Закон войны

Где-то в стороне завыла сирена, на крышах домов вспыхнули прожекторы. Но поскольку никто еще толком не понял, что случилось, мне удалось практически без помех выбраться из города, окутанного густой темнотой ночи.

Правда, надо сказать, что под конец я уже еле переставлял ноги. Проклятый гестаповец как-то очень нехорошо всадил мне пулю в плечо. То ли кость раздробил, то ли важный сосуд задел, то ли и то и другое вместе. Я отмахнул торчащей из ладони «Бритвой» нижнюю полу кителя и кое-как замотал рану поверх одежды. Но помогло это слабо – я чувствовал, что кровотечение не остановил, и с каждым шагом терял силы.

Хреново… Во всех смыслах. Сведения я раздобыл, конечно, ценные, но если мне даже суждено добраться до своих, кто ж поверит моему рассказу? Сочтут либо помешанным, либо провокатором, после чего на всякий случай передадут куда следует, где понятно кто умеет выбивать нужную правду и из дураков, и из изменников.

Но сейчас нужно было просто уйти подальше от того места, где я наделал столько шума. Понятное дело, что шпиона, обладающего такими навыками и узнавшего слишком много, фрицы будут искать очень усердно. Но – поутру, так как ночью они вряд ли куда-то сунутся из города, опасаясь недобитых отрядов Красной армии. И поэтому я просто шел в темноту, с трудом переставляя стремительно тяжелеющие ноги.

Темно было уже не только вокруг, но и перед глазами, поэтому я слишком поздно осознал, что вышел не туда и не к тем.

Но отступать уже было некуда…

Они стояли на узкой грунтовой дороге, ведущей из города. Двое фрицев и их мотоцикл с коляской, оборудованной пулеметом. Чего стояли, непонятно, причем им это явно не нравилось, так как оба заметно нервничали, держа в руках винтовки. Как назло, луна вышла из-за туч, и я слишком поздно понял, что нахожусь метрах в пятнадцати от мотоциклистов – то есть на расстоянии, когда по ростовой фигуре промахнуться сможет только слепой или вусмерть пьяный.

– Хальт! – хором выкрикнули фрицы, направляя на меня винтовки, и я послушно остановился.

Ну а что мне оставалось делать? Бежать я уже не мог, хорошо, что вообще еще держусь на ватных ногах, которые того и гляди подломятся. Подумалось: еще пара секунд, немцы осознают, кто перед ними, и так же хором выстрелят. Хорошо бы, если б так, а то я очень не люблю, когда меня на полоски медленно режут и горящими угольками прижигают, пытаясь выведать то, чего я не знаю.

Но фрицы стрелять не стали. Переглянулись, хмыкнули. Один что-то быстро проговорил, обращаясь ко мне, – но я так немецкую речь не воспринимаю, мне б медленно, да с расстановкой, глядишь, чего и пойму.

Ага, удостоверились, гады, что перед ними не раненый сослуживец, а враг, переодевшийся в немецкую форму. Ну да, рожа у меня совершенно не европейская, плюс наверняка понятно, что шмот на мне с чужого плеча. Луна, как назло, светила словно прожектор, так что не ошибешься.

Однако расстреливать меня они не стали. Перекинулись парой слов, после чего оба заржали. Потом один приложился к винтовке, недвусмысленно метя мне в ногу, а второй примкнул штык к своей и неторопливо, вразвалочку направился ко мне.

Ясно. Решили, что смерть от пули такому гаду, как я, это слишком большая милость. Потому один из них захотел на мне потренировать навыки штыкового боя, а кореш в это время страхует, чтоб я чего не выкинул. Мало ли.

Но я хоть еле стоял на ногах, однако служить для фрица тренировочным чучелом не собирался. И когда он, приблизившись, коротко ткнул штыком мне в живот, я сделал шаг влево, одновременно заворачивая корпус по часовой стрелке и левой рукой продолжая движение винтовки дальше. И когда немец, не ожидавший подобного от полуживого противника, провалился вперед вместе со своим ударом, я правой рукой просто мазнул ему по шее, ощутив двумя пальцами шероховатую ночную небритость откормленной морды.

Фриц сделал шаг вперед, недоуменно повернул ко мне голову, соображая, что произошло, и даже ртом невнятно булькнул – наверно, сказать чего хотел.

Но не получилось. Перерезанным горлом много не наговоришь. «Бритва» все еще торчала из моей ладони сантиметров на пять, и такой длины клинка вполне хватило для того, чтобы располовинить врагу трахею и одну из сонных артерий.

И тут грохнул выстрел. Почуяв неладное, второй немец нажал на спусковой крючок – и меня словно кувалдой по ноге долбануло.

Устоять после такого было невозможно. Я упал на землю, и рядом со мной рухнул порезанный мною немец – выронив винтовку, он обеими руками держался за шею, но толку от этого было мало. Только меня своей кровищей, хлещущей из шеи, окатил как из брандспойта с некачественной водой – теплой, липкой и с характерным запахом ржавого металла.

Я видел, как второй немец вновь прикладывается к винтовке, намереваясь всадить контрольную пулю мне в голову. Это он, конечно, правильно делает. Я б тоже к такому врагу не стал приближаться на всякий случай, а прикончил бы его на расстоянии…

А потом я увидел, как лицо немца с винтовкой вдруг разорвалось, раскрылось вперед лоскутами кожи и выплеснулось вперед кровавым фонтаном. Фриц покачнулся, рука его дернулась, и дульный срез винтовки полыхнул белым огнем…

Удар по голове был ужасен, словно по ней какой-то великан ударил гигантским кузнечным молотом.

И сразу же ночь вокруг меня стала непроглядной. И бесконечной, как само время, от безжалостного дуновения которого ежедневно гаснут огоньки десятков тысяч человеческих жизней…

* * *

Запахи бывают разные. Приятные и не очень. И организм на них по-разному реагирует. Кровь вот, когда ее много, обычной мокрой ржавчиной пахнет – но почему-то от этой сладковатой вони желудок нехорошо так ворочается в брюхе, грозя выплеснуть из себя только что съеденный обед. Или вот труп, например, слегка разложившийся. Сладковатая вонь от него, вроде бы и не особо мерзкая. А надышишься ею – голова непременно будет словно после недельной пьянки, тяжелая и ноющая, как старая рана перед дождем.

А вот вареная картошка почти ничем не пахнет. Влажной сыростью кипящей воды, да еще, может, подвалом, который давно не проветривали. Но почему от этого запаха такое впечатление, что кишки начинают настороженно ворошиться, будто клубок растревоженных змей? А желудок так вообще ведет себя, как собака, соскучившаяся по любимой игрушке: дай, и все, а то укушу!

– Очнулся, соколик, – раздался надо мной женский голос, и следом теплая ладонь легла на мой лоб. – И жар спал наконец-то.

– Наконец-то, сколько ж можно, – недовольно пробурчал смутно знакомый голос. Где ж я его раньше мог слышать?

Узнать это можно было, лишь открыв глаза, что я и сделал с большим трудом, аж веки заломило. Такое бывает, когда долго ими не пользуешься. Значит, провалялся я немало. Дня три, не меньше. Оно и неудивительно.

Память мне точно не отшибло. Все разом вспомнил, включая две пули, которые умудрился поймать своей тушкой. И третью, которая, по идее, должна была вышибить мне мозги. И, наверно, не вышибла, если я, конечно, сейчас не в Крае вечной войны, где погибших воинов принято встречать недовольным ворчанием и запахом разварившейся картохи.

Пахло, кстати, не только ею, а еще и стираными портянками, развешенными на веревках, сеном, кирзой, керосином и кошкой, которая сидела на большом сундуке и таращилась на меня, словно увидела привидение. Похоже, привыкла, что я лежу бревном и не шевелюсь, а тут надо же, неподвижный доселе предмет башкой крутит и щурится подслеповато.

Наконец мой пока еще мутный взгляд сфокусировался на более близкую дистанцию, и я разглядел стоящую рядом со мной девушку. Открытое лицо с пухлыми губами, показавшееся мне немного простоватым из-за отсутствия косметики, волосы собраны под косынку, мешковатое платье из некрашеного полотна. Глянешь – и сразу понятно, не из нашего времени девчонка. И не только по одежде. Взгляд другой. Видимо, иные мысли у людей были в то время, иные заботы, потому и глаза – другие. Искренности в них больше, душевности, теплоты… Хотя, наверно, мне это все только показалось. Когда пуля по башке долбанет, много чего показаться может.

А это уже во мне моя природная настороженность заговорила, инстинкты сталкерские. Где я? Что со мной? Конечности, в которые пули прилетели, работают ли?

И самый первый из этой кучи вопросов я немедленно озвучил. Получилось тихо, хрипло и мерзко на слух, как всегда бывает, когда долго не пользуешься голосовыми связками, но девушка меня услышала.

– На сторожке ты, в лесу. Четвертый месяц лежишь уже. Когда тебя Иван принес, ты совсем плохой был, думали, вот-вот помрешь. И когда Ваня пулю из твоей ноги доставал, сказал, что, скорей всего, ее отпиливать придется. Но не пришлось. Живучий ты. Другой бы давно уже от таких ран помер. Вторая-то пуля кость задела, тоже мог без руки остаться. Но обошлось…

Ага, ясно… Кто-то привез полудохлого меня сюда потайными лесными тропами, где я почти четыре месяца в коме провалялся. Ну, зашибись повоевал, однако. А кто привез? Не иначе тот, кто разворотил морду фрицу, который мне башку подстрелил. Только вот ума не приложу, кто бы это мог быть…

Но мое недоумение продолжалось недолго, так как в тесноватое помещение вошел никто иной, как сержант Иванов, тот самый ветеран-пограничник, который помогал мне все время, начиная с того самого момента, как я появился на заставе.

Правда, сейчас на нем была фашистская форма. На плече у него висел знаменитый автомат MP 40, а в руке он держал рюкзак немецкого пехотинца, местами испачканный в крови. Глянув на меня, сержант удивленно поднял брови:

– Очнулся? Да ладно!

– Типа того, – прохрипел я, с трудом проталкивая слова через горло.

– Везучий ты, – хмыкнул сержант. – Я ж тогда пленных тех через линию фронта переправил, тропкой одной хитрой провел. И решил за тобой вернуться. Иду к городу скрытно, вдоль дороги через лес, смотрю, в кустах фриц сидит, гадит. Ну, я сзади подошел, аккуратно его прирезал, чтоб в дерьме не испачкаться, – и тут со стороны дороги выстрел. Я высовываюсь из кустов – и вижу, что немец кого-то расстреливает. Я ему пулю в затылок и всадил. Потом подошел к тому, в кого он стрелял, и вообще не втыкаю – лежит кто-то в фашистской форме, весь в кровище. Потом фонариком трофейным посветил – ты. Без сознания. Прикинул, что к чему, затащил тебя в коляску и на мотоцикле довез, куда надо. Сюда то есть. Пока ехал, с тебя нехилая лужа кровищи натекла, в коляске по щиколотку плескалось. Около леса пришлось транспорт оставить и километра два на себе переть. Был почти уверен, что труп несу… А оно вон как вышло.

– Хорош… обо мне… – перебил его я. – Где фрицы?

– Повсюду, – пожал плечами Иван. – Теперь это их глубокий тыл. Киев они взяли, по слухам, к Москве рвутся. Ну а я тут у них в тылу шурую. То одиночный патруль подстрелю, то склад какой-нибудь сожгу. Мелочь – а приятно. Вот фрица прирезал около речки, искупаться он вздумал. Теперь у нас его рюкзак с галетами, а у него – вечное купание…

– Да что ж ты все разговоры говоришь? – всплеснула руками девушка. – Картошка вся разварилась, есть пора.

– Это дело хорошее, – улыбнулся Иван. – А я тут к картошке еще кое-чего принес.

В рюкзаке оказались очень качественные немецкие мясные консервы, две упаковки с галетами и бутылка шнапса, очень похожего по вкусу и запаху на дешевый самогон. Судя по тому, что продуктов было изрядное количество, прирезанных немцев было больше, чем один. Но я не задавал вопросов.

Я ел как не в себя – и не мог остановиться. Организм требовал еще и еще…

– Ишь ты, как наворачивает, – хмыкнул Иван. – Глядишь, скоро совсем оклемается, будем вдвоем фрицам жизнь портить.

Отъедался и отсыпался я еще три дня, пока не почувствовал, что совсем встал на ноги. За это время я успел выяснить, что небольшая сторожка принадлежала раньше леснику, который жил тут с дочкой. А после того, как лесник умер, простудившись холодной весной, местные жители подкармливали девчонку, которая наотрез отказалась уходить из леса, где у нее помимо отцовского домика было небольшое хозяйство – курятник, загон с козами, огород. На заставе о сторожке знали, туда Иван меня и отнес. И жить там стал, благо место скрытное, лучше схрона и не придумаешь. К сироте сержант как к дочке относился, заботился как мог. И она не оставалась в долгу.

– Тут всю войну отсидеться можно, никто не найдет, – часто говорила она, явно намекая на то, чтобы мы остались с нею. Оно и понятно, с двумя вооруженными мужиками всяко спокойнее.

Но ее мечтам не было суждено сбыться…

Потому что на третий день я рассказал Ивану все, что увидел в городе, занятом немцами.

Тот глубокомысленно почесал в затылке, посмотрел на меня искоса, как смотрят на буйнопомешанного, опасаясь, что тот бросится и покусает.

Потом задумался и через несколько минут выдал:

– А ведь они могут. Нам политрук кое-что рассказывал насчет их новой религии. Какие-то арийцы вроде теперь их предки. И все их блондины – они и есть, те самые арийцы, которые намного лучше обычных чернявых фрицев. Они своих блондинов с блондинками скрещивают, прикинь? Как мы породистых быков с коровами. В общем, однозначно у них в головах все плохо. Так что вполне могли додуматься, чтоб мертвецов воскрешать. Не поздоровится нашим, если так оно и есть.

– Это точно, – кивнул я. – Я ж тебе говорю – их опытный первый образец двигался раза в три быстрее обычного человека.

Иван снова поскреб затылок, того и гляди дыру в нем проковыряет отросшими ногтями.

– Но если оно и так, и даже если мы до наших доберемся, – кто ж нам поверит? – сказал он.

– Никто не поверит, – кивнул я. – Но ты-то мне веришь?

– Я верю, – отозвался Иван. – После того, как ты из города смылся, там такое началось – только держись. Немцы три дня на ушах стояли, все окрестности прочесывали. В лес не раз пытались сунуться, но я ящик ихних гранат достал и растяжек везде понаставил. Короче, больше не суются. Да и наступление на Киев началось, им не до тебя стало. Обычных беглецов они так не ищут. Значит, сочли, что ты необычный. Или знаешь много. Или и то и другое. По всему выходит, что они не ошиблись.

– И в чем же моя необычность? – усмехнулся я.

– Другой ты, – пожал плечами Иван. – Говоришь вроде по-нашенски, а как-то иначе. Воюешь так, как никто у нас не умеет, а я многих отличных бойцов повидал на своем веку. Но, с другой стороны, фрица бьешь – значит, наш. И точка, разговор на эту тему окончен, вопросов нет. У меня. Но если к нашим попадешь, они сразу появятся, те вопросы. У тех, кому по долгу службы положено их задавать.

Я кивнул.

Сержант был прав во всем. К нашим идти с моими разведданными бесполезно – и не поверят, и еще, того и гляди, по этому поводу врагом народа объявят с соответствующими неприятными последствиями.

Но дело все равно надо было делать. Потому оставалось только одно.

Немецкого оружия, боеприпасов и продовольствия Иван за эти месяцы притащил на хутор изрядно. В Чернобыльской Зоне моего времени с таким хабаром вполне можно было магазин открывать, создав Жмотпетровичу вполне взрослую конкуренцию. Потому я без зазрения совести поинтересовался:

– Автомат дашь? И форму немецкую. И жратвы на пару дней.

– Собрался куда? – прищурился Иван.

– Собрался, – кивнул я. – Надо отыскать того эсэсовца, что мертвяков оживлять пытается, и прикончить. И все его разработки уничтожить. Иначе…

– Знаю, что иначе ничего хорошего не будет, – кивнул сержант. – Только думаю, что один ты много не навоюешь. Поэтому я с тобой пойду.

Сказал он это уверенно, как отрезал. Видать, еще в процессе разговора догадался о моих намерениях и принял решение, от которого отговаривать бесполезно.

– А она? – кивнул я головой в сторону девушки, что возилась в огороде.

Иван нахмурился.

– Если фрицы это место найдут, то всем нам крышка при любом раскладе. Окружат, гранатами закидают – и привет. Я, конечно, на всякий случай позаботился, чтоб не нашли, – в лесу и растяжки стоят, и противопехотные мины. Наша девочка все проходы в них знает, я заставил заучить. Стреляет, правда, плохо, но «Парабеллум» я ей оставлю. Если что – она сможет, духу хватит. Это я точно знаю.

Что «сможет» названная дочка Ивана, я переспрашивать не стал. И так понятно. Очень хотелось верить, что до этого не дойдет. На войне только и остается, что верить – в то, что все будет хорошо, что небезразличные тебе люди останутся в живых… И, конечно, верить в победу. Иначе – никак. Иначе лучше самому ствол к виску приставить и на спуск нажать, потому что на войне жизнь без веры в победу – не жизнь…

Она не плакала, когда узнала, не задавала вопросов, не просила вернуться. Лишь сказала:

– Значит, так надо. Просто сделайте то, зачем идете.

И не смотрела вслед, когда мы уходили, просто закрыла за нами дощатую дверь. Да и мы не оборачивались, когда направлялись к оставленному Иваном единственному проходу в окружавшем сторожку минном поле. Потому что это очень трудно, уходить оборачиваясь. Как и провожать, глядя вслед людям, которые тебе небезразличны.

Иван шел молча. Видно было, тяжело ему. Привязался к девчонке, к лесу этому, где чувствовал себя как дома. Но когда впереди меж стволами забрезжил свет, выдохнул, разжал кулаки и спросил:

– Ну что, командир, куда мы теперь?

– На восток, – сказал я, задумавшись о том, как сейчас, в этом времени выглядит место, которое через четыре с половиной десятилетия назовут Чернобыльской Зоной отчуждения. И что нас ждет там… И потому машинально, на автомате повторил:

– На восток.

* * *

Немцы в своем тылу обставились капитально. Дороги перегородили шлагбаумами, посты на каждом шагу, любой мало-мальски значимый военный объект охранялся как следует – не только вооруженными караульными, но и на совесть сооруженными пулеметными гнездами из утрамбованной земли и мешков с песком.

Думаю, Иван затарился трофеями в первые дни войны, когда тут была неразбериха. Сейчас это было бы затруднительно – о чем он мне, кстати, и сказал, когда мы вскрывали отлично замаскированный схрон на краю леса, где сержант припрятал мотоцикл, на котором привез меня сюда.

– Немец теперь ушлый, бдит, сволочь, диверсантов и партизан опасается. Хотя, если честно, зря. Тех, кто пытался партизанить, они вычислили и почти всех перевешали. Боевого опыта у мужиков не было, только ненависть. А на одной ненависти далеко не уедешь. Нашим же, думаю, пока не до диверсий в тылу врага – линию фронта бы удержать, это сейчас главное.

Аккуратно, стараясь не попасться на глаза патрулям, мы отъехали от леса и, выбравшись на шоссе, двинули вперед уже не скрываясь. Судя по картам, до Чернобыля нам нужно было проехать около пятисот километров, и, поскольку выехали мы рано утром, где-то к вечеру вполне реально было добраться до цели.

Немецкий мотоцикл, несмотря на долгую стоянку в лесу, работал как часы, так что с этой стороны проблем не было. Вопрос был в другом: как быстро фрицы нас раскроют, а в том, что это случится, мы совершенно не сомневались. Хотелось конечно, чтоб как можно позже, но тут уж как получится. По шоссе туда-сюда сновала разнокалиберная немецкая техника, так что затеряться среди ревущих грузовиков и грохочущих гусеницами бронетранспортеров было вполне реально.

Фрицы своим на постах пробок не создавали, документы проверяли редко. Первые два мы проехали неторопливо, изобразив на лицах суровую сосредоточенность людей, занятых очень ответственным и важным делом. Нас никто и не остановил, охранники возле шлагбаумов лишь руками махали – проезжайте, мол. Ну а чего? Морды мы с утра выбрили до скрипа, обмундирование выбрали почище да поновее. Правда, мотоцикл был грязноват – пока от леса до шоссе добрались по раскисшей грунтовке, глина налипла на крылья и коляску. Ну так война ж, не парад, надо понимание иметь…

Однако на третьем посту фрицу наш нестерильный мотоцикл не приглянулся. Вышел он на шоссе, рукой отмашку сделал – стой, мол.

Иван наш транспорт остановил, полез за пазуху – типа, за документами. Я же тем временем прикинул, как лучше справиться с проблемой. Пост мобильный – два фрица, временный шлагбаум да тентованный грузовик на обочине, где, по идее, может смена отдыхать. Так то не проблема сейчас из пулемета, что на коляске установлен, и двух постовых срезать, и грузовик прочесать. Но шуму много будет. Хоть дорога с раннего утра пока и пустынна, не исключено, что по закону подлости за нами, например, стрелковая рота на таких же грузовиках едет. Поэтому я незаметно кобуру расстегнул – два пистолетных хлопка всяко тише пулеметной очереди.

Но стрельба не понадобилась.

Когда постовой подошел, Иван неторопливо достал из-за пазухи финку и ткнул ею немцу в сердце. И пока тот осознавал, чего это сейчас произошло, сержант ножик свой финский из раны выдернул и коротким движением руки метнул его во второго немца.

Получилось красиво. Окровавленный нож, не отягченный гардой и другим лишним металлом, полетел как стрела – и с силой воткнулся немцу прямо в глаз. Могу сказать с полной уверенностью: я с десяти шагов так нож никогда не кину. Это навык высочайшего уровня, который достигается многими часами тренировок. И я даже затрудняюсь утверждать, что такому учат в какой-нибудь разведывательно-диверсионной школе, ибо метание ножей искусство очень спорное с точки зрения применения в военном деле.

Но факт остается фактом. Поймав глазом полтора дециметра стали, немец мешком осел на землю. А Иван просто по обочине обогнул шлагбаум и поехал дальше.

– Охренеть! – проорал я сквозь рев мотора. – Где ж такому учат?

– У меня на деревне, – рассмеялся сержант. – С малолетства забава такая у наших пацанов – заточенные железки метать. Если с пяти шагов в слепня на заборе гвоздем-соткой не попадаешь – засмеют. У нас и деревня так называется, Металкино.

Допустим, я поверил. Процентов на пятьдесят. Потому что в совпадения не верю. В целом все больно гладко выходило с сержантом, который и все тайные тропы в округе знал, и меня нашел, когда я из города сваливал, и пули из меня достал, и вот сейчас продемонстрировал безоборотное метание, выполненное с потрясающей точностью.

Но выяснять этот вопрос было точно не время. Мотоцикл несся вперед, к цели, а тот, кто его вел, умел мастерски убивать фашистов. Надо ли еще что-то о нем знать?

Он выкручивал рукоятку газа, а я думал.

Так.