Самый длинный день в году

— Правильно понимаете, Лаврентий Павлович, только нужны будут и те, и другие.

— Хорошо. Будем считать операцию «Мёртвая рыба» успешно завершенной. Завтра будем докладывать товарищу Сталину. Что известно по Маннергейму? — Берия был озабочен этим событием не меньше моего.

— Пока что данных мало. Есть только предположения. Лаврентий Павлович, вы могли б мне оказать существенную помощь?

— Так. Что надо?

— Надо переговорить с товарищем Ждановым.

— Думаешь, это как-то связано с теми переговорами? А что? Давай спросим… Это ведь не допрос будет, так, дружеская беседа на троих. У меня и хорошее сухое красное есть. Из Абхазии товарищи прислали. Заедем в Смольный «на поговорить».

Беседа с товарищем Ждановым была сложной. Андрей Александрович был человеком волевым, мощным, с сильной логикой и умением виртуозно плести паутину разговора. Будучи собеседником непростым, встретил нас без настороженности, но вёл себя очень аккуратно, даже распитие небольшого количества спиртного не привело товарища Жданова в состояние расслабленной благости, в котором можно проболтаться о чем-то важном. Тем не менее, удалось вытащить такие подробности его встречи с Маннергеймом, о которых он в своем отчете умолчал. Очень сложный товарищ! И его Сталин видел своим преемником! Вот черт! А ведь прав Иосиф Виссарионович: кадры решают все, особенно при их отсутствии.

Берия собирался улетать намного раньше меня, но тут пришло сообщение от источника в Финляндии. Он сильно рисковал, выбрав не самый надежный, но самый быстрый для него путь передачи информации, прямиком в Ленинград, с очень ненадежным курьером.

— Что там? — Берия проявляет нетерпение. Не слишком корректное, можно сказать, сует свой нос не по своему ведомству, но я понимаю, что произошедшее может серьезно повлиять на все наши планы. Поэтому говорю:

— Смотрите сами, а я могу вам сказать, что написано в этом сообщении, без подробностей, конечно же. Думаю, что устранение Маннергейма дело финских националистов. Испугались они переговоров со Ждановым. Что-то просочилось из окружения маршала. Возможно, Андрей Александрович поспешил озвучить предложение Куусинена, вот это могло и послужить триггером[3]. Уверен, это группа Лапуа, они самые безбашенные (при этом слове Берия поморщился так, как будто половину лимона разжевал и проглотил). Думаю, их поддерживают егеря. Курировали акцию немцы, все-таки Абвер, а не СС. Виноватыми назначат нас, потому что больше некого. А вот почему до сих пор финские газеты и радио молчат? Может быть, Маннергейм еще жив. Не знаю.

Берия, который просмотрел расшифрованное сообщение, усмехнулся.

— Насколько я знаю, Маннергейм в твоем времени капитулировал за Финляндию дважды. Верно?

— Так точно, товарищ нарком внутренних дел.

— В этой жизни ему одного раза будет достаточно. Ладно тебе, Алексей Иванович, не тянись, можешь прочитать сам, убедись, насколько ты прав.

Читаю. Пятнадцатого Маннергейм в сопровождении генерала Вильхо Петера Неннонена отправился проверять укрепления на новой границе с СССР. На обратном пути под машиной взорвался фугас. Неннонен погиб на месте. Маннергейм был доставлен в ближайшую больницу. Прооперирован. Состояние крайне тяжелое. Идёт следствие. Маршала замещает генерал Мальберг, из финских егерей[4], сторонник националистов. Калста, Райкас и Косола[5] сейчас в Хельсинки, руководят чисткой. Арестовывают всех, кого можно заподозрить в симпатиях СССР, в первую очередь чистят правительство, полицию и армию. Мальберг и министр обороны Вальден их поддерживают. Источник переходит на нелегальное положение и просит срочную эвакуацию. Ну что же, это я ему обеспечу. Очень ценный товарищ.

— Думаю, что завтра газеты и радио Финляндии найдут в произошедшем руку СССР. — Лаврентий Павлович иногда любит подчеркивать очевидные вещи. — Вы понимаете, что это требует нашего особого внимания?

— Я думаю, что пора начинать информационную войну. По всем фронтам.

В Москву мы вылетели одним рейсом. Там поздно вечером нас застали первые официальные сообщения из Хельсинки. Как и предполагалось, было объявлено о смерти Маннергейма и Неннонена, а в покушении на их жизнь обвинялись финские коммунисты и руководство СССР, которое было недовольно силой финского духа и стремилось ослабить обороноспособность маленькой гордой северной страны, которая и страной-то стала по воле Германии и с согласия большевиков. Но об этом сейчас никто не вспоминал. Было объявлено о чрезвычайном положении и о том, что все «красные» в Финляндии находятся вне закона и на них практически была объявлена охота, к которой призвали шюцкор, а тот с удовольствием на призыв отозвался. В армии шла чистка от маннергеймцев и от тех, кто проходил службу в российской императорской армии. Из их числа остались только самые ярые националисты, которые имели связи с «егерями» и «лапуанцами».

— Что из этого следует? — вопрос, поставленный Сталиным на почти ночном совещании, на котором присутствовали Молотов, Берия и я, требовал немедленного ответа. Беру ответ на себя.

— Это означает, что надежды на нейтралитет Финляндии не оправдались. В военном плане результат этой акции приведет к тому, что финская армия будет вести активные боевые действия против нас. Из всех союзников Германии финская армия наиболее боеготовая и сильно мотивирована на реванш в Зимней войне. Поэтому нам придется сосредоточить на Севере серьезные силы. И Ленинград будет опять находиться под угрозой дара врага. Я вижу единственный выход — это очень быстро вывести Финляндию из войны. Настолько быстро, чтобы Германия не успела прийти на помощь. Более того, считаю необходимым продумать прорыв к источникам шведского железа, чтобы оставить Германию без качественного металла. Нам нужен только официальный повод забыть о нейтралитете Швеции. Генеральный штаб уже начал разрабатывать соответствующие планы. Я считаю, что нам надо сделать максимум для того, чтобы зафиксировать репрессии против мирных финских граждан за их убеждения. Начать в прессе кампанию по освещению порядков в концлагерях, которые уже, по нашим данным, организуется для русских и евреев. Нам нужен серьезный повод, чтобы сделать Финляндию и ее патрона, Швецию, абсолютно нейтральными государствами.

— По дипломатическим каналам надо объявить о диктатуре нацистов в Финляндии, а вам срочно найти доказательства немецкого следа в этой истории. Тогда информационная кампания будет серьезно обоснованной. А вот нарушение нейтралитета Швеции — вопрос серьезный и требует серьезной проработки, особенно в плане реакции США и Британии. Сейчас говорить об этом считаю преждевременным и весьма опасным делом. — это подал свое предложение товарищ Молотов.

— Товарищ Сталин, сейчас коминтерновская агентура в Финляндии практически вся вычищена. Роль в этом агента «Перевертыш» несомненна. Источники НКВД утеряны, вся надежда была на информаторов ГРУ, но и среди них потери. Сейчас прорабатывается совместная операция по координации оставшихся у нас возможностей. Приложим все силы для выполнения поставленной задачи, если руководство посчитает раскрытие тайны гибели Маннергейма необходимым.

Берия говорил спокойно, но спокойствие ему давалось непросто. После целого ряда блестящих операций внезапно пришла черная полоса. Эх, Лаврентий Павлович! Через пару месяцев ты будешь считать эту полосу белой!

— А я думаю, что сиеминутная выгода от разоблачения германского заговора слишком обманчива. И Лондон, и Вашингтон прекрасно знают, чьих рук это дело. А если финны начнут активные действия, то надо, чтобы наша агентура стала работать по вскрытию оперативных планов их армии. Не будем светить те силы, что у нас остались. Пусть работают на перспективу. Как вы считаете, товарищи? — Иосиф Виссарионович резко развернулся, так, что присутствующим показалось, что заскрипел паркет под его ногами. Конечно, толстый ковер и мягкая обувь, которую носил Сталин у себя в кабинете скрывали шум шагов, но только не сейчас. Казалось, что страна делает огромный разворот к войне. Активные и наглые действия германской разведки подтверждали все наши опасения. Увидев, что возражений не последовало, хозяин кабинета немного поморщился, он ожидал получить какие-то критические высказывания, а тут единодушная тишина. И тогда прозвучал еще один вопрос:

— А что там у нас по переговорам Германии с Лондоном? Идут? Что слышно? Раз заинтересованные службы все равно здесь, послушаем, что в мире люди говорят. Да…

— Товарищ Сталин, переговоры Гесса в моем времени начались уже вечером двенадцатого мая, основная часть переговоров закончилась рано утром пятнадцатого, девятнадцатого Гесс передал кодированное сообщение об окончательных результатах переговоров. Того же пятнадцатого мая к нам вылетел Ю-52. Это говорит о том, что было и промежуточное сообщение о прогрессе в переговорах. На сегодня данных о прибытии Мартина Бормана или какого-нибудь другого переговорщика нет. Кстати, из всех переговорщиков вариант с Борманом для нас наилучший.

— В чем же? — Иосиф Виссарионович подошел ко мне вплотную.

— Нашими специалистами составлен психологический портрет Бормана. Он для дипломата слишком прямолинеен, мало образован, не отёсан, груб, будет упрямо и упорно гнуть свою линию, отстаивать строго те позиции, на которые ему указывал фюрер. Гесс был намного более вменяемым и опытным переговорщиком. Борман хорош в финансовой и хозяйственной деятельности. Но как дипломат, а тем более голубь мира, он откровенно плох. Думаю, мы уже отыграли почти неделю, а благодаря крестьянскому упорству секретаря фюрера мы можем получить еще несколько дней. И это как минимум.

— Ну что же, узнаем, кого Адольфик отправил к Борову на переговоры, а уже тогда и будем судить: повезло нам, или не очень…

[1] Ритуальная фраза, которой британские моряки провожают в путь тонущего побратима.

[2] Так прозывали в «семье» Александру Федоровну, законную супругу Николая II, до крещения, гессенскую принцессу Алису.

[3] Тут — спусковым моментом, инициацией.

[4] Воевавшие в Первую мировую войну на стороне Германии добровольцы-финны в составе 27-го Королевского прусского батальона, стали косяком командного состава финской армии и принимали активное участие в Гражданской войне.

[5] Руководители националистического движения Лапуа, которые в РИ пытались организовать фашистский путч, который в свое время провалился. Тем не менее, большинство остались на свободе.

Глава 18

Глава восемнадцатая

Ровно месяц до войны

Лондон. 22 мая 1941 года

Премьер-министр находился в отвратительном состоянии духа. Казалось, что все складывается как можно лучше: Гитлер направил своего «сумасшедшего» друга с секретной миссией договариваться о мире. Но Гесс исчез. Тело его не нашли. Береговая охрана обнаружила обломки истребителя Ме-110 в море. И никаких больше данных. Они вынуждены были задействовать резервные каналы связи с немецким агентом в Риме. Хорошо, что папская разведка пошла навстречу просьбам Империи и организовала срочную передачу информации, по линии Гамильтона — Хаусхофера связь не обладала достаточной оперативностью. Промедление было опасно: в Берлине должны были знать, что миссия по поискам мира так и не началась. И что в итоге? Вместо вполне вменяемого Гесса — не совсем вменяемый и совершенно неуступчивый Борман. Черчилль взял в руки аналитическую записку Бэзилла Гарта, который утверждал, анализируя тактику немецкого блицкрига, что для разгрома советов немецкой армии необходимо до начала зимы примерно пять месяцев, в крайнем случае, полгода. Наши метеорологи считают, что зима в СССР наступит примерно по расписанию — в самом конце ноября и будет достаточно суровой. А это остановит движение немецкой армии: в страшные русские морозы не воюют, а отсиживаются по зимним квартирам. Берем реперную точку 1 декабря. Давать им эти пять месяцев или не давать? Оптимальным было бы создать ситуацию с тем, чтобы Германия ослабила, но не раздавила Советы. А у нас останется время привлечь кузенов и начать стягивать силы для отпора гуннам. Но позиция США хотя и благожелательна, но никто там, за океаном, не спешит воевать. Как же сделать так, чтобы и США оказались втянуты в эту войну, и чтобы СССР вышел из войны сплошными руинами? Поражение большевиков может заставить кузенов перейти к активным действиям. Они не захотят тотального господства Германии и их страшит доступ гуннов к природным ресурсам России. Прорыв Гитлера за линию Уральских гор — это самый катастрофический сценарий ситуации, как и захват им Бакинских месторождений нефти. Поэтому операцию по уничтожению этих промыслов придется проводить, как только возникнет угроза захвата Баку и Грозного. Аналитический отдел считает, что начало войны в июне месяце — это уверенная победа Германии, с выходом где-то на линию Архангельска и дальше по Волге до предгорий Кавказа. С потерей Москвы возникнет неизбежный хаос управления, смещение Сталина от власти, борьба в верхних партийных эшелонах. Следовательно, июньское начало не выгодно и нам. Мнение экспертов предельно однозначно. Июль ставит все итоги боевых действий в зависимость от погодных условий: затяжной период дождей может свести на нет преимущество германской авиации. Если наступление затянется, у Сталина возникнет шанс удержать власть и затянуть войну, хотя с потерей Москвы ситуация может снова стать необратимо критической. Хотя бы потому, что и Турция, и Япония ждут взятия Москвы как ключевой точки для начала собственных действий против СССР. Август — это опоздание. Но фюрер может не решиться в августе начать наступление — ему будет не хватать времени для успешного разгрома Красной армии. Генералы выступят против. Риск слишком велик. Гарт однозначно рекомендует июль. То есть, необходимо затянуть переговоры. По его выводам, август — однозначный перенос войны на год. Так! А что говорит наша разведка? Большевики делают военные закупки по всему миру, в основном, это у кузенов, кое-что купили у нас, готовы платить золотом, возможно, стоит им отправить побольше того, что самим не нужно. Золото есть золото, его мало не бывает, те же поставки из США надо чем-то оплачивать. Что тут еще? Объемы поставок. Технологии, которые они закупили, по нашим данным. А ведь если немцы будут топтаться и не смогут взять Москву, то и США не выступит на нашей стороне! Эксперты чертовы! Разогнать бы эту шайку Гарта ко всем чертям… Но все-таки они нужны мне, этот сукин сын Гарт и его команда. Не выступит на нашей стороне кузены — вот что очень-очень плохо для Империи? Что там говорят источники про наших заокеанских родственников? Широкая программа помощи… Ленд-лиз (отложенный кредит), нейтралитет. Поддержка жертвам агрессии. Ага! Мы — это как раз жертва агрессии, а большевики? Значит, если Сталин учитывает позицию США, то он первым нападать не будет — и отложив войну на год мы ничего не выигрываем. Черт подери! Кузены будут тянуть до последнего! И это самое худшее. Разгром советов, взятие немцами Москвы и Петербурга, при этом желательно, чтобы у большевиков сохранилась возможность и желание сопротивляться! Вот наш самый благоприятный сценарий. Тогда вступление в войну США на нашей стороне позволит сокрушить Германию в войне на истощение. Это верно! Гунны потратят огромные ресурсы на удержание этой территории и ее эксплуатацию. Русские могут ответить партизанской войной, она у них всегда хорошо получается, что отвлечет еще больше сил. Следовательно, у нас появится определенный шанс. Тогда… тогда нет смысла затягивать переговоры! Надо дожимать этого хрыча Бормана.

Звонок. В кабинет входит секретарь.

— Сэр, вы просили докладывать немедленно: свежие сведения с Крита.

— Да, давайте!

Черчилль еще больше помрачнел. Гитлер нашел, каким образом усилить свою позицию на мирных переговорах. Десантная операция на острове развивалась по сценарию немцев. Русские предупреждали, что будет именно так. Он отдал приказ усилить ПВО гарнизона Крита, отслеживать воздушные цели, но опять не получилось. Немцам удалось захватить плацдармы и взлетно-посадочную полосу, куда постоянно прибывают подкрепления. Я же им писал, что важно сбить десант в первый же час-два после высадки, сразу же! И что? Эти генералы все сделали по-своему. Русские указывали начало операции с восемнадцатого до двадцать второго числа. Гитлер ударил девятнадцатого ночью. Флот не смог пробиться к острову, чтобы оказать действенную помощь. Потерян легкий крейсер. Два боевых корабля повреждены. Надо попытаться эвакуировать хоть кого-то! Пусть греки прикрывают отход канадцев. Хорошо, что там нет войск из метрополии. Хоть это как-то утешает. А двадцатого «Бисмарк» отправился в Атлантику, пошалить на наших транспортных артериях. Надо будет все-таки слетать в Шотландию. Инкогнито. Совсем инкогнито. Так будет лучше для всех.

* * *

Отель на окраине Лондона. 25 мая 1941 года.

— Мы считаем, что положение Британии безнадежно. Успехи Вермахта неоспоримы. В тоже время фюрер считает британцев представителями высшей расы. Поэтому его пожелания — это установить мир с Империей, чтобы продолжить свой поход на Восток. Мы не желаем уничтожения ваших жителей. Это Британия вступила в войну с Рейхом. Мы предлагаем мир.

Этот спич дался Мартину Борману с трудом. Черчилль, который сидел за массивным письменным столом, без интереса наблюдал за своим стоявшим визави. Кроме его кресла других стульев в комнате не было. Он откровенно устал от этого селюка, который старался донести до него позицию фюрера. Не желая уничтожать мирных жителей Британии, Гитлер бросил армады бомбардировщиков на мирные города, стараясь запугать жителей метрополии и заставить их сдаться. Но ярость британцев крепла, как и крепла решимость сражаться. Они предлагают мир! Для того, чтобы расправиться с Россией, а потом с удвоенной силой наброситься на Великую Британию! Он опять будет бубнить о добрых намерениях Гитлера! Какого дьявола? Черчилль все это уже слышал: ему ежедневно доставляли записи переговоров, которые вели с Борманом доверенные лица. Его мало интересовали все предложения фюрера о разделе сфер влияния. Что помешает этому ефрейтору снова нарушить все джентльменские договоренности? Разве британцы не шли Гитлеру навстречу? Даже когда он оккупировал Чехию, мы ведь знали, что ему для войны с СССР нужны промышленные мощности завоеванной страны. Но он потребовал еще и золото Чехии! И мы дали Гитлеру это проклятое золото! Он обещал Чемберлену пройти Польшу и напасть на большевиков! И надул нас, как слепых котят! Разве он не знал, что только джентльмены могут изменять своему слово, а он, Гитлер никакой не джентльмен! Жалкий ефрейтор, который вообразил себя Наполеоном! И он должен будет выслушивать этот бред от этого жалкого наци. Борман не глуп. Нет. Но он тугодум, слишком прямолинеен и не собирается отступать от своей линии, совершенно недооценивая решимость британцев бороться. И во что всё уперлось? Гитлер хочет заключение официального перемирия. И за все это время Борман упорно торгуется, обещая нам золотые горы, но ставит условием именно это: заключение перемирия и прекращения всех боевых действий между Империей и Рейхом. А пока Вермахт захватывает важнейшие острова, улучшая свои стратегические позиции на Средиземном море. Жаль, что посланца фюрера доставили только сегодня, но по-другому никак не получалось. Обеспечение секретности превыше всего!

Как только премьер увидел, что Борман снова набирает воздух в грудь, чтобы запустить еще одну речь минут на тридцать о величии Германии и ее миссии движения на Восток против большевистских орд, так сделал резкое движение рукой, останавливая собеседника.

— Господин Посланник, скажите, вы у нас уже не один день ведете переговоры и, тем не менее, пока что прогресса в них не наблюдается. Как вы считаете, почему?

— Господин премьер… извините, сэр. Я считаю, что прогресс в переговорах есть, мы излагаем свои позиции, находим какие-то общие точки. Я надеялся на понимание моей миссии, сэр. Правда, мое видение наших общих проблем не всем тут нравится. Я бы хотел, чтобы позиция Британии была более гибкой.

— Вы правы, господин Переговорщик! Вы хотели бы, чтобы Британия была раздавлена и пошла на капитуляцию! Но мы продолжаем борьбу! И будем решительно бороться и дальше! Тактические неудачи? Для нас они не страшны. Вы проиграли битву в воздухе, проиграете и битву в море! Могу сообщить вам, что «Бисмарк» серьезно поврежден и осталось день, максимум два, чтобы пустить его на дно!

При этих словах Борман нервно дернул головой, его душила ярость от того, что упрямство бриттов не дает ему осуществить миссию, возложенную на него фюрером.

— Но вы верно, господин Переговорщик, определили важный аспект: борьбу с мировым большевизмом. Советы более двадцати лет опасность для всего цивилизованного мира. Жаль, что вы не решились напасть на них в тридцать девятом! А вместо этого пошли в противоположном направлении. После ваших бомбардировок Лондона меня и мое правительство просто не поймут, если мы заключим даже не мир — а перемирие.

При этих словах Черчилля Мартин Борман вздрогнул, и лицо его оказалось стянутое каменной маской. Так на ней отражалась тень возможного провала.

— Господин… Сэр, нам нужна была промышленность Франции, иначе мы просто не могли подготовиться к вторжению в СССР. Это очевидный факт. После Версаля Германия не могла привлечь большие ресурсы, у нас их просто не было. Как и не было армии. Но сейчас мы готовы бросить против СССР более ста двадцати дивизий. И нам нужны определенные гарантии…

Черчилль притворно задумался:

— Ну да, тори опять могут одержать победу над вигами… Нет, нет, я не ограничиваю ваши возможности, я только объясняю свои обстоятельства. Вам нужен поход на Восток? Нам не нужна мощная Россия. Она нам вообще не нужна в виде единого государства. Я могу предложить вам некое компромиссное решение. Но это единственный вариант, которое вы получите. Или это, или ваша миссия закончена.

— Я готов выслушать вас, сэр… — Черчиллю показалось, что Борман напрягся еще сильнее. Ну, ничего, сейчас ты получишь всё, что хотел!

— Никаких письменных договоров о мире и даже официального перемирия не будет! Мы даже обязаны будем заключить союз с большевиками, но помогать им будем не особо напрягаясь. Старого и ненужного оружия у нас много. Как только вы берете Москву — мы заключаем официальный мир на самых выгодных для Германии условиях. Пока что Африка остается местом боевых действий. Дойдете до Суэцкого канала, ну что же, будет совместное управление им. Босфор и Дарданеллы так же под совместный контроль. Мы даже поможем со строительством железнодорожной линии Берлин — Басра — Кувейт. Мы гарантируем, что четыре года высадки британских войск на континент не будет. Германия в ответ обязуется не атаковать Мальту. Французские колонии в Африке — ваша законная добыча. Но французский Индокитай — наш. После того, как большевики будут добиты за Уралом — совместная разработка богатств Сибири, где наша доля будет 33,3 % минимум. Гарантии — это наши слова, и ничего более! И заключение мира возможно только после взятия Москвы!

— Да, но фюрер уполномочил меня…

— Господин переговорщик, это последнее наше предложение. Других не будет. Наши позиции не так уж плохи. На Острове вы высадиться не сможете: воздух над Британией уже проиграли! Содержать армию, очень большую армию еще два или три года — разоритесь! Мы можем просто ждать, когда ваша армия съест вашу экономику.

— Эти предложения должны оказаться у фюрера. Я уверен, что он их примет.

Борман пробурчал последнюю фразу самым недовольным тоном. А ведь грубый фермер — это только маска! Знание английского языка, это о чем-то говорит! Пусть Борман и общается с жутким акцентом, так все равно, я его понимаю. Да и соображалка, пусть туго, но работает.

— Вы хотите сказать, что на такой вариант у вас нет полномочий?

— Есть. Но вы озвучили несколько нюансов, например, Мальта.

— В таком случае, господин переговорщик, вы можете сообщить о положительном результате ваших переговоров… в целом. Чтобы утрясти все нюансы соглашения, я отправлю к вам своего уполномоченного. Если британского летчика собьют где-то в районе Киля, и он выброситься с парашютом и окажется в плену, то что мешает вашей стороне держать его в концлагере, в хороших условиях? Вы будете у нас в качестве гаранта в лучших условиях из возможных. Берите Москву, тогда наступит время мира.

— Завтра ровно в девять часов и одиннадцать минут по Гринвичу передайте вот этот фрагмент из «Макбета» Вильяма Шейкспира, эсквайра по Лондонскому радио.

«The King hath happily received, Macbeth,

The news of thy success; and when he reads

Thy personal venture in the rebels' fight,

His wonders and his praises do contend

Which should be thine or his. Silenced with that,

In viewing o'er the rest o' the selfsame day,

He finds thee in the stout Normans ranks,

Nothing afeard of what thyself didst make,

Strange images of death»[1].

После небольшой паузы Борман добавил:

— Процитировать необходимо точно в том варианте, что я вам только что сказал.

Черчилль согласно кивнул головой. Он уловил нюанс — в тексте было изменено одно слово. Вместо норвежцы — норманны. Достаточно, чтобы понять, что этот фрагмент прозвучал неслучайно. Отпустив Бормана, он проанализировал беседу и убедился, что провел ее успешно. А все дело в правильной расстановке акцентов: вы сидите, ваш соперник стоит, вы молчите, он говорит. Дали выговориться — жмите до упора.

27 мая недалеко от Киля потерпел аварию английский самолет-разведчик Альбакор. Пилот выбросился с парашютом и сдался подоспевшему патрулю, которому предъявил опознавательный жетон СД. Вечером того же дня фюрер выслушал все нюансы требований гордых бриттов. Он был в бешенстве от того, что мирного соглашения с Лондоном пока что не будет. Слово джентльмена против слова джентльмена. Мальта… она блокирует любые успехи в Северной Африке, даже если мы доберемся до Суэцкого канала. И никаких иллюзий. Джентльмены нарушат свое слово, как только это станет им выгодно. Но… теперь можно было начинать поход на Москву.

28 мая в ежедневной газете далекого от всех войн города Берн было опубликовано частное объявление профессора археологии Леманна, который сообщал о том, что раскопки в Северной Дакии отменяются в связи с отсутствием финансирования проекта.

Черчилль получил сообщение об этой заметке в тот же день. Он был доволен. Британия была спасена. Теперь надо было приготовить речь, с которой он обратится к народу по случаю германского вторжения в СССР, до которого оставалось чуть больше месяца.

В Москве получили сообщение от кембриджской пятерки. С небольшим опозданием (примерно в двое суток) посол СССР в Лондоне передавал сведения о переговорах в Москву с дипломатической почтой. В радиограммах он всего дважды выдавал условные сигналы: о начале переговоров и об их принципиальном успехе. Это было действительно важно и срочно. Сталин был в курсе переговоров, в том числе и с участием Черчилля лично. Так что грядущие события никакой неожиданностью для него уже не были, да и быть не могли.

[1]

Король был счастлив получить известья

О торжестве твоем, Макбет; читая,

Как храбро ты сразился с супостатом,

Он онемел от внутреннего спора

Хвалебных слов с безмолвным удивленьем.

И, озирая дальше этот день,

Тебя он видит средь норманнских полчищ

Не устрашенным образами смерти,

Тобой же созданными. (В.Шекспир «Макбет», перевод М.Лозинского)

Глава 19

Глава девятнадцатая

Динамо крутить не будем!

Белоруссия. 26 мая 1941 года.

Гуго устало закрыл глаза. Мысли никак не давали забыться, заснуть, задремать, мысли, тяжёлые мысли. Самолет подлетал к границе. Его доставили в Кенигсберг прямиком из тюрьмы в Дортмунде, где он томился уже чуть более двух лет. Все говорили, что его должны были перевести в Заксенхаузен. Как он проклинал тогда день, когда отказался перебраться в СССР по решению партии. Старый спартаковец[1] и участник антинацистского движения, Гуго Эберлейн[2] в марте 1936 года был депортирован в Швейцарию. Вместо того, чтобы поехать в СССР, он выбрал нелегальное возвращение в Германию, куда перебрался под именем Мартин Альберт. Ему не надо было возвращаться в Зальфельд. Да, это был его родной городок в Тюрингии, где он хотел встретить Марка Уберхоффа, своего старого товарища. Тогда он сумел уйти от гестапо, но его усилия на нелегальной ниве закончились в конце тридцать восьмого года. В его прошлом была профессия печатника-литографа, а потом только партийная деятельность, до Швейцарии, где пришлось заниматься всем, чем только удавалось заняться. Ему надо было кормить семью, и он делал все, что мог. В двадцать восьмом он был среди сторонников более тесных контактов, координации и даже слияния с немецкими социал-демократами. Вместе со своими единомышленниками, в первую очередь, Йоном Витторфом, был обвинен в растрате партийных средств, исключен из ЦК КПГ[3] и ИККИ[4] как «примиренец». Зачем же он в тридцать восьмом вернулся в Германию? Хотел восстановить связи между разрозненными ячейками партии, которые сумели выжить после гестаповского разгрома. Кое-что ему удалось. Но очень мало по сравнению с тем, что он хотел сделать. Он сменил несколько тюрем, последняя — в Дортмунде. И теперь он должен был отправиться в СССР. Ему сделали предложение, от которого отказаться было невозможно: пообещали отпустить его семью, которую смогли обманом вывезти из Швейцарии, отправить в любую нейтральную страну и оставить в покое. Гуго выбрал Швецию. Сегодня перед полетом ему передали фотографию его семьи на фоне Общественной библиотеки Стокгольма. Очень приметное и известное здание с весьма узнаваемой архитектурой. Кроме экипажа Ю-52, в состав которого, несомненно, был представитель гестапо, на борту самолета никого не было, только он, Гуго Эберлейн, человек, везущий секретный пакет с посланием Гитлера Сталину. Этот документ был передан посланнику самим Рейнхардом Гейдрихом. Именно он гарантировал Гуго безопасность семьи. Верить гарантиям этого типа? Гуго не верил. Но это был единственный шанс спасти семью. Скорее всего, после смерти семья будет гестапо не интересна. Это был их шанс. В своей смерти «посланник фюрера» был уже уверен.

— Мы уже над Белостоком, это СССР! — сообщил Гуго один из членов экипажа. — Скоро будем поворачивать на Москву.

Гуго мотнул головой. Ему дали четкое задание — добиться встречи с наркомом Берия и передать ему пакет, в котором был еще один пакет — уже лично для Сталина. Что хочет Гитлер? Мир? Но войны ведь нет! Почему эта миссия настолько важна, что послание не хотят передавать по обычным дипломатическим каналам? Разве потому, что даже факт передачи послания хотят сохранить в тайне. Следовательно, он участвует в каком-то очень грязном деле. Настолько грязном, что ему наложили искусный грим, сделав лицо совершенно неузнаваемым. Ребята Гейдриха мастера на такие штуки. Очень неприятная история. Очень. И меня используют в ней вслепую. Правда, дают призрачный шанс выжить. Интересно, что мешает Сталину убрать его в Москве? Его былые заслуги? Сомнительно. Есть дела, в которых нельзя, глупо оставлять свидетелей. Ничего личного. Просто так надо. Перед полетом Гуго принял успокоительное. Он боялся летать самолетами. Настолько сильно, что провожающие выдали ему несколько таблеток сильнодействующего препарата. Лекарство эффективно сработало: посланник несколько раз зевнул, а потом заснул, чем вызвал саркастическую улыбку одного из членов экипажа, кому и надлежало «присматривать» за «камрадом» Эберлейном.