Размышления о природе и жизни

На чем поднялась новая политическая элита? На разрушении веками складывавшегося на евразийском пространстве многонационального государства. Это никогда не забудется. Вот почему наши либералы так борются против смертной казни. Они хорошо помнят, что именно высшей мерой в прежние годы каралась государственная измена. Но чем политическая элита может искупить свою вину перед Державой? Тем же, чем искупили большевики: восстановлением разрушенного и возвращением утраченного. Реально это сегодня? Нет. Восстановление произойдет, но будет стоить огромных трудов.

А элита экономическая? – На приватизации, недовольство которой сегодня, можно считать, – единственном, что объединяет многонациональный народ. Массовое ее неприятие делает весь класс новых собственников по сути нелегитимным. В любой момент «мерседес» может превратиться в тыкву, а телохранители – в крыс. Однако «Родить обратно» приватизацию уже нельзя. Но можно и должно создать такие нравственные и правовые условия, когда новые владельцы общенародной собственности вынуждены будут эксплуатировать ее не только себе, но и Державе на пользу. Почему же власть этого не делает или делает недостаточно эффективно? Прежде всего, потому что она до сих пор ощущает себя властью предпринимателей, а не всего российского народа. Именно отсюда ее поразительная непредприимчивость.

Другая причина в том, что нынешние верхи ни дня не были «пассионарными», они стартовали с того, чем закончили дворянство и советская номенклатура – с безответственности и желания просто «пожить». Разрушив медленно, слишком медленно, эволюционировавшую командно-административную систему, они создали аналогичную ей антисистему, ввергнувшую нас из застоя в исторический простой, ибо смысл и назначение ее свелось к набиванию карманов с помощью административного ресурса». .

Пятнадцать лет «реформачества» убедительно показали, что «умный рынок», самочинно решающий все экономические проблемы, существовал только в недалекой голове обозревателя «Правды» Егора Гайдара. Там он и остался.

Мы живем в огромной северной стране, географически открытой любому нашествию, в стране, где веками складывались коллективные формы выживания, общинное сознание и особое, уповающее, отношение к государству. Веками инициатива населения (если исключить бунты, да и то не все) направлялась властью, веками наши люди были государевыми, а потом три четверти века советскими, то есть тоже государственными. Разумеется, у этого не раз выручавшего нас коллективизма есть обратная сторона: сниженная индивидуальная активность, облагороженная нестяжательной православной этикой.

И этот уникальный социум мы в одночасье хотели превратить в рыночное общество? Сами отключили наиважнейший, веками выстраданный ресурс – государственность. У России сегодня нет государства, соответствующего ее потенциалу. С этим трудно согласиться. Полуосознанно не согласен с этим и народ, то и дело выплескивающий свое возмущение на улицы. Не согласны даже совестливые и дальновидные иностранцы, с недоумением наблюдающие картину саморазрушения великой Державы».

Из той же серии книга Л. Лиходеева «Поле брани» о Бухарине. Довольно натянутое, отображение истории, ее фактов и людей. В общем у него многое правильно: марксизм – утопия, революция – продукт одержимых, безнравственных людей, признающих только «святую цель» и ради нее готовых на любое беззаконие и насилие, попросту говоря, бандитов. Но… бандитов натуральных, вроде, например, Сталина, убивавшего, но оставшегося жить, и тех, пропагандистов диктатуры пролетариата, что, если и не убивали сами, то участвовали в убийствах. По крайней мере, призывали к ним, но оказались убитыми, и потому автором причисленных к людям благородным, думающим и, вроде как, чуть ли не случайно оказавшихся в шайке «настоящих» бандитов.

Таков у него и главный герой Бухарин, «родившийся свободным художником, блистательным экстерном, знаменитым приват-доцентом, на чьи лекции сбегаются, как на пожар». Он был замыслен природой как «возмутитель спокойствия, кумир нетерпеливых сердец, опровергатель истин, супостат веры, глашатай нигилизма. Но бурное время (случайно!) толкнуло его в борьбу за власть, ибо он полагал… он заблуждался… он попал на поле брани, где только убитые, над которыми удовлетворенно каркает вечно ненасытное воронье…».

Какие слова, какая музыкальность! Но зачем эти (почти стандартные для пишущих) «думания»? Что делал герой, – вот что нужно для точного определения его места в истории. А творил и делал он то же, и так же мерзко, и даже кое-что сверх автором критикуемого, но, в рамках здравого смысла, большинством абсолютно негативно воспринимаемого. Это он – пропагандист марксизма – призывал к «пролетарскому принуждению во всех , начиная от расстрела и кончая трудовой повинностью», для «выработки коммунистического человечества из материала капиталистической эпохи», предавал и отправлял на убиение своих «приятелей-коллег», врал напропалую, подхалимничал, и с первых дней революции немедля пристроился к «соцкорыту», занялся охотой, поездками по курортам и лечением у иноземных врачей… Умный был, выступал с трибуны впечатлительно (для не думающей, «революционно» настроенной толпы). Ну, так и что? Вдвойне противно, и только. Он был типичным представителем людей с двойной философией и двойной моралью. Не по мыслям, вкладываемым в головы своих героев Волкогоновыми и Лиходеевыми, а по фактическим делам. Остановлюсь только на одном примере – тайно надиктованном Бухариным его предсмертном завещании.

«Ухожу из жизни, Опускаю голову не перед пролетарской секирой, должной быть беспощадной, но и целомудренной. Чувствую свою беспомощность перед адской машиной, которая… обладает исполинской силой, фабрикует организованную клевету, действует смело и уверенно». – Вот она двойная его мораль, даже перед смертью. Для других он хотел, чтобы секира была беспощадной, а как только она вознеслась над ним, – чтобы была еще и целомудренной. Для других она хороша была своей исполинской силой, коснулась его – почувствовал свою «беспомощность».

«Нет Дзержинского, ушли в прошлое замечательные традиции ЧК. Ее органы заслужили особый почет, особое доверие…». – Это пока он сам был членом коллегии ЧК.

« В настоящее время в большинстве так называемые органы НКВД – это переродившаяся организация безыдейных разложившихся чиновников…». – А это, когда посадили его.

«Любого члена ЦК, любого члена эти «чудодейственные органы» могут стереть в порошок, превратить в предателя террориста…». – Опять прозрение, но только тогда, как петля была накинута на его собственную шею, как будто до этого ничего не было и его при том не было. И так далее и все в духе этой двойной морали, вплоть до его:

«Обращаюсь к вам, будущее поколение руководителей партии, на исторической миссии которых лежит обязанность распутать чудовищный клубок преступлений. Ко всем членам партии обращаюсь! В эти последние дни жизни я уверен, что фильтр истории рано или поздно неизбежно смоет грязь с моей головы…». – Какую грязь, какие преступления? Даже пред смертью он либо лжет, либо не в состоянии дать действительную оценку тогда происходившему. Вот если бы он попросил будущих потомков разобраться, как ими не совсем глупыми людьми была придумана эта «диктатура пролетариата», однозначно, еще на заре своего появления, означавшая правление кучки избранных, обязанных жить по законам шайки бандитов!

Бухарин, один из нее, ненавидел главного бандита и хотел какой-то справедливости. Шла борьба за личную власть. Шпионы, диверсанты терроризм – нагло придуманные Сталиным формальные основания для казни всех, как он считал, не признающих его и мешающих ему работать, несчастных партийных ортодоксов. Судил Бухарина никакой ни Сталин, судила его история, ибо в ее понимании он и ему подобные были абсолютными преступниками. Не по своим желаниям или планам, а по свершенным делам и их результатам.

Хотел бы отметить здесь, что и жены, и прочие родственники дорвавшихся до власти бывших революционеров (из числа репрессированных Сталиным) в большинстве также придерживались подобной двойной морали. Они видели только зло и ненависть по отношению к ним (обоснованные и понятные, как прямые производные их праздной светской жизни с курортами, дачами, театрами, банкетами) и напрочь игнорировали столь же дичайшую по насилию и жестокости совсем недавнюю предшествующую историю их собственного вхождения в эту власть и обретения проистекающих от нее «благ». Сознание этой когорты людей определялось их текущим бытием и полным отсутствием способности к элементарному анализу причинно-следственных связей. Отсюда их критика, как и восхваление, кого-либо или чего-либо, за редчайшим исключением, однобоки и на меня всегда производили впечатление обратное желаемому.

Получил ответ на письмо Путину по автостраховке, суть которого видна из приведенного ниже повторного ему запроса по этой проблеме.

«Уважаемый Владимир Владимирович! В августе месяце письмом от 07.08.03 я обратился к Вам – «гаранту прав и свобод человека и гражданина» – с просьбой отменить Федеральный закон «Об обязательном страховании гражданской ответственности владельцев транспортных средств», как закон, направленный на создание еще одной дополнительной напряженности в нашем обществе, и противоречащий духу и букве Конституции Российской Федерации.

К сожалению, это обращение без достаточных на то оснований было Вашей администрацией переправлено в Правительство Российской федерации, о чем я был проинформирован Ю. Бородиным письмом № А26-10-353886 от 26.09.03.

Попало оно, как принято, в самую «заинтересованную» организацию – Департамент страхового надзора Министерства финансов Российской Федерации. Именно поэтому я получил от него письмом от 31.10.03 довольно пространный, но абсолютно формальный ответ-отписку, вне какой-либо деловой реакции, по сути мной изложенного.

Единственное, что может быть достойно упоминания и что может быть признано относящимся к поднятому мной вопросу, так это лишь приведенная в данном ответе ссылка на статью 55 Конституции Российской Федерации, в которой идет речь о допустимости ограничения прав и свобод человека и гражданина «только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты…здоровья, прав и законных интересов других лиц…». Эту фразу заместитель руководителя Департамента Г. Ершова представила в качестве главного (и единственного) «конституционного основания» для издания рассматриваемого «Закона». Однако насколько названная ссылка правомерна и обоснованна в данном конкретном случае? Да, абсолютна не правомерна! Но таков уровень наших законодателей, и отнюдь не в виде исключения.

В части остальных, перечисленных в статье 55, целей, а именно, защиты «основ конституционного строя, нравственности, обеспечения обороны страны и безопасности государства», статья абсолютно трактуема. А вот в части, «здоровья» и, особенно, «прав и законных интересов других лиц» применительно к акту принудительного страхования эта цель явно не однозначна в силу ее двойной направленности. Ибо, защищая права одних, причем тех, которым «вред» может нанесен только в потенции и в будущем, «Закон» ограничивает права других прямо в настоящем, и, к тому же, на порядок в большем их числе по отношению к первым. Он прямо идет вразрез с оговоренной Конституцией презумпцией невиновности огромной армии автоводителей, что в возможном будущем окажутся абсолютно непричастными к планируемо-ожидаемым «страховым случаям». Я не говорю здесь о других здравого смысла доводах, изложенных в моем письме от 07.08.03.

Решение данной проблемы, с учетом всех сопутствующих ей жизненных условий, я усматриваю только в добровольном страховании.

Прошу Вас поручить рассмотреть мои соображения и просьбу по существу в них приведенного Вашей администрацией».

В 1911 году после убийства Столыпина председателем Совета Министров Российской империи был назначен Коковцев. Это о нем оригинал Витте сказал, что «Коковцев человек рабочий, по природе умный, но с крайне узким умом, совершенно чиновник, не имеющий никаких способностей схватывать финансовые настроения. Он умеет говорить очень хорошо и очень длинно, за что московское купечество прозвало его «граммофоном». В части моральных качеств человек честный, но карьерист…». Однако, давая такую частную характеристику, Витте в другом месте, уже в общем виде, со своих позиций незаурядного мыслителя, отмечая крайнюю сложность человеческого существа, писал, что «нет негодяя, который когда-либо не помыслил и даже не сделал что-либо хорошее, и такого честнейшего и благороднейшего, который дурно не помыслил и даже не сделал гадости, как нет дурака, который когда-либо не сказал и даже не сделал чего-либо умное, и такого умного, который не сказал и не сделал бы что-либо глупое».

Читаю воспоминания Коковцева и нахожу в них полное подтверждение приведенному при прочтении первых его автобиографических строк.

Начав с кандидата на штатные должности одного из департаментов Министерства юстиции и прослужив всю жизнь в мире ханжества, и «соревновательного» движения вверх по ступеням карьерной лестницы он не мог выработать в себе ни настоящей предприимчивости, ни достойной самостоятельности. Вся энергия, весь его творческий потенциал ушли на «представительство» в мире власти и ее ближайшего окружения.

Именно поэтому девять десятых труда Коковцева состоит из описаний встреч с разными деятелями, и более всего с Николаем и другими царствующими особами, немедленных подробнейших записей, чтобы, упаси Бог, ничего не упустить, не исказить при беседе сказанное и передать «надлежашим образом» верноподданнические чувства вне весьма наглядной ограниченности и тупости государя, постоянно принимавшего какие-либо мало взвешенные или вовсе ошибочные решения.

Несколько примеров.

Государь, в связи с распространяющейся в печати критикой двора за связь с Распутиным, предлагает Коковцеву «подумать об издании такого закона, который бы давал правительству известное влияние на печать, которого у нас совсем нет». Коковцев в ответ столь же витиевато разъясняет, «что издание такого закона, который давал бы правительству в руки действенные средства воздействия на печать, – нам не удастся, потому что Дума никогда не решится облечь правительство реальными правами относительно печати, не пойдет ни на какие ограничения свободы печатного слова из опасения встретить обвинение в реакционности». И государь, проникшись убедительными доводами, «как-то незаметно прекращает разговор и переходит на менее острые темы».

Другой случай. Государь обиделся на Думу и ее председателя Родзянко. Коковцев наставляет: «Ваше величество, переборите ваше минутное личное нерасположение к Родзянко, если оно у Вас существует, как и чувство раздражения Думой, и дайте мне возможность посчитаться с кем следует открытым образом в комиссиях и общем собрании Думы». Предлагает государю послать Родзянко записку такого содержания: «У меня решительно нет свободной минуты. Прошу Вас прислать мне Ваши доклады. Я приму Вас по возвращении». Государь «повеселел, взял набросок и сказал: «Вы опять меня убедили, я готов послать Вашу записку. Вы правы, лучше не дразнить этих господ».

Витте ходатайствует перед его императорким величеством о выделении по случаю «тяжелого положения» пособия в сумме двухсот тысяч рублей. После пространного, как обычно, доклада Коковцева, государь спрашивает: «Так что, нужно отказать Витте или ничего ему не отвечать?». Нет, опять наставляет Коковцев: «Надо исполнить просьбу, и дать Витте то, о чем просит. Будет правильным ответить милостью на просьбу и лучше выдать деньги, нежели отказать в них, чтобы каждый знал, что государь не отказал своему министру, оказавшему государству большие услуги». Государь сказал: «Вы правы, пусть будет по Вашему, только не подумайте, что Витте скажет вам спасибо, – он вас не любит, но я непременно передам ему, что вы склонили меня исполнить эту просьбу».

Характеристика Коковцева графом Витте, сделанная задолго до написания этих мемуаров, – безукоризненна и по краткости, и по точности. Деятельность Коковцева еще одно подтверждение тому, что революция и «необходимая» для нее ненависть народа, готовятся существующим строем, его властью и ее окружением. Кстати, о тогда уже наступавшей революции – у Коковцева нет почти ни слова, за исключением чисто бытовых переживаний от «вдруг» случившейся катастрофы, когда он уже не был премьером.

Одна, можно сказать, в воспоминаниях Коковцева придворная, истинно «грамофонная» говорильня. Однако в ней-то и заключена ее значимость, ибо трудно придумать что-либо столь мощно характеризующее исходную причину революции – пустую, беспутно-наглую и праздную жизнь двора, его окружения.

Как-то я отметил исключительную силу человеческой страсти, когда действует не разум, а то, что определяется природной сутью человека, его бытием. Когда из-за элементарного завода, обиды, оскорбления человек становится невосприимчив к любым аргументам. Здравый смысл отступает перед упрямством. Компромисс, достигаемый в великих делах, становится не возможным в мелочах.

В книге Нисковских называет Сталина, потрясавшего миром, «одной из самых одиозных личностей». Считает «аморальным бросать на одну чашу достижения страны, а на другую человеческие судьбы» и, вместе с тем, противореча себе, признает, что «история сохранит все, включая и светлые и мрачные ее стороны». Верно, конечно, Когда это известная история делалась не «аморальным» образом? И вообще, в части оценки деяний великих людей следует для объективности не забывать высказывание Гегеля о всемирной истории, совершающейся в более высокой сфере, чем та, к которой приурочена моральность и которая составляет образ мыслей частных лиц. Нельзя к историческим деяниям и к совершающим их лицам предъявлять моральные требования. Против них не должны раздаваться скучные жалобы о личных добродетелях, смирении, любви и сострадательности… Великая личность вынуждена растоптать иной невинный цветок, сокрушить многое на своем пути. Или Энгельса (тоже неглупого человека, если отбросить его непомерную увлеченность марксизмом), писавшего, что любой исторический процесс сопровождается великими бедствиями.

В утверждениях Нисковских усматривается еще и просто тенденциозность. Отмечает он «наличие в стране «эмоционального подъема, способствующего успешному свершению грандиозных планов», но в контексте одного негатива. Индустриальные объекты строились у нас «за счет продажи зерна и продовольствия за рубеж» и создания в стране «искусственного голода»; «развитие промышленности происходило за счет бесплатного труда миллионов каторжан, многие ученые и конструкторы создавали свои шедевры за решеткой «шарашек» и т. д.

А где же, спрашивается, остальные, что «не сидели», и откуда у них энтузиазм и самозабвенное отношение к созидательному труду и, особенно, как раз в те сталинские годы? Ведь развал-то системы начался отнюдь не от того, что было «покончено с крепостным правом на селе», исчезла «дармовая сила» лагерников и некому стало работать. Откуда такая предвзятость у весьма умного мужика, конструктора и даже аналитика по самому характеру своей профессии?

У нас с Виталием одинаковое социальное положение. Мы из преуспевающих крестьян, бывших, как он замечает, не «богатыми и не бедными», но, как мне кажется (по крестьянским меркам), все же больше богатыми, о чем можно судить по приводимым конкретным фактам из жизни его и моих предков. А вот после революции пути наших отцов разошлись.

Его отец, Максим Касьянович, с которым я был хорошо знаком и который мне был очень симпатичен, в 18 году попал в белую армию, через два месяца со своим приятелем из нее бежал обратно в родное Баженово, некоторое время скрывался, а затем вступил в красную армию. Несмотря на свое четырехклассное образование, быстро очаровал молоденькую машинистку Оленьку, окончившую гимназию и прекрасно знавшую французский и немецкий языки, тут же вступил в партию и вскоре был откомандирован в Екатеринбург, где ему предложили перейти на работу в ЧК. Затем Вятка, он уже начальник железнодорожного отдела ГПУ. Снова родной Урал, где он оставляет органы ЧК, но не совсем, поскольку назначается прокурором, и лишь еще через какое-то время переходит на хозяйственную работу.

Возглавляет в Кыштыме трест «Уралграфиткорунд», в 33 году назначается директором графитового комбината в Одесской области, очень быстро переезжает в поселок Ульяновка на крупный сахарный завод, а спустя несколько месяцев назначается директором и поселяется в квартире, бывшего не то владельцем, не то управляющим этого завода, отца известного Пятакова.

Куда делись предшественники на графитовом комбинате и на сахарном заводе, и чем занимался он в органах, Виталий умалчивает, но весьма подробно, с детской непосредственностью бытоописует тех лет жизнь.

Директорский дом, расположенный на территории завода. Большая удобная квартира в доме, где кроме них, занимающих первый этаж, на втором жили семьи главного бухгалтера и главного химика завода. Примыкавший к дому фруктовый сад. Различная домашняя живность. Пионерский лагерь, куда его отвозил в повозке, запряженной парой лошадей, кучер Франц. Частые в доме высокопоставленные гости отца. Повар, который приходил к ним и развертывал «бурную деятельность на кухне перед приездом особо важных персон».

Наступает 37 год. Отца исключают из партии, снимают с работы. И они всей семьей оказываются в родном Баженово.

А вот другая история, не написанная, но многократно рассказанная Борисом Сомовым. Его отец старый большевик активный участник событий, но как и Нисковских, взял в себе жены не простую крестьянку, а поповскую дочь, изумительную женщину. Позднее она стала директором 22-ой школы на Уралмаше, и ее любили чуть не все ученики. Одно время мы с Сомовым, когда его родители были глубокие пенсионеры (опять отмечу – мне очень симпатичные люди) и безвылазно летом жили у себя в учительском саду, бывали у них чуть не каждый воскресный день, и одно время строили даже им новый дом.

Так вот его отца – секретаря райкома партии – где-то в тридцатые годы исключают из партии, семья переезжает в Свердловск и поселяется в одну комнатку. Но относительно быстро Сомов восстанавливается обратно в партии и приобретает даже статус старого большевика. Каким образом?

В бытность его секретарской деятельности он познакомился с молодым парнем комсомольцем, которого Борис называл всегда, не иначе как Ванькой. Этот Иван Шишлин стал протеже отца Сомова, очень быстро пошел в гору по линии НКВД и во времена «ежовщины» оказался в Свердловске. Занимал ответственный пост, жил в трехкомнатной квартире с паркетными полами и с окнами, выходящими на дом Красной армии, который мальчик Боря с любопытством рассматривал в Ваньковский бинокль. Возможно, не без содействия Шишлина Сомова – отца и восстановили в партии. Что же здесь удивительного? Да, как и у Виталия, – человеческая избирательность, но только у Сомова уж вовсе гротесковая. Сталин, при котором пострадал Сомов старший, стал в глазах Бориса не кем иным, как параноиком, а Ванька, сталинский палач, у которого руки были, по словам того же Бориса, «в крови по плечи», – его кумиром.

Почему я так подробно о той их жизни? А потому, что оказался под впечатлением до этого прочитанной книжки, кажется, Рогова, в которой представлена, точно такая же, но только не районного, а союзного масштаба, начальническая жизнь.

Рогов старший тоже становится чекистом с первых послереволюционных лет, переводится в Москву, а в 34 году, видимо, в связи с убийством Кирова, – в Ленинград, а вскоре, естественно, не без личного указания Сталина, возвращается обратно и назначается… комендантом Кремля. В 39 году он кончает жизнь выстрелом из пистолета в кремлевском кабинете.

Рогов младший ничего не пишет о занятиях отца, но с подробностями отмечет барскую жизнь семьи. Восьмикомнатную квартиру в охраняемом полуособняке. Светскую жизнь нигде не работавшей матери, с каждодневным «правом» на два места в любом московском театре. Детские поездки по Москве с личным шофером отца… И так же, но только позже и в другое место, их семья высылается из Москвы.

Главное, в этих повествованиях, как у многих других детей, одинаковое отношение к репрессивной стороне жизни в стране. Будто она началась именно с их семей, а до этого вроде как бы ничего подобного не было, царила справедливость и сплошное благородство, Двойственное восприятие действительности, некая двойная мораль: до – морально, а после – нет. Ни с Ленина и его команды при чьих-то «отцах», а лишь со Сталина и новой когорты других, плохих, «отцов» начались репрессии.

И если бы, то были впечатления одних детей! Нет, и главные «пострадавшие», прямые участники революции, мыслили так же. Они будто вершили праведный суд от имени народа и по революционной необходимости, а вот их судили одни палачи и сволочи.

Марксистская формула о бытие, определяющем сознание, весьма условна. Но, похоже, в части собственно жизни человека, его природной сути, она действует точно. Отсюда не только личностная составляющая восприятия действительности, но и более глубокие причины проявления массовой «аморальности» людей, и отнюдь не по одним интересам отдельных их представителей. Кем бы не являлись, они всегда, в большей или меньшей степени, свои желания подчиняли желаниям «народа». Общество как было, так и остается, по образному выражению прожженного плута, стяжателя и вымогателя Талейрана, разделенным на «стригущих и стриженных». Остается прежней природная устремленность к «роскошно-красивой» жизни власти и отирающихся возле нее всех «стригущих», а отсюда и сохраняется ненависть к ним со стороны «стриженных», таковой обрести не сумевших или по ходу жизни ее лишенных. Конец известен и в нем нет ничего, что бы шло в разрез со здравым смыслом, ибо ненависть здесь является следствием узаконенного государством грабежа.

В продолжение темы о годах сталинских репрессий. Удивительная однобокость почти во всех писаниях. Будто все авторы собрались перед тем и договорились заранее, как свои мемуары «подоходчивее» преподнести читателю. У всех святость всего происходившего, великая вера в коммунистические идеалы, замечательные, преданные революционной справедливости люди до, и полные ничтожества следователи и судьи с «рыбьими глазами», преисполненные злобы и ненависти к своим жертвам после. Своеобразным исключением здесь является мой приятель Сомов (в части его отношения к Шишлину), хотя истоки его взглядов, как и у всех остальных. Откуда такая метаморфоза в человеческом материале?

Передо мной два повествования: «Это не должно повториться» – Газаряна, бывшего ответственного работника НКВД, и «Крутой поворот» – Гинзбург, бывшей зав. отделом культуры областной газеты «Красная Татария», жены члена ЦИК СССР и члена бюро обкома партии. Разные судьбы, но в принципиальной основе – то самое бескомпромиссное подразделение на белое и черное, абсолютное непонимание жизни и психологии людей. Какое-то несусветное завихрение в мозгах, в которых (по образному высказыванию «простой неграмотной бабы рязанской» – свекрови Гинзбург) «Ума палата, а глупости саратовская степь». Куда же было девать одержимых старых большевиков, отлично и массово научившихся сладко по-буржуйски жить, самозабвенно болтать про коммунизм и всеобщее равенство, нахваливать Ленина и проклинать Сталина?

Не успел дочитать, как попадают на глаза еще два повествования. Швед – жены ответственного работника «Уралплана», активного коммуниста, участника 3-го съезда комсомола и 15-го съезда партии Когана. И Жуковской – жены члена коллегии Наркомвнешторга, завотделом внешней торговли в Комиссии партийного контроля. Та же судьба, и один к одному, представления о жизни. Ничего о неправедности собственной и мужей «до» и сплошные, в окружении жен бывших чуть не «святых» секретарей обкомов и прочих больших партийных и советских начальников, повествования о тюремной и лагерной жизни «после». Ни малейшей попытки отобразить истинные причины с ними случившегося – фактически полного морального разложения к 30-м годам партийно-начальнической среды с ее цековскими санаториями и дачами, банкетами, театрами, закрытыми распределителями и т. п.

И, наконец, некоторое исключение. Воспоминания бывшего заместителя Главного военного прокурора Советской армии и Военно-морского флота Викторова. Написаны они, в отличие от предыдущих, с максимально возможной, им подчеркиваемой, объективностью. Но какой?

Объективностью поверхностной, прямо вытекающей из его должностного положения, обязывающего его формально рассматривать подобные факты с позиций «чистой» законности, в рамках, как он говорит, только того, что «он знает, что подтверждается документами» и что надо полагать, вписывается в рамки официальной юриспруденции. Но все это – вне чисто жизненных коллизий, вне элементарнейшей человеческой, как праведной так и неправедной, ненависти, здравого смыла и первоисходных причин, вне того известного, что жизнь и ее устроение неизменны, меняются лишь по обстоятельствам и времени сами люди.

Удивительное повально-однобоко-эгоистическое отражение сталинских репрессий родственниками пострадавших или, причастными к репрессиям другими лицами. Точно так же описывают события не только эпигоны тех, что подверглись «наказанию» – старой гвардии большевиков, а и сегодняшняя, дорвавшаяся до денег и власти, братия. Все имущие дореволюционной России, во главе с царем, преподносятся нам чуть ли не в образе святых. А ведь от того, что это не так и учиняется все зло на земле, ибо агрессия одних к другим никогда не проистекает вне ненависти, инспирированной вчера именно этими другими. Причем почти всеми из пишущих на данную тему опускается то главнейшее, что упомянутая агрессия, есть прямой продукт относительно революционной «беззаконности» большинства по отношению к меньшинству, а ненависть, наоборот, – результат «узаконенной» и весьма длительной эксплуатации меньшинством большинства. И это обстоятельство никак не может быть «втиснуто» в рамки «объективного» рассмотрения чего-либо из событий с позиций формальной законности. Тут может быть принят только Соломонов подход, основанный на здравом смысле, как своде неписаных, законом не установленных, но здоровым большинством общества, повторюсь, принятых норм и правил – этому интуитивному, согласно накопленному в природе опыту, возможно быстрому и с минимальным числом нежелательных возмущений, движению по жизни.

Известная грузинская скрипачка Лиана Исакадзе в одной из телевизионных передач обратила внимание на то, что СССР был выдающейся музыкальной страной, и что тогда были лучше условия для искусства, чем сейчас в России, несмотря на все тех лет запреты и несвободу, в том числе и по отношению лично к ней.

В то время шла какая-то старая картина с покойным Ефремовым в роли директора Танкограда. Показан такой эпизод. Директор разговаривает по телефону со Сталиным.

– До меня дошли слухи, что ваша семья не с Вами. Вам не помочь в ее переезде.

– Спасибо, – товарищ Сталин, – с этим делом можно подождать. У меня к Вам другая просьба. Мне нужно усилить лобовую броню нашего танка.

– Зачем? У нас нет сигнала о ее слабости.

– Да, но у меня есть сведения, что немцы усиленно работают в том направлении, чтобы ее таковой сделать. Вот мне и надо к моменту, когда они этого добьются, поставить перед ними танк с новой, непробиваемой, броней.

– Так в чем проблема?

– Не могу получить согласие Главного конструктора, требуется Ваша помощь.

Пауза. Через минуту директор, повесив трубку, говорит своей секретарше:

– Какое же все-таки счастье, что у нас такой умный руководитель. Знаете, что он мне сейчас сказал? – «Ну что ж, давайте попробуем. Думаю, общими усилиями – Вашими и моими – мы сумеем его уговорить».

Заметьте: не я прикажу, не я помогу, и не просто совместными усилиями, а «Вашими и моими». Это как раз из того, что подчеркивалось многими: умение Сталина уговорить, упросить и почти всегда облечь желаемое в оригинальную форму, иногда грубую, жесткую, порой угрожающую, но всегда почти эффектную для надлежащего воздействия на человека.

По словам Молотова умный Черчилль предложил однажды установить авиабазу для охраны Мурманска, мотивируя тем, что нам трудно. Сталин ему в ответ: «Да, нам трудно, так давайте вы эти свои войска отправьте на фронт, а мы уж сами будем охранять нашу базу».

Главный маршал авиации А. Голованов рассказывал, как на обеде Сталина с Черчиллем он переживал, как бы этот известный выпивоха не споил Сталина. Когда Черчилля на руках вынесли из-за стола, Сталин подошел к Голованову и спросил: «Что ты на меня так смотрел? Не бойся, России я не пропью, а он у меня завтра будет вертеться, как карась на сковородке!».

Из речи английского премьера Черчилля в палате общин по случаю 80-летия со дня рождения Сталина, приведенной в Британской энциклопедии.

«Большим счастьем было для России, что в годы тяжелейших испытаний страну возглавлял гений и непоколебимый полководец Сталин. Он был выдающейся личностью, импонирующей нашему изменчивому и жестокому времени того периода, в котором проходила вся его жизнь.

Сталин производил на нас сильнейшее впечатление. Он был необычайно сложной личностью. Человеком исключительной энергии и несгибаемой силы воли, резким, жестоким, беспощадным в беседе, которому даже я, воспитанный в Британском парламенте, не мог ничего противопоставить. Обладал большим чувством юмора и сарказма, глубокой, лишенной всякой паники, логически осмысленной мудростью, способностью точно воспринимать мысли, находить в трудные моменты пути выхода из безвыходного положения, быть одинаково сдержанным и не поддающимся никаким иллюзиям, как в критические моменты, так и в моменты торжества.

Все это было настолько велико в Сталине, что он казался неповторимым среди руководителей всех времен и народов, не имевшим равных в мире диктатором. Он принял Россию с сохой и оставил ее с атомным вооружением, создал и подчинил себе огромную империю. История, народ таких людей не забывают».

Может это чисто черчиллевская, ради косвенного возвышения своей собственной личности, – сверхпревосходная степень данного повествования. Но все равно, – впечатляющая в устах бывшего главного врага, да к тому же спустя много лет, в обстановке, когда не было уже никаких на то побудительных причин.

«Сталин к изумлению тех, кто знал его безапелляционную манеру вести Политбюро или заседания военной ставки, – очень естественно адаптировался к обстановке острой полемики на международной конференции. В компании двух таких прожженных политиков, как Черчилль и Рузвельт, Сталин произвел впечатление своим знанием дела, восхитительной памятью, полемическим искусством и быстротой переключения с «грубости» на обаяние. Ялта для Сталина была апогеем личной карьеры, но эмоции исторического момента и будущая политика существовали в его мозгу отдельно».

Данные характеристики подтверждаются сборником документов по тегеранской, ялтинской и потсдамской конференциям, в котором приведены подробные записи выступлений глав делегаций. Сталин в полемическом соревновании действительно выглядел выше своих оппонентов Рузвельта и Черчилля, а затем Трумэна и Эттли. Естественно, они не могли не отдать должное уму, изобретательности, хватке и настойчивости своего соперника.

В. Прибытков, будучи помощником Черненко, был привлечен к работе по разбору архива Микояна, и написал о том в книге «Аппарат». Книге пустой, с неверно расставленными акцентами, но с многими фактами из жизни двора.

«О гениальности Бухарина слышать приходилось не раз, а вот читать что-нибудь из его работ не довелось по причине их тогдашней запрещенности. А тут уткнулся в ворох пожелтевших от времени газет. Беру одну со статьей Бухарина, читаю – чувствую разочарование… Поверхностные суждения, не слишком глубокий анализ, скоропалительные выводы. Беру следующую – что-то об антирелигиозной пропаганде… Сплошная литературщина! Больше читать Бухарина не стал. Журналист он, видимо, был не плохой, а политик аховый. В общем, я разочаровался.

Но появились другие находки – куда интереснее!.. Никому не известные письма Сталина Микояну… Приведу одно из них. Оно того стоит не только из-за уникального содержания, но и по другой причине…– абсолютной грамотности письма, где уж точно не было никакой редакторской правки, а запятые стояли на своих местах!».

Оставим «уникальность» письма и наличие в нем всех запятых Прибыткову, а вот содержание, как этого, так и других помещенных им фотокопий писем Сталина, действительно говорит о неординарности автора, его прагматичности и хозяйственной хватке. Особо в сравнении с пустыми писаниями Бухарина.

Соломон (Исецкий). «Известно, что Сталин лично в денежном отношении честный человек. Сталин, мало интересовавшийся этим делом (работой Рабоче-крестьянской инспекции) всецело ушел в военное дело. Он все время находился при Троцком, не бог весть каком храбром «фельдмаршале», которого он, человек храбрый и мужественный заменял и толкал, предоставляя ему все лавры главнокомандующего. Не зная лично Сталина и имея о нем представление лишь по отзывам людей, заслуживающих доверия, как о человеке честном и не корыстолюбивым, я не имел основания бояться, что он способен будет покрывать Гуковского, что он и доказал.

Михалков. «Когда меня спрашивают: с кем из великих людей вам было интереснее всего? Я говорю – со Сталиным. Он был во всём мощный человек. У него мощный ум. Пусть жестокий человек, но не избирательно. Он был жестоким к самому себе, к детям своим, к своим друзьям. Время было такое. Сила Сталина была как бы внутренняя сила. Великая всё же личность – Сталин. Так думали и многие великие конструкторы, полководцы, ученые. Конечно, злой гений. Еще из великих политиков ХХ века я бы назвал Де Голля и Черчилля. Хотя Черчилль нас не любил, но он уважал нас. Уважал Сталина. Черчилль великий человек».

Академик Литвинов. «Сталин знал всех конструкторов и считал это своей прямой обязанностью».

Делягин. «По поводу фразы Вольтера «все идет к лучшему в этом лучшем из миров» отвечу известной шуткой: «Оптимист полагает, что мы живем в лучшем из возможных миров, а пессимист опасается, что так оно и есть». Никто не даст нам гарантий, что все, в конце концов, будет хорошо. Но и делать из происходящего непрерывную трагедию тоже не стоит. Любой шаг открывает новые возможности и создает новые проблемы – даже если это безусловный шаг назад, как совершаемый нами сегодня шаг к заведомо и неэффективной, и несправедливой однопартийной политической системе, гармонично объединяющей пороки СССР и «коррупционной демократии».

Закрывать на это глаза – значит сознательно делать себя слепым, что недостойно ни отдельного человека, ни, тем более, общества в целом. Особенно опасно такое поведение в моменты выбора, на исторической развилке. У нас сейчас именно такой момент. Он продлится недолго: может быть, даже меньше года, максимум – до новых президентских выборов. Если всеобщее требование социальной справедливости не будет удовлетворено действующей политической структурой – а в нее входят не только Президент, Правительство и Дума, если при этом не будет обеспечен необходимый уровень социальной эффективности, Россия может очень быстро утратить всякое актуальное значение, как его в 1991 году утратил Советский Союз под руководством Горбачева. Это не алармизм, а вполне реальная перспектива. Лично для меня она неприемлема, и я всеми доступными мне средствами буду ей противостоять. Хотя по этому поводу у каких-нибудь чеченских сепаратистов, кремлевских политтехнологов или либеральных фундаменталистов может быть прямо противоположное – и, надо сказать, подтвержденное историей наших последних 15 лет – мнение.

Я связываю будущее России с восстановлением баланса идей социальной справедливости и эффективности, реализуемые в отрыве друг от друга, они разрушают государство и общество, уничтожают перспективы их развития и развития каждого человека в отдельности. Реализуемые же в комплексе, они обеспечивают возрождение и модернизацию даже обществ, размолотых в историческую пыль.

Если говорить серьезно, то надо признать, что эксперимент 90-х годов окончен, рыночное чудо у нас произошло несколько иное, чем было обещано, и вопрос: – «За что боролись?» – стоит, что называется, в полный рост. Ведь не за то, чтобы Роман Абрамович продал «Сибнефть» Михаилу Ходорковскому и купил себе «Челси», правда? И не за то, чтобы у студентки МГИМО Ксюши Собчак крали из ее девичьей квартирки драгоценностей на 300 тысяч долларов…

Сталин, создавая общество социальной справедливости, добился высокой эффективности советской экономической модели. Я его не восхваляю и не оправдываю его методы, хотя по контрасту с нынешними руководителями, – это становится все более модным. То, что именно созданная Сталиным система породила Горбачева и более поздних правителей, является подлинным приговором истории, как Сталину, так и его методам. Однако в среднесрочном плане результат был нагляден».

Исключительно верная, на сей раз, оценка Сталина. Не заимствовал ли Дягилев ее у меня из какого-либо интернетовского сайта? Но, если заимствовал, то все же не совсем. Ибо его заявление о наступившим якобы «моменте выбора, на исторической развилке» – явно преждевременно. И соотношение между противоборствующими силами пока не в пользу ратующих за социальную справедливость, и мера их возмущенности еще относительно мала, нет и должного понимания большинством действительных причин с нами происшедшего. Такой «момент» наступит тогда, когда общество на спирали российской истории сделает, как и положено, свой полный, или близкий к нему, оборот.

Громыко. «Где бы не доводилось Сталина видеть, прежде всего, обращало на себя внимание, что он человек мысли. Никогда не замечал, чтобы сказанное им не выражало определенного отношения к обсуждаемому вопросу. Ничего не выражающих заявлений он не любил. Тяготился многословием. В то же время мог терпимо относиться к людям, испытывавшим трудности в четком формулировании своей мысли.

Имел обыкновение в полемике смотреть на своего собеседника пристально, не отводя глаз, и надо сказать, шипы этого взгляда пронизывали.

Речам Сталина была присуща своеобразная манера. Он брал точностью в формулировании мыслей и, главное, нестандартностью.

В движениях всегда проявлял неторопливость, никогда не спешил, не прибавлял шаг. На совещаниях быстро не говорил и никого не торопил. Казалось, само время прекращает бег, пока этот человек занят делом.

Никогда не носил с собой никаких папок и бумаг. Так появлялся на любых совещаниях, так приходил и на международные встречи. Если было нужно, советовался и потом высказывал свое мнение.

Сталин вызывает и будет вызывать разные суждения, в том числе противоречивые. Человек большого масштаба, он, несомненно, явление в истории. С одной стороны, человек сильного интеллекта, железной воли и непреклонной решимости. С другой, человек жестокий, не считающий количества жертв, творивший чудовищный произвол».

Симонов. «Сталин мало говорил, много делал, много встречался с людьми по делам, редко давал интервью, редко выступал и достиг того, что каждое его слово взвешивалось и ценилось не только у нас, но и во всем мире. Говорил ясно, просто: мысли в головы вдалбливал прочно, в нашем представлении, никогда не обещал того, что не делал. (Сравните с Лениным, или с более поздними, Хрущевым, Горбачевым, Ельциным, Путиным).

Наивно пробовать думать за такого человека, как Сталин, представлять ход его мыслей – это домыслы, ни на чем ином, кроме интуитивной уверенности не основаны.