотя он не скрывал своего интереса к ним, я думаю, он их очень боялся. Мы, знаете ли, больше предпочитаем мартини.
Я спросил, как у ее мужа обстояло дело с духовностью, можно ли было назвать его духовным человеком.
– Не совсем, хотя, как мне кажется, ему бы это пришлось по душе.
Джесси, не будучи уверен, как именно поведет себя Шустер после заседания, устроил дело так, что Джим Фадиман, психолог, оказался в двуспальном номере вместе с Бобом Шустером, уговорив Джима не спускать с того глаз.
– На следующее утро, – поведал мне Джесси, – Джим нашел меня и сказал: «Боб, миссия завершена. Это не человек, а настоящий самородок».
По словам его жены, Шустер весьма разумно распорядился своим временем в Эсалене. Он принимал участие в церемониях с барабанным боем, которые устраивал Джесси (все семинары и заседания завершались такой церемонией, и нельзя было уехать из Эсалена, не побывав хотя бы на одной из них), и, к своему удивлению, обнаружил, что довольно легко входит в транс. Но Шустер при этом внес и важную лепту в групповое обсуждение затронутых вопросов. Он предупредил Джесси об опасности работы с МДМА, который, по его убеждению, являлся токсичным препаратом, пагубно воздействующим на мозг, и который к тому времени приобрел сомнительную репутацию тусовочного наркотика. А кроме того, он же предложил на роль «кандидата» для исследований псилоцибин, который, по его мнению, гораздо лучше подходил для этой роли, чем ЛСД, главным образом по политическим соображениям: поскольку о псилоцибине слышали очень немногие, он в отличие от ЛСД не ассоциировался в сознании людей с какими бы то ни было политическими и культурными реалиями.
К моменту завершения сессии Эсаленская группа наметила целый ряд целей, которых следовало добиваться: одни из них были довольно умеренными – например, разработать этический кодекс для психотерапевтов, – а другие более амбициозными: «добиться того, чтобы все психоделические исследования проводились честно, открыто и непредвзято исследователями с безупречной репутацией», а в идеале и «вне контекста их возможного применения в медицинских целях».
– Мы не были уверены, что это возможно, – сказал мне Джесси. Но дело было даже не в этом, а в том, что на тот момент он с коллегами считал, что «свести все дело к медикализации было бы большой ошибкой». Почему ошибкой? Да потому, что Боба Джесси в гораздо меньшей степени интересовали психические проблемы человечества, нежели его духовное благополучие – улучшение с помощью энтеогенов породы здоровых людей.
А вскоре после завершения Эсаленской сессии Шустер внес, пожалуй, самый важный вклад в общее дело: рассказал Бобу Джесси о своем старом друге Роланде Гриффитсе, которого представил как «исследователя с безупречной репутацией» (а именно такой и нужен был Джесси) и как «первоклассного ученого».
– Всему, за что бы ни брался Роланд и что бы он ни делал, он отдавался полностью и безраздельно, – передает Джесси слова Шустера, сказанные им о Роланде, – включая и его занятия медитацией. Мы считаем, что именно они так на него повлияли.
Действительно, Гриффитс не скрывал от Шустера своего все более растущего недовольства наукой и своего все более углубляющегося интереса к тем «вопросам высшего порядка», на которые наводит его практика медитации. Шустер тогда же позвонил Гриффитсу и рассказал ему о весьма интересном молодом человеке, с которым он свел более глубокое знакомство в Эсалене, сказав, что у них общие духовные интересы, и предложил им встретиться.
Обменявшись письмами и договорившись о встрече, Джесси вылетел в Балтимор, где отобедал с Гриффитсом в кафетерии на территории медицинского центра «Бейвью»; здесь за разговором они наметили в общих чертах те инициативы и мероприятия, которые в дальнейшем привели их к сотрудничеству – к совместным исследованиям псилоцибина, проведенным в 2006 году, и в конце концов к мистическому откровению в больнице при Университете Джонса Хопкинса.
Но в этой головоломке (и команде научных сотрудников) по-прежнему недоставало одного звена. Большинство тестов, которые осуществлял Гриффитс в прошлом, он проводил на бабуинах и других обезьянах; клинический опыт работы с людьми у него был весьма небольшой, поэтому для проекта (и он это прекрасно понимал) ему требовался искусный психотерапевт – «опытный врач-клиницист», как он сам это выразил. И так уж получилось, что такого психотерапевта Боб Джесси уже знал: он встретился с ним за два года до этого на психоделической конференции; тот не только устраивал его по всем параметрам, но и жил там же, в Балтиморе. Что еще более удивительно, этот психотерапевт (его звали Билл Ричардс) был более искушен по части психоделических трипов, которые он сам вызывал и сам совершал в 1960-е и 1970-е годы, чем кто-либо другой из живущих, за исключением, пожалуй, Стэна Грофа (с которым он однажды работал над каким-то проектом). В сущности, не кто иной, а именно Билл Ричардс был тем самым исследователем, кто ввел рядовому американцу самую последнюю дозу псилоцибина (дело происходило весной 1977 года в психиатрической больнице Спринг-Гров, находящейся в введении Мэрилендского центра психических исследований). В последующие десятилетия у себя дома (а жил он в живописном лесистом городке под названием Виндзор-Хилл, что неподалеку от Балтимора) он занимался обычной психотерапевтической практикой, терпеливо дожидаясь того времени, когда мир наконец опомнится и даст ему возможность вновь работать с психоделиками.
– По большому счету, – сказал мне Билл Ричардс, когда мы впервые встретились с ним в его офисе, – эти препараты известны человечеству по меньшей мере уже пять тысячелетий, и много, много раз их то выкапывали на свет божий, то запрещали, поэтому нынешний цикл – лишь один из многих. Но ведь грибы растут все так же, они никуда не делись, поэтому и работа с ними когда-нибудь возобновится. Во всяком случае, я на это надеюсь. – И, когда в 1998 году ему позвонил Боб Джесси и вскоре после этого он встретился с Гриффитсом, он не мог поверить своему счастью. – Это был поистине волнующий момент, – сказал он. – Во всяком случае, для меня.
По-прежнему невероятно жизнерадостный, Билл Ричардс, которому уже перевалило за 70 (он родился в 1940 году), является своего рода связующим звеном между двумя эпохами психоделической терапии. Уолтер Панке был шафером на его свадьбе; со Стэном Грофом он работал в больнице Спринг-Гров, а Тимоти Лири он не раз навещал в Миллбруке, Нью-Йорк, где тот осел после исключения из Гарварда. Хотя Ричардс покинул Средний Запад полвека тому назад, в его речи сохранились специфические обороты фермерского Мичигана, его родины. Сегодня Ричардс щеголяет седой козлиной бородкой, смеется заразительным кудахчущим смехом и заканчивает многие из своих сентенций радостным и бодрым «понимаете ли?».
Ричардс, имеющий ученую степень и в области психологии, и в области богословия, приобрел первый психоделический опыт в 1963 году, еще будучи студентом богословского факультета Йельского университета. Год он провел в Германии, в Геттингенском университете, где изучал немецкий язык, но затем почувствовал неодолимую тягу к психологии и перевелся на факультет психиатрии, где впервые услышал о проекте исследования такого мало кому тогда известного препарата, как псилоцибин.
– Я понятия не имел, что это такое, но два моих друга принимали участие в этом исследовании, и у них было немало интересных видений. – Одному из них, чей отец погиб на войне, удалось вернуться в пору своего детства, и он увидел себя сидящим на коленях у отца. Другой в своих галлюцинациях видел эсэсовцев, маршировавших по улице города. – Мои же галлюцинации почему-то никогда не были достаточно образными, – сказал Ричардс со смешком, – хотя я тоже пытался заглянуть в свое детство. В те дни мой ум был для меня своего рода психологической лабораторией, поэтому я тоже решил поучаствовать во всем этом. Это было еще до того, как исследователи поняли важность таких факторов, как установка и обстановка. Меня поместили в какое-то подвальное помещение, сделали инъекцию и оставили одного. – Казалось бы, налицо все условия для возникновения весьма неприятных галлюцинаторных видений, однако психоделический опыт Ричардса оказался прямо противоположного свойства. – Я почувствовал, что без остатка растворяюсь в этой невероятно детализированной картине образов, напоминавших исламскую архитектуру с надписями на арабском языке, которые я совершенно не понимал. А затем я мало-помалу начал терять ощущение присущей мне идентичности и каким-то образом сам
Описания таких видений и переживаний всегда намного бледней по сравнению с той реальностью и тем эмоциональным накалом, которые очевидцы стремятся передать в своих рассказах; для передачи подобных знаковых событий, которые радикально меняют всю жизнь человека, слова человеческого языка кажутся неприспособленными. Когда я сказал об этом Ричардсу, он улыбнулся.
– Представьте себе пещерного человека, вдруг оказавшегося в самом центре Манхэттена, где он видит автобусы, мобильные телефоны, небоскребы, самолеты. А затем он вновь оказывается у себя в пещере. Что он может рассказать об увиденном и пережитом? Что-то вроде: «Это было нечто большое, ошеломляющее, громкое». В его словаре отсутствуют такие слова, как «небоскреб», «лифт», «мобильный телефон». Возможно, интуиция и здравый смысл подскажут ему, что это все неспроста, что во всем увиденном есть некие смысл и порядок, но что это за смысл и порядок, он выразить не сможет. Мы находимся в таком же положении. Для описания увиденного нам нужны слова, которых, увы, у нас пока еще нет. У нас есть только пять цветных мелков, а вот как с их с помощью передать пятьдесят тысяч различных оттенков – это проблема!
В самый разгар этого путешествия в неведомое в помещение вдруг вошел дежурный психиатр, приставленный к Ричардсу, чтобы следить за его состоянием (он все это время находился за дверью), и попросил того сесть, чтобы измерить его рефлексы. Когда психиатр начал постукивать резиновым молоточком по его надколенным сухожилиям, вспоминает Ричардс, он вдруг почувствовал «сострадание к младенческой науке. Исследователи понятия не имеют о том, что происходит в моем внутреннем эмпирическом мире, о его невыразимой красоте или его потенциальной важности для всех нас». Спустя несколько дней после эксперимента Ричардс зашел в лабораторию и спросил: «Что за препарат вы мне дали? Как он называется?»
– И вся остальная жизнь, – заключил он, – это всего лишь сноски и примечания к этому событию!
Однако после нескольких неудачных попыток повторить на псилоцибиновых сеансах подобный мистический опыт Ричардс начал задаваться вопросом: а не раздул ли он пережитое им? А спустя какое-то время в университет из Гарварда приехал Уолтер Панке, только что написавший диссертацию под руководством Тимоти Лири, и они быстро стали друзьями. (Когда они были в Германии, именно Ричардс приобщил Панке к психоделическим откровениям, уговорив его пуститься в первый «кислотный трип»; в Гарварде же Панке никогда не принимал ни ЛСД, ни псилоцибин, считая, что это скомпрометирует объективность Бостонского эксперимента.) Панке предложил Ричардсу повторить опыт, но с гораздо большей дозой, при условии, что комната будет освещаться мягким светом, в ней будут цветы, растения и будет звучать спокойная музыка. И Ричардс еще раз пережил «нечто невероятно глубокое. Я понял, что, в сущности, ничуть не раздул свой первый опыт, а, наоборот, запамятовал чуть ли не восемьдесят процентов из того, что пережил».
– Я никогда не подвергал сомнению реальность этого опыта, – сказал мне Ричардс. – Это было царство мистического сознания, тот самый мир, о котором говорил Шанкарачарья, о котором писали Плотин, святой Иоанн Креста и Мейстер Экхарт. И именно это подразумевал Абрахам Маслоу под своими «пиковыми переживаниями», хотя самому Абрахаму они без наркотиков вряд ли были доступны. [Под руководством Маслоу Ричардс изучал психологию в Брандейском университете.] Абрахам был типичным еврейским мистиком. Он мог просто лечь на землю у себя во дворе и испытать мистическое откровение. Психоделики не для него, а для тех из нас, кто не обладает таким врожденным даром.
Из этих первых психоделических трипов Ричардс по-следовательно вынес три непреложных убеждения. Первое – что сакральный опыт, описываемый великими мистиками и людьми, принимающими большие дозы психоделиков, под влиянием которых они совершают свои внутренние странствия, – это один и тот же опыт и он реален в том смысле, что это отнюдь не плод воображения. Сам Ричардс выражает это так:
Поделиться книгой: