Плата за рай

– Ты уж прости, я не… – не закончила она.

– Нет-нет, это ты меня прости! Я во всем виновата, не стоило поднимать эту тему. Знаю – много лет прошло, да вот только любовь к детям не имеет срока давности. И тебе всегда будет больно, несмотря на то, с каким ты достоинством держишься.

– Ты права… а ведь какой борщ у тебя вкусный! – снова заплакав от услышанного, уже прямо, чтобы не казаться жалкой, попыталась сменить тему Алина Сарыгаевна.

– Ну, успокойся, хватит, я тебе говорю, а то я сейчас тоже снова заплачу… Лучше вот что: ты почаще к нам приходи. Коли меня не будет, Лерка, знаешь, какие мясные пироги готовит? Да и не только пироги, сладости разные.

– Да, я слышала про ее вкусности, уж никак легенды про них пошли, – вытерев слезы и улыбнувшись, сказала Алина Сарыгаевна. – Да и не только про вкусности, – подмигнула она Екатерине Сергеевне.

– Ты это про что?

– Ну, если хочешь, притворяйся, а я все равно никому бы твой секрет не рассказала, – снова подмигнула Алина Сарыгаевна.

– Я не понимаю, про что ты говоришь, расскажи уже скорей, – в искреннем недоумении вопрошала Екатерина Сергеевна.

– А джигит ее видный парень, ну прям очень. Высокий, плечистый, рыжие волосы, а сам светлый, как принц из сказок! – улыбалась Алина Сарыгаевна, довольная своими, как она думала, тонкими комплиментами.

– Вот, Сарыгаевна, пришла бы тогда на праздник сватовства и не гадала бы сейчас, какой он из себя! Ах, эти слухи, слухи, что же они делают с действительностью? Вот как будто платят людям за то, что они распускают их. А, впрочем, так и есть, он плечист, высок, да вот только он совсем не принц – он сын чабана, волосы у него черные, как смола, и сам он смугл, почти как арап, – и Екатерина Сергеевна от всей души рассмеялась сказанной ею же шутке. – Ну, представила?..

– Да брось ты, Катюша, все до последнего правду кроешь! Ну, воля твоя. Знаю, что без надобности не обидишь. На праздник, сама знаешь, по какой причине не пришла – болела. А жениха все равно своими глазами видела, сегодня на «автовокзале» до твоего приглашения сидела на скамейке и видела, как он увозит ее. Знаю, древняя традиция у них такая – невесту красть. Не первый день здесь живу. А ведь молодцы, берегут традиции! А мы свои традиции почти утратили, оттого что стесняемся их, не ценим, не бережем, не дорожим… А ведь в них наше наследие заключено! Да и самих нас вон как раскидало.

– Аха-ха, Сарыгаевна как скажешь тоже! – смеялась Екатерина Сергеевна. – Есть такая у них традиция – да вот только заранее договорено было, что с рук заберут невесту. Кстати, этим летом, но позже, в конце. А ты сегодня видела ее поездку на картошку, она ведь окончила школу в этом году, и класс ее едет на природу. Она накануне, при мне, спрашивала дозволения у Афанасия, – продолжая временами посмеиваться, рассказывала Екатерина Сергеевна.

– Так ведь Леронька за руки держалась с этим джигитом, который вместе с ней в автобус сел, вот я и подумала, что любовь, – тоже улыбнулась Алина Сарыгаевна и с задумчивым видом продолжала: – К тому же из тех, кто садился в автобус, их только двое было молодых, остальные взрослые. Что же они, только вдвоем на природу поехали из класса? Да и маршрут автобуса знаю, там пятьдесят километров по грязи, и нет там никакой природы.

– Да сейчас такое время, сколько не бейся, все равно не уследишь за нравами молодежи. Вот мы с тобой вверх поехали бы, повыше, где трава, чисто и свежо, где душа и мозги отдыхают, а им, может, грязь, пыль и выхлопные газы подавай. Другие они, быть может, в том наша вина? А может, мир виноват? Его уклад жизни, который все быстрее становится, его машины, техника эта, прогресс… Меняются взгляды, интересы, развлечения. Эх, скучаю по старым временам, а к новым не могу никак привыкнуть. Да и привыкнешь только – опять что-то меняется, вот и привыкай снова и снова, и не видно конца этим изменениям! И время не на нашей стороне, его ни остановить, ни воротить и ни ускорить… Вот вроде вчера только родила, а уже замуж, в другой дом уходит, представляешь? Так и не успела ничему толком ее научить, ну ничего, муж научит, а не он, так жизнь научит!

– Ты не переживай, Сергеевна, время все перетрет; научится, привыкнет, куда денется? Там глядишь, опытной станет и сама сориентируется, как дальше жить, чему быть, а чему не быть… Главное, чтобы у Бога в милости была! А в немилость попадет – так он на награды добрым людям скуп. Хоть меня взять, всю жизнь праведно жила, даже мыслей не было постыдных, веру свою до последнего как зеницу ока хранила. А он что? В награду горем наградил, дай, думает, посмотрю, насколько вера ее сильна. Да вот только перешел черту, и чашу пустую разом переполнил… Столько лет прошло, с ним давно распрощалась, а наказание его – надежда, в груди моей все гнездится, и ничего не могу с этим поделать. А ведь надежда – эта эмоция, которая спасает по всему миру столько людей, помогает им не сдаваться в ситуациях, когда кажется, что все уже потеряно! Надежда, оправдывающая ожидание, явилась для меня проклятием, которое убивает изнутри. За что он так со мной? Зачем надежду вселил в меня, когда я больше всего на свете жажду сдаться, избавиться от нестерпимой боли?! Как он не поймет, что я давно молю о пощаде? За что шлет он на меня столь невыносимое испытание?.. Чем же я заслужила такую судьбу: одинокое сумасшествие, лишенное счастья увидеть внуков?.. – Алина Сарыгаевна едва сдерживала слезы. Временами голос ее обрывался. Она бы определенно не расчувствовалась так, если бы речь не зашла о внуках, которых она видела в своих снах, но которых еще не было наяву…

Екатерина Сергеевна была растрогана до чрезвычайности. В ней взыграло чувство жалости, и глаза увлажнились. Она бросилась к Алине Сарыгаевне, крепко прижала ту к себе и, не переставая целовать, попыталась успокоить.

– Ну-ну!.. Ах, бедняжка… Ох, уж эта проклятая жизнь! За что он так жесток с нами? Ах, Алинка, бедняжка моя… Держись, моя дорогая!..

Спустя минут пять и не без усилия с каждой стороны наступило тяжелое и неловкое молчание. Нужно отметить, что Алина Сарыгаевна, несмотря на горе и все сопутствующие ему пятилетние переживания, которые и стали причиной сегодняшней несдержанности, все же, как это обычно бывает чуть погодя, вскоре устыдилась своего поведения и даже возненавидела себя за проявленную минутную слабость.

– Ты уж прости свою малодушную подругу!.. – извинилась она, искренне веруя, что обед испорчен окончательно и бесповоротно.

– Не смей, не смей так говорить! Я тебе запрещаю, слышишь? О каком малодушии ты говоришь? Не дай Боже кому столкнуться с таким горем, никто не выдержит! Случись со мной такое, я бы померла на месте немедля… Или потеряла бы рассудок, когда ничто уже не волнует… Ах, за что так случилось? И ведь именно с тобой – с самой набожной, самой доброй и самой не заслужившей этого горя! Кругом ведь негодяи, воры, убийцы, преступники, обманщики, и заслуживших горе более, чем ты, полным-полно!.. Ах, ну за что так случилось? За что такая несправедливость?!

Екатерина Сергеевна, заметив, что слова ее действуют не совсем в нужном русле, заставляя Алину Сарыгаевну еще более предаваться травмирующему душу настроению, попыталась сменить тему.

– Ну, хватит, Алинка, довольно погрустили! Не будем более сегодня. Давай лучше чай пить с сайками, а? Сейчас принесу. – Екатерина Сергеевна быстро удалилась в другую комнату, где лежали булочки, и уже оттуда крикнула: – Сайки, знаешь какие? Прелесть! Свежей выпечки! Антошка с Гришкой с утра за ними бегали – так только к обеду вернулись, очередь, говорят, была чуть не тридцать человек. Ты смотри-ка, до сих пор тепло сохранили! Так, сейчас в булочницу сложим – и на стол…

Алина Сарыгаевна не понаслышке знала про сайки, которые ей приносил по ее просьбе сосед Максим Погарович. Он-то и рассказывал, что идет за этими сайками очень рано, поскольку определенное время отведено на продажу: всего несколько часов, а затем – машина с продавцами уезжает далее, в другие села, и ни за какие деньги не остановишь. «Работники – молодцы, для них честь и долг перед обществом дороже. Если все такие будут, как эти ребята, страна с колен поднимется!» – говаривал Максим Погарович, оставляя на столе Алины Сарыгаевны горячие хлебобулочные изделия.

Эти булочки готовились по новому рецепту в небольшой пекарне соседнего села. Раскрыл секрет и поделился им молодой человек, работавший там же. Он, в свою очередь, узнал рецепт приготовления этих самых саек от своих товарищей в Москве. Благодаря этому рецепту, сайки получались необычайно пышными и вкусными. Они быстро стали востребованными, и булочники обрели невероятный успех.

Несмотря на любовь Алины Сарыгаевны к сайкам, она все же сочла нужным соблюсти этикет, требуемый приличиями:

– Кать, не надобно, не утруждайся… Я ведь все равно уходить собиралась. – Она прислушалась, но ответа от Екатерины Сергеевны из другой комнаты не дождалась.

– Ка-а-ать? Слышишь? Не надо, говорю, я борщом наелась досыта! Да и пора мне уж… Засиделась… Слышишь, Кать?!

Но ответа снова не последовало, несмотря на то, что во второй раз Алина Сарыгаевна почти кричала. Зато спустя минуту послышался громкий звон разбившейся посуды.

– Ка-а-ть?! Все хорошо?! – Алина Сарыгаевна начала волноваться, все еще дожидаясь реакции. Но поскольку ответом явилась тишина, гостья, заподозрив неладное, встала и прошла в комнату, в которой находилась Екатерина Сергеевна. У открытой стеклянной двери шкафа для посуды она увидела Екатерину Сергеевну, стоявшую к ней спиной и закрывшую лицо руками. На полу лежали осколки разбитой утвари, а рядом – смятый листок бумаги.

Дальнейшие события развивались стремительно. Алина Сарыгаевна прочла письмо Валерии. Несмотря на последующий ужас, она все же принялась успокаивать глубоко потрясенную Екатерину Сергеевну. Имея собственный горький опыт расследований, Алина Сарыгаевна точно знала, как действовать. Она велела братьям-близнецам Антону и Григорию, возившимся с самоваром во дворе, незамедлительно запрячь лошадей и по мере готовности брички отправилась на «автовокзал» расспросить свидетелей и добыть любую информацию о случившемся. При этом наказала Григорию не отходить ни на шаг от матери и ничего у нее не спрашивать. Антон же отправился вместе с Алиной Сарыгаевной. Это был первый раз в жизни братьев, когда их разделили на столь долгое время.

Екатерина Сергеевна осталась дома одна, не считая забившегося в угол и до смерти напуганного Григория. Ее обуревали горькие думы, на ум приходили всевозможные варианты исхода произошедшего. Она сидела на краю дивана, подогнув ноги, со сложенными руками и опущенной головой. Измученным взглядом она уставилась на ковер и силилась понять: как она позволила всему случиться? Почему она как мать не сумела уследить за настроениями своей дочери? Ее потрясенное сознание отказывалось верить в случившееся. Ей казалось, что все это сон. Непоколебимая родительская надежда нашептывала сердцу, что ее Леру еще можно отыскать и вернуть. Екатерина Сергеевна верила, что уехавшей на ее поиски Алине Сарыгаевне это непременно удастся. Ненароком она вспомнила слова Алины Сарыгаевны про Бога и его награды и спрашивала себя: за что же он так поступает с ней? В своем сознании несчастная мать тысячи раз задавала эти вопросы собственными устами, но по необъяснимой причине каждый раз ей слышался голос Алины Сарыгаевны. Екатерина Сергеевна вспомнила, какие жизненные тяготы сопутствовали ее жизни последние пять лет. Только сейчас она стала понимать степень горя, изменившее Алину Сарыгаевну, ее жизнь, ее взгляды, отношение к миру… Поняла все ее слова про проклятье, про то, что она умирает внутри… Екатерина Сергеевна невольно стала представлять себя на ее месте. И почувствовала страх за свою дочь, за здоровье мужа, за себя. Ощутила щемящую боль внутри себя, и интуиция ей подсказывала, что теперь ей предстоит жить с этой болью до конца своих дней…

Вдруг она, будто ужаленная, вскочила с дивана и начала плакать навзрыд. Всё в ней бунтовало, не соглашалось с приговором пожизненной печали, который вот-вот должен был быть приведен в исполнение. Она кричала, размахивала руками как полоумная, била по столу руками и вырывалась из объятий Григория, словно пойманный зверь.

До того Григорий молча сидел рядом. В ту минуту он больше всего на свете желал получить ответы на интересующие его вопросы, но, учитывая возбужденное состояние Алины Сарыгаевны, накричавшей на него, предпочел до поры до времени воздержаться от расспросов.

Немного погодя Григорий пересел на пол напротив матери и пристально в нее вглядывался. Та молчала. Увидев ее пустые стеклянные глаза и погасший взгляд, у него по спине поползли мурашки. Он никогда еще не видел мать в таком состоянии, ему было очень не по себе. Григорий невероятно волновался, испугавшись за ее здоровье. Через некоторое время он понял, что вопросы, которые ему так хочется задать, действительно могут навредить. Ему ничего не оставалось, как только молча сидеть, подавляя свое любопытство. А когда Екатерина Сергеевна принялась бить руками по столу, Григорий, вскочив, вовсе остолбенел. Он потерялся, впрочем, на мгновение и далее действовал уже инстинктивно, пытаясь заключить мать в объятия, чтобы предотвратить опасность. При этом Григорий не замечал, что сам рыдает, даже более, чем мать, горькими детскими слезами. Он успокаивал мать и одновременно пробовал укротить ее силу (как нередко бывает у потерявших рассудок людей, у Екатерины Сергеевны наблюдался огромный прилив энергии). Временами Григорий, тяжело дыша, кричал: «Мама!», «Мамочка, ну перестань! Хватит! Это я, Григорий!», «Не надо, мама! Мама!!!». Так он изо всех сил, более двух часов, сражался с периодическими приступами, которые, начинались внезапно и непредсказуемо. После последнего припадка, она, обессилив, упала и придавила всем своим телом Григория. Тот попробовал подхватить ее, но под непомерной для ребенка тяжестью свалился вместе с матерью на пол. Издал отчаянный крик: «Мама! Что с тобой?! А-а-а!.. Очнись же!». Он решительно не понимал, что произошло, из-за чего мать так себя вела и из-за чего потеряла сознание. Екатерина Сергеевна лежала на полу с открытыми глазами, а Григорий, сокрушаясь, рыдал над ней, не зная, что в таких случаях делать.

Вдруг в его голове промелькнула мысль о докторе, которого они с Антоном часто привозили по наказанию матери для отца, и Григорий в беспамятстве, не переставая плакать, выбежал из дому. К слову, доктор этот проживал на окраине села, и дорога к нему на бричке занимала более получасу, и почти всегда его приходилось столько же ждать – поскольку он нередко выезжал к больным, на место. Вполне вероятно, что Григорий не застал бы его дома, но об этом он в силу перенесенных потрясений не подумал.

Спустя некоторое время Екатерина Сергеевна пришла в себя. Оглянувшись, она не могла вспомнить, что произошло с того момента, когда она сидела на диване. На ее зов Григорий никто не ответил, и она решила, что он убежал к соседям за помощью. В ожидании соседей Екатерина Сергеевна тяжело поднялась на ноги, подошла к зеркалу и начала приводить себя в порядок. Ей хотелось утаить правду и сказать, что просто стало дурно. Затем она продолжила ждать на диване, изо всех сил пытаясь отогнать мрачные мысли, которые так и лезли в голову. Ее сопротивление негативу можно было сравнить с оградой из железных прутьев – при том, что тяжкие думы текли сквозь нее, словно вода, и угрожали полностью поглотить.

Ожидание затянулось более чем на полчаса. В этой битве время оказалось не на стороне Екатерины Сергеевны, и она постоянно пребывала в себе. В результате она совсем запамятовала про предполагаемый визит соседей. Она до сих пор не оставляла надежды, что случилось всего лишь недоразумение. Ей казалось, что произошла какая-то ошибка, что это всего лишь шутка ее дочери. Екатерина Сергеевна стала уверять себя в том, что она – мать, и что она хорошо знает свое дитя. Она убеждала себя, что Лера не могла поступить так с родителями, и в письме это явно можно угадать. «Письмо! Письмо!» – вскричала она вдруг, как когда-то Архимед прокричал слово «эврика». Быстро встав, побежала в гостиную комнату. На столе, рядом с кастрюлей остывшего борща Екатерина Сергеевна обнаружила оставленное Алиной Сарыгаевной послание дочери. Она взяла его и перечитала. Дойдя до кухни, села напротив окна, чтобы наблюдать за воротами в случае если ее предположение насчет соседей подтвердится. Вновь непроизвольно всхлипнула, прикрыв лицо руками, в которых все еще было письмо. Минут через десять ей не без усилий удалось успокоиться, но, впрочем, ненадолго. После небольшого затишья она снова находилась в рыдании и снова находила покой. Припадки сопровождались воспоминаниями о дочери, ее детстве, первых шагах, сказанных словах, ее рвении в хозяйстве, самоотверженной помощи всем членам семьи, ее понимании и любви к родным. Екатерина Сергеевна думала об этом маленьком существе, которое, зародившись в ее утробе и находясь так близко к сердцу, в конце концов предало ее. Думала о том, что же ждет ее кровинушку в жестоком и несправедливом мире.

В конце концов Екатерина Сергеевна занялась самоосуждением. Она стала винить себя за то, что, как оказалось, плохо знала свою дочь. Не вела разъяснительных бесед с нею на жизненные темы, чтобы дочь могла разобраться, как все устроено и что, как и когда можно в этой жизни делать, а чего нельзя. Екатерина Сергеевна воочию увидела недостаток внимания к детям и времени, уделенного их воспитанию. «И все из-за тебя, работа! Сколько ты отняла у меня, а тебе все мало?! Теперь жизнь тебе моя понадобилась? На! Забирай!!! Чего же ты ждешь?! Сволочь! – мысленно восклицала она. – Будь ты проклята! Это ты во всем виновата! Ненавижу!!! Ненавижу тебя!!!» Екатерина Сергеевна возненавидела и себя за слабость, за близорукость, за то, что смотрела и не углядела. Она обвиняла себя буквально во всем. Посчитала, что именно работа стала семенем того древа, о которое разбился автомобиль ее жизни.

Находясь в таком настроении, она, естественно, не заметила ни сигнальных звуков супружеского трактора, ни того, как в дом вошел Афанасий Кириллович.

XV

Григорий, бедный мальчик, потрясенный до глубины души, добежав до дома, где жил доктор, весь в поту, задыхаясь, стал бить что есть мочи в ворота. Стучался, не жалея рук и ног, на что супруга доктора, привыкшая к подобным чрезвычайным ситуациям, ответила, что доктор на выезде у больного. Узнав адрес, который был знаком Григорию – он находился в двух километрах, – не щадя ног своих, посланник побежал дальше за помощью. Прошло уже более часа, а он все еще не добрался до врача. Возможность случая, когда бы доктор возвращался от больного по другому пути, нежели тем, по которому бежал Григорий, и вовсе не пришла в голову мальчику. А между тем вероятность такого исхода была велика… Состояние, в каком он оставил свою мать, обязывало его во чтобы то ни стало, пусть для этого нужно пожертвовать жизнью, как можно скорее найти доктора. И вот еще через полчаса, по случайному стечению обстоятельств, произошла долгожданная встреча, и вскоре оба уже ехали в бричке. Григорий, задыхаясь от волнения, рассказывал о случившемся и приговаривал: «Скорей, доктор, скорей!»

Вдалеке, когда последний поворот вывел их на улицу, на которой располагался дом Богдановых, они увидели трактор. «Трактор! Доктор, это трактор отца!! Он уже дома!!!» – рычал Григорий. Видя чрезвычайное возбуждение бедного мальчика, доктор повиновался беспрекословно. (Позже он на основании своих наблюдений абсолютно верно диагностирует у Григория психическое расстройство и депрессивное состояние, для лечения которых выпишет кучу и тяжело действующих психотропных, и более легких успокоительных препаратов. Эти лекарства Григорию будет суждено периодически принимать в течение всей своей жизни. К слову, возможно, именно эти пережитые минуты станут причиной ранней смерти Григория, который уйдет из жизни на восемнадцать лет раньше, чем его брат-близнец Антон).

Трактор правой стороной стоял к западу, а Афанасий Кириллович лежал с восточной стороны, именно поэтому спрыгнувший с брички Григорий, впопыхах вбежавший в ворота, не заметил отца. Доктор же, наскоро подвязав поводья к бричке, слезая, заметил ногу Афанасия Кирилловича. Обойдя трактор, увидел лежавшего на земле однорукого мужчину и сразу же признал в нем своего пациента, к которому не раз приезжал для лечения сердца. Специалист понял сразу: инфаркт. Убедился, что его подопечный жив и начал было искать машину для срочной перевозки больного в больницу – и тут подоспела Алина Сарыгаевна вместе с Антоном. В это же время рядом оказался и Григорий, заставший дома мать без сознания и опять выскочивший на улицу. Увиденное потрясло Григория до глубины души. Бедный мальчик совсем обессилел; он стоял безмолвно, силясь понять: а при чем тут отец? И почему он в таком же состоянии, как и мать?.. Весь его мир рушился, и все попытки остановить это землетрясение и спасти близких ни к чему не приводили. Но долго простоять мальчику не дали. Антона и Григория отправили к соседям за машиной. Алина Сарыгаевна, увидев ружье, стала справляться у доктора о произошедшем. Затем, пока тот оказывал первую помощь, массируя сердце и проводя другие необходимые действия при инфаркте, она прошла в дом и увидала Екатерину Сергеевну, без сознания лежавшую на полу кухни. Алина Сарыгаевна быстро села подле и, стараясь аккуратно положить голову подруги к себе на колени, в негодовании воскликнула: «Да что же творится?! Что за день такой сегодня?!» Устроив Екатерину Сергеевну, дотянулась до стакана на столе, смочила руку и принялась обтирать лицо подруги. Екатерина Сергеевна не сразу, но пришла в себя. Она кое-как зашевелилась, хотя и не до конца понимала, что ей говорят. Доктор, забежавший на несколько минут, наскоро ее осмотрел, выписал успокоительное и велел Алине Сарыгаевне ни в коем случае не рассказывать, что случилось с супругом. Затем отправился в город на соседской машине, сопровождая Афанасия Кирилловича.

Сосед, хороший друг семьи, услышав испуганных детей, кричавших наперебой о случившемся, несмотря на незаконченный ужин, незамедлительно помог с транспортировкой больного. Более того, он оплатил и расходы, связанные с больницей и лекарства, необходимые для дальнейшего лечения. В свою очередь, доктору, воспользовавшемуся своими связями в городе, удалось устроить Афанасия Кирилловича в хорошую клинику, где почти никогда не бывало свободных мест…

Общими усилиями Афанасия Кирилловича удалось вернуть домой уже через пару недель. Алина Сарыгаевна все это время жила в доме Богдановых, забыв про свое горе и успокаивая то детишек, то подругу. Несмотря на ее старания, ей так и не удалось выяснить решительно ничего о Валерии и ее суженом. Водитель, который их увез, вернулся в село только через месяц и практически не мог вспомнить своих пассажиров, тем более место их высадки, объясняя это тем, что за месяц проехал тысячи километров, а пассажиров видел сотни человек.

После полугода тяжелой жизни, испытаний и невзгод дела в семье Богдановых потихоньку пошли в сторону улучшения. Афанасий Кириллович стал пить больше лекарств, чем до удара, и вернулся на работу. Ему было нелегко из-за удрученного состояния жены, из которого та, несмотря на заботу, не выходила. Екатерина Сергеевна уже так никогда и не смогла работать. Одна мысль о работе вызывала в ней приступы хандры, и Афанасий Кириллович, предупреждая их возникновение, навсегда оставил эту тему, заключив, что она мешает счастью жены и вредит ее здоровью. Несмотря ни на что, Екатерина Сергеевна стала невероятно молчаливой и одновременно – всегда печальной. Она замкнулась в себе, не открываясь даже супругу, хотя и не хотела специально никого огорчать. Для Афанасия Кирилловича это стало невыносимо. И в один злополучный день, который не задался у него еще с утра, он затеял серьезный разговор с Екатериной Сергеевной. Начав осторожно, исподволь, он и сам не заметил, как потерял самообладание.

«Катюша, ты так часто молчишь. Разумеется, я понимаю, отчего… Я и сам в таком же положении. Я испытываю те же эмоции, переживаю так же сильно, как и ты. Нахожусь в таком же состоянии, что и ты, но я не сдаюсь, я стараюсь ради тебя, ради Антошки и Гришки, ради нас. Как же ты не понимаешь, Катюша? Ведь нам не хватает тебя… Мне не хватает… твоей нежности, объятий… твоего смеха, улыбок, песен. Ах, песни, помнишь, как ты пела летом на картошке? Залезла по пояс в реку, начала петь – так даже люди замерли в восхищении, ну, а про себя и вовсе молчу. Между прочим, тогда я и влюбился в тебя… Твое молчание отзывается в ушах моих колокольным звоном! Я изнемогаю. Прошу тебя, перестань, возьми себя в руки! Надо жить дальше! Говоришь, не можешь дальше жить? Да ты хоть попытайся, не ради меня, так ради детей. Ведь ты сама говорила, недавно только, что это ты виновата в бегстве дочери, хоть я и не согласен. Что это твой, а, следовательно, равно столько же и мой недостаточный контроль и воспитание привели к такому исходу. Говорила, что мы не знаем своих детей, не разговариваем с ними, не знаем, чего они хотят! Я согласен с тобой, что надо побольше уделять времени детям, но ведь твое молчание – это грабли, на которые мы уже наступали… Надо по-другому воспитывать детей, а для этого самим надо другими стать. Если будем жить и воспитывать так, как раньше жили, можем и остальных детей ведь потерять!»

Увидев, однако, слезы супруги, Афанасий Кириллович сконфузился и стал ее жалеть, успокаивать, как мог, – чтобы только избежать припадков… Со временем он стал понимать, что разговоры ни к чему хорошему не приведут, а только будут способствовать ухудшению состояния Екатерины Сергеевны. И принял решение более не поднимать этих тем никогда. Его скорбь по дочери приумножилась скорбью по жене, смотря на которую, он четко понимал, что та уже никогда не станет такой, как прежде, такой, какою он ее полюбил. За все прожитое вместе время, как это обычно бывает в семейной жизни, он привык к ней. Сильно скучал по ней. И сейчас у него остались лишь воспоминания, со временем ставшие его усладой… Вспоминая все, через что они прошли вместе с Екатериной Сергеевной, и несмотря на боль, которую она ему причиняла своим почти психопатическим состоянием, Афанасий Кириллович ни разу не надумал оставить ее.

Когда здоровье Афанасия Кирилловича восстановилось до той степени, когда, по его мнению, могло выдержать еще порцию волнений и потрясений, произошло объяснение с Арсеном Касеновичем. Арсен Касенович был сражен новостью. Он не представлял, как сообщить ее сыну. Отец знал, что сын с первых дней сватовства грезит в ожидании законного брака. Он видел и чувствовал все перемены, произошедшие в Тилеке, понимал его мечты и надежды. Арсен Касенович возлагал большие надежды на Валерию. Он надеялся, что та после свадьбы заставит его сына взглянуть на мир по-новому. Надеялся, что после ее переезда к ним, в предгорья Иссык-Куля душа сына успокоится, перестанет блуждать в потемках. Надеялся, что сын возмужает и станет настоящим мужчиной. Надеялся, что Валерия сделает его счастливым, и он будет думать только о том, как сохранить свое счастье, семью. А, следовательно, будет думать, как создать тепло и уют, как преумножить богатство (скот); в общем, станет таким, каким должен был быть. Арсен Касенович очень рассчитывал на скорое появление внуков – эликсир молодости пожилых людей, этакие насыщенно-радужные краски последних лет жизни, которые скрасили бы его старость, отвлекли от мыслей о смерти. Несмотря на неописуемое негодование, в которое он пришел после письма Валерии, он сам стал успокаивать своего плакавшего друга Афанасия Кирилловича, приговаривая, что нет в том вины ни его, ни Екатерины Сергеевны.

Афанасий Кириллович вместе с Арсеном Касеновичем сидели дома в ожидании Тилека. Юноша возвращался с пастбищ по просьбе отца. И едва Тилек зашел в дом, Афанасий Кириллович тут же расплакался, как провинившийся мальчишка, молящий о помиловании, на что и рассчитывал Арсен Касенович. Сыну Арсен Касенович рассказал о случившемся в присутствии Афанасия Кирилловича, который был при сем разговоре по его просьбе. Слезы Афанасия Кирилловича и новости, сообщенные отцом, произвели огромное впечатление на Тилека. Его сердце разрывалось. Он недоумевал, как так могло случиться (он был уверен в обоюдной любви). И пришел в отчаяние, услышав, что она любит другого. Он решительно отказывался верить в услышанное. Эмоции бушевали в нем, как огонь. Мысли путались в голове. Тилек прочел письмо, переданное ему Афанасием Кирилловичем. Каждая строчка была для Тилека все равно, что удар хлыстом. И несмотря на еле сдерживаемые слезы, Тилек, к удивлению отца и ему на гордость, повел себя сдержанно и даже мужественно. Тилек понял, что Афанасий Кириллович искренне сожалеет о случившемся и что он абсолютно не причастен к побегу. Стыд от позора отражался горькой гримасой на залитом слезами лице Афанасия Кирилловича, и Тилек, так же, как и его отец, счел нужным успокоить друга семьи словами, умеющими взрастить, хоть и колосок, но надежды на то, что они верят в его невиновность. После чего вышел из юрты и пошел прочь в сторону гор.

Вечером Тилек вернулся, внешне спокойный, и объяснился с отцом, заверив, что случившееся – всего лишь ноша, которую ему предстоит нести до того времени, пока не встретит истинную любовь. Выдумал историю про девушку, которая ему приглянулась, и что она якобы готова разделить с ним все тяготы чабанской жизни. Арсен Касенович понял, что никакой девушки на самом деле нет, когда сын стал описывать ее красоту, нарочно пытаясь изобразить ее в более выгодном свете, нежели Валерия. Но отнесся к попыткам сына с одобрением и пониманием, осознавая, что тот пытается уберечь отца от огорчений. Арсен Касенович после разговора с сыном даже немного стал улыбаться, он был рад тому, что сын не так уж и сильно убивался, как ожидалось.

И уже начало было казаться, что безмерные, невероятные страдания и муки остались позади… Но случилось несчастье.

XVI

Постоянное чувство вины, преследовавшее Афанасия Кирилловича в юрте Арсена Касеновича (особенно при виде Тилека), достигало апогея и стало невыносимым для него. Ранним утром следующего после объяснения дня, тысячекратно извиняясь, плача и ссылаясь на нехорошее самочувствие, он уехал домой.

Тилек, пробыв один день дома, отправился в горы исполнять свой долг и заменить пришедшего на помощь соседа, который смотрел за скотиной, пока Тилек ездил домой. Спустя две недели Арсен Касенович проснулся от приглушенных криков, которые доносились со двора: «Арсен Байке, кырсы-ы-ык16, кырсы-ы-ык!» К нему бежал, задыхаясь впопыхах, сын односельчанина – мальчишка лет десяти по имени Жолборс17.

Позже выяснилось, что Канат-ата18, дом, которого находился ближе всех к горам, стал встречать разбредшихся тут и там овец, и по клейму признал в них скот Арсена Касеновича. Затем пошел искать чабана, чтобы сообщить ему об овцах. Искал его вдоль одной из речушек, полагая, что в конечном итоге стадо всегда приходит к воде, а чабан идет за стадом. Речка была маленькая, словно ручеек. Спустя некоторое время Канат-ата заметил кровь в воде. Полагая, что рядом волк, он начал осматриваться и увидел у подножья горы, с которой вытекал тот самый ручеек, лежавшую на земле лошадь. Подойдя поближе, заметил лежавшего метрах в пяти от лошади человека, то был Тилек.

Труп лошади был изглодан волками. Кругом была кровь. Углубления в земле от копыт животных из стада были доверху заполнены кровью, так что не видно и дна. Лицо Тилека было частично обглодано, обезображено. Но, несмотря на запекшуюся кровь, Канат-ата признал в лежавшем человеке мальчишку, который не раз помогал ему пересечь ров возле дома, а иной раз и покосить траву на лугах за селом.

Состоялись похороны, и на них присутствовал Афанасий Кириллович как близкий друг Арсена Касеновича. Односельчане, пришедшие проводить Тилека в последний путь, говорили о произошедшем как о несчастном случае. Связь между недавними новостями про сбежавшую невесту и смертью сына была очевидна, но Арсен Касенович, будучи мусульманином, не хотел верить в возможное самоубийство, так как, совершив подобный акт, Тилек обрекал себя на вечное пребывание в аду. У несчастного отца не было сил искать общее между этими событиями. Он был разбит. Он любил своего сына, как и большинство отцов, больше себя самого, большего всего на свете, с первого и до последнего вздоха. Тилек был единственным сыном Арсена Касеновича; на нем его род прервался. Отеческой скорби не было предела. Несмотря на утрату, Арсен Касеинович не позволил себе обвинить своего друга в случившемся.

Афанасий Кириллович, в свою очередь, был сам не свой. Он сидел рядом и не знал, как выразить свои чувства, которые нахлынули на него, будто тайфун. Он не находил слов, чтобы выразить свои искренние соболезнования; он просто заливался слезами. Афанасий Кириллович потерял дочь, а теперь и мальчишку, который в следующем году должен был стать его сыном. Сыном и мужем любимой дочери, которые вместе должны были подарить ему первых внуков. От тянущей боли в груди его рассудок помутился. Ему казалось, что все взоры направлены на него. Что все шепотом обвиняют именно его за смерть Тилека. Что руки его теперь окровавлены, и он, несомненно, повинен в смерти бедного мальчика, еще не начавшего жить. Ему стало казаться, что это он сбросил Тилека со скалы. В таких горьких думах Афанасий Кириллович упал на землю, лицом вниз со скамьи, стоявшей у входа в юрту усопшего, на которой сидели и он, Арсен Касенович, и другие мужчины. У него случился второй и последний удар. Он умер. Его тело для похорон было переправлено друзьями Арсена Касеновича домой. Сам же Арсен Касенович не смог принять участие в похоронной процессии по известным читателю причинам.

Известие о смерти мужа привело Екатерину Сергеевну в окончательное помешательство, и так она и осталась до конца жизни. Убитым горем Антону и Григорию пришлось взять на себя заботу о больной матери. Судьба и злой рок отняли у них право на беззаботную юность. Друг Афанасия Кирилловича и по совместительству бригадир тракторной бригады устроил братьев-близнецов на завод по изготовлению сельскохозяйственных орудий. Доходы от трудовой деятельности были невелики, но их хватало, чтобы заботиться и обеспечивать всем необходимым больную мать. С Екатериной Сергеевной до конца ее несчастной жизни случались эпилептические припадки. Доктор настаивал на круглосуточном уходе за больной. И по просьбе бедных мальчишек, которые остались один на один с жестокостью мира сего, и которые были не готовы к тому, чтобы пережить случившееся большое горе, Алина Сарыгаевна переехала в дом Богдановых, чтобы ухаживать за больной подругой.

Алина Сарыгаевна нашла свое успокоение в мальчишках, в которых затаилась та же обида на судьбу, что и у нее самой. Она прожила в доме Богдановых до самой смерти, а мальчишки Антон и Григорий, став для нее родными, скрасили остаток ее дней. Братья-близнецы, хоть и не называли ее мамой, но любили, как мать, и горько плакали, переживая уже знакомую им боль утраты, когда ее не стало. Ее похоронили как члена семьи Богдановых с почестями и обрядами, рядом с Афанасием Кирилловичем и Екатериной Сергеевной.

Братья-близнецы никогда не простили сестру Валерию. Антон и Григорий после смерти всех близких им людей окончательно замкнулись в себе и, проклиная Бога за его необоснованную жестокость, стали атеистами.

Сын же Алины Сарыгаевны так и не вернулся в родное село.

XVII

В день смерти отца исполнился месяц, как Валерия жила со своим избранником, который – она свято в это верила – в ближайшей перспективе должен был стать ее законным супругом. Проживали они на съёмной однокомнатной квартире в городе Бишкек Кыргызской Республики.

На самом деле Валерия была предана Тилеку до смерти, но расстояние, разделявшее их, было непреодолимым препятствием для ее чувств. А ее неуменье управлять раскрывшимися, словно цветок, женскими инстинктами, неуменье распознать мнимых ценителей стало ее злым роком. Ее красота, как и любая другая неземная красота, была проклята. Она притягивала жадных стервятников, желанием которых являлось лишь оторвать лепесток от цветущего дива, но не взрастить, не поливать, не удобрять, не ухаживать и не любоваться.

Валерия, как это обычно бывает с молодежью, живущей по всевозможным правилам, ограничивающим свободу, ощутила в себе жажду большего. Ей казалось, что, оставшись в селе, в скудных условиях существования, со своей семьей, придерживающейся строгой морали, среди передовиков труда – людей, не имеющих право на ошибку, она обречена на заурядную жизнь. А она хотела романтики, хотела быть принцессой на балах, каждый день в новых одеяниях, в сиянии свиты, восторженных подруг и поклонников. Хотела восхищенных ее красотою взглядов, хотела покорять сердца и высочайшие людские вершины мира. Валерия желала сверкнуть в небе яркою звездою и осветить весь род человеческий своим ослепительным светом.

Но детским мечтам не суждено было сбыться. Валерия захлебнулась в своих грезах и неукротимом желании изведать доселе неизведанное. Она соблазнилась прекрасным будущим, которое искусно, в ярких красках описал ей жадный ворон – Ифрис, ее мнимый будущий супруг, в чьи руки она, не задумываясь, отдала судьбу всего рода Богдановых. Ее вера в воображаемое достигала такой степени, когда люди сами уже жаждут быть обманутыми.

Ифрис, молодой человек двадцати семи лет, приехавший в село Карл Маркс и случайно познакомившийся с Валерией, охотно рассказывал ей именно то, что она хотела услышать.

Ифрис был хорошо слажен, у него были длинные курчавые черные волосы, за которыми он особенно ухаживал и которые производили на молоденьких девушек неотразимый эффект. Этот юноша был баловнем судьбы. На его овальном лице с вытянутым и всегда гладко выбритым подбородком, со сглаженными скулами, с хитрыми бегающими глазками и небольшим, правильной формы, носом можно было разглядеть печать порока. Именно того порока, который настолько глубоко въедается в человека, что становится неотъемлемой частью его существа и проявляется даже в запахе, движениях, манере поведения.

Его родители были невероятно богаты, зарабатывая на жизнь нечестным путем. Они закрывали глаза на мелкие пакости своего чада. Каждый родитель в силу своего развития сам определяет, что подразумевать под «мелкими пакостями» и самостоятельно устанавливает для своего дитя порог, переступив который, оно нарушает внутренние нормы дома. А дом, в котором жил Ифрис, прощал ему употребление наркотиков, воспринимая его страсть как «мелкую пакость».

К слову, отец Ифриса занимался торговлей наркотиками в особо крупных масштабах, но сам никогда эту гадость не употреблял. Когда он узнал о том, что его сын начал принимать наркотики, то взял было его на контроль и даже был полон решимости отучить от вредной привычки. Но дело закончилось лишь запирательством. Отец, уходя травить народ, попросту запирал Ифриса в отдельной комнате на втором этаже дома. Будучи отрезанным от мира, Ифрис стонал от жутких ломок, вызванных привычкой организма к ядовитому веществу. Мать, находившаяся здесь же, в доме, спасаясь от нечеловеческих криков, выбегала во двор, но и там ее настигали вопли, рвущие душу: «Мама, помоги!», «Мама, умоляю!!!»

Бедная мать, не ведая о последствиях своей слабости, желала лишь одного: облегчить муки сына, чтобы ее бедное дитя перестало стонать от боли. И каждый день, поддаваясь материнским инстинктам, обливаясь слезами, бежала с лопатой в гараж, где под крики сына раскапывала и вновь потом закапывала полметра земли, а под ней в деревянном гробу хранился кокаин, предназначенный для оптовой продажи. Посылочка из гроба, которая впоследствии полностью подавит волю Ифриса. Изо дня в день плачущая мать копалась в грязи под сыновьи завывания: «Скорее, мама! Прошу тебя! О! Спаси, прошу тебя скорей!..» Так, не сетуя на судьбу, в бесконечных переживаниях и молитвах за свое чадо, изо дня в день, ни в чем не повинная женщина теряла свое здоровье. Временами мать, судорожно роя землю, впопыхах кричала сыну в ответ: «Бегу, мальчик мой! Бегу, мой родненький!.. Подожди, мой сыночек, мамочка уже идет…»

Болезненные чувства, возникшие из жалости к оступившемуся сыну, заставили отца сдаться. Обычные методы борьбы с зависимостью сына были в данном случае бесполезны. И после нескольких запирательств, ни к чему ни приведших, отец понял, что сделать что-либо бессилен. Оставаясь наедине, он часами напролет размышлял о том, как поступить в сложившейся ситуации, чтобы помочь сыну. Имея большой опыт, отец хорошо знал, как из-за наркозависимости рушатся жизни людей, он видел, на что те готовы пойти ради пакетика с забвением. Бесконечно прокручивая в голове ужасные картины из прошлого, отец пришел к выводу, что лучше будет, если он сам станет давать сыну наркотики, нежели тот самостоятельно будет их добывать, расплачиваясь неизвестно какой монетой. Ради сына отец принес в жертву здравый смысл. Отец не мог вынести ломок сына, так же, как и избавить его от них, поэтому пришлось пожертвовать своими принципами и волей, за что наркоделец себя ненавидел. И несмотря на жесткость в делах, ему не хватало жесткости в личных отношениях внутри семьи, чтобы довести начатое было избавление сына от пагубной зависимости. Отец боялся потерять сына и, разумея, что запреты в конечном итоге приведут к бегству, согласился принять непозволительную слабость сына к наркотикам. Да, отец Ифриса все время сокрушался, что собственными руками убивает ребенка, и проклинал себя за это.

Итак, отец расплачивался собственным сыном за мерзкие свои деяния – непомерная цена за непомерные грехи. Жуткая ирония судьбы заключалась в том, что сгубила его сына отрава, которой он травил людей. Плеть, которой он бил народ, вернувшись, поразила рядом стоявшего сына.

Обретя свободу, Ифрис обзавелся друзьями с соответствующими интересами и наклонностями, которые крайне негативно влияли на юношу. Отца это волновало не менее, чем зависимость сына, и было поставлено условие: свой прожиточный минимум сын будет получать за конкретную оказанную отцу помощь. Отец полагал приблизить сына к своему страшному бизнесу и тем самым увлечь его, оторвать от нынешнего окружения. У Ифриса просто не оставалось иного выхода, кроме как подчиниться. Он даже делал успехи, за которые отец отправил его в село Карл Маркс с крупной партией наркотиков для передачи доверенному лицу – тот распространял их на территории Иссык-Кульской области. Село Карл Маркс было выбрано как наиболее тихое и неприметное место, подходящее для подобного рода операций. Отец не исключал вероятности, что Ифриса разоблачат, но будучи уверенным в успехе, все-таки рискнул.

Говоря по правде, отец не очень-то и волновался за сына. Он верил, что риск оправдан, и упивался мыслью о больших деньгах. В глубине души даже желал того, что Ифрис будет пойман и, возможно, осужден. Он молил Бога об исполнении таких своих желаний, чтобы как-то избавиться от тягостной душевной борьбы. Ощущая вину перед сыном, он сознательно положился на волю случая. Сам перевел сына через все подкупные посты, дал денег для дальнейшего передвижения, связался с доверенным лицом, проинструктировал сына, как действовать, и отправил его в путь-дорогу.

Ифрису неслыханно везло. Его внешний вид не вызывал подозрений, по крайней мере, ему так казалось. Он был одет в черный, хорошо сидящий костюм, белую рубашку, черный галстук и дочиста начищенные туфли. А манера уверенно и даже несколько надменно себя держать, наряду с его бледным – от систематического потребления наркотиков – лицом вызывали у людей хоть и не восхищение, но уважение и желание дистанцироваться, которыми он охотно и весьма умело пользовался. В дополнение ко всему, Ифрис был очень изворотлив на язык. Говоря в сущности полную ересь, он и сам искренне верил в нее. Всегда говорил с воодушевлением, при этом строя тяжелые для восприятия словесные конструкции, тем самым обезоруживая собеседника – у того создавалось впечатление, что он общается с представителем высших кругов, с достопочтенной натурой, которая знает всё больше и лучше. Если у кого-то и возникали какие-либо подозрения, то Ифрис начинал возвышенно беседовать о мире грез, делая несерьезными домыслы о его причастности к преступному миру.

Так он без особых усилий добрался с товаром до села Карл Маркс. Самое опасное – дорога – осталась позади. Первая часть задания отца была выполнена, теперь нужно было лишь дождаться связного. Предполагая, что ожидание займет день, в крайнем случае, два, он снял маленькую уединенную комнатушку в одном из домов, расположенных подле дома Алины Сарыгаевны. По наказу отца на улице он лишний раз не появлялся, а если уж была нужда выйти, то Ифрис держался неприметно.

Пошел четвертый день сидения взаперти, но связной не появлялся. Малое пространство и одуряющее действие очередной дозы наркотика приводили Ифриса в исступление; он сходил с ума. Он чувствовал острую необходимость заняться хоть чем-нибудь – неважно, будь то рисование или убийство человека. Плохо контролируя себя, он вышел на улицу в надежде развеяться и отогнать столь губительные для дела мысли, а заодно и подкрепиться. За все проведенное в этом селе время он обедал в одном и том же буфете и, несмотря на нетрадиционное для здешних мест одеяние, оставался незамеченным. Нельзя сказать, что буфет пользовался популярностью, но посетители в нем встречались, а в то время, когда Ифрис являлся перекусить, в нем вообще оставались лишь сельские пьяницы. Ифрис заключил, что в данное заведение приходят в основном забыться после долгого, изнурительного рабочего дня, и не надеялся найти здесь интересных людей. Но случилось следующее.

В тот роковой день – день встречи Валерии с дьяволом, посеявшим в души Антона и Григория ненависть и злобу, забравшим жизни Афанасия Кирилловича и Екатерины Сергеевны, обрекшим саму Валерию на невыносимые страдания, дом Богдановых встречал гостей – родственников из соседнего села. Людей уважаемых и любимых. Подготовка шла полным ходом. Валерия и Екатерина Сергеевна разрывались от необходимости сделать множество дел. Афанасий Кириллович задерживался на работе. Гришка и Антошка ушли встречать возвращавшуюся с пастбищ скотину и куда-то запропастились. Гости должны были прибыть с минуту на минуту, а тут, как назло, обнаружили, что молоко закончилось. «Ну как встречать гостей без молока? Что люди скажут? Ладно, если бы в городе жили!..» – причитала Екатерина Сергеевна, отправляя дочь на поиски. Сама же осталась доделывать рагу с мясом и картошкой. Валерия, схватив бидон, побежала к соседям. Обежала всю улицу, пока не добралась до буфета. Заскочила в него, впопыхах позвала хозяйку и попросила наполнить посуду дополна.

– Баба Валя, в долг! Ей-богу, очень надо, завтра же отдадим! – просила Валерия.

– Нет, Лера, вы и так уже должны выше баб-Валиной крыши! – отказывалась хозяйка буфета.

– Ну, баба Валя, пожалуйста! Прошу вас, и мать просит… Ведь гостей без молока… –Валерия запнулась.

– Что без молока?! Никак достатком блеснуть хотите?! Вот, мол, смотрите, какие мы и сколько всего у нас!.. – с видимым удовольствием паясничала баба Валя.

– Ничем блеснуть не хотим, да и нечем. Просто уважить гостя душе дорогого, – весьма удивленная столь горячему и необоснованному нападению, оправдывалась Валерия.

– Тьфу! Ты, детонька, себя обманывай, а меня не надо! Тебе бабу Валю не обмануть, знаю я вас, Богдановых, все за статус, за положение в обществе бьетесь, слова людского боитесь, как кнута байского. Чего головой мотаешь? Говоришь, что вы не такие, а сама врешь ведь, что деньги завтра отдашь?! – почти в остервенении кричала баба Валя. – А то, что мне сыну на школьный бал-маскарад – из-за того, что такие, как вы, не отдают деньги, все в долг берут, – пришлось купить в аптеке противогриппозную маску и убедить мальчонку, что это наряд ниндзя?! Ты себе даже представить не можешь, как мой бедный мальчик убеждал одноклассников, что он ниндзя, а те его, бездушные сволочи, «пациентом», «больным», «заразным» дразнили!.. – горько всхлипывала баба Валя.

– Как бы там ни было, не думаю, что нужно так кричать, – встав рядом с Валерией, спокойным властным голосом произнес Ифрис.

– Ишь, раскомандовался! Ты смотри, какой бай нашелся! Видно же, что не суждено тебе на веку своем перенести испытаний, на нашу долю выпавшие. А приведи Господь испытать тяготы, равные нашим, – не выдержишь, и твой байский вой будет слышен на том берегу озера! – изливалась в ненависти баба Валя.

– Вот, возьмите, думаю, этого сполна хватит за бидон молока, – Ифрис протянул три тысячи сомов с мелочью хозяйке, которая, хоть изумилась, но быстро схватила деньги и, почти смеясь от радости, побежала во двор доить корову.

– Могу я спросить, зачем столь прекрасному цветку бегать самой в буфет за молоком, когда кругом ее верные слуги? – обратился Ифрис к Валерии.

– Я… я… гости… – Валерию поразила одежда, уверенность и манера речи Ифриса. Он словно был тем самым мужчиной с однажды увиденной журнальной обложки, о каком она грезила в юности. Рыцарь ее мечты, который ожил и после долгих томительных бессонных ночей пришел воздать ей за ожидание. Пришел за ней, пришел, чтобы выдернуть ее из болота, сделать царевной и забрать на самое высокое облако волшебного неба. Именно поэтому она даже не смогла найти слов, чтобы ответить на комплимент.

– А впрочем, неважно… – видя затруднения Валерии, продолжил молодой человек. И галантно представился: – Ифрис. Кто бы мог подумать, что среди зарослей камышей может взрасти столь дивный, столь удивительный цветок… – Произнося тонко и звучно слова, пристально глядя Валерии в глаза, Ифрис наклонился и поцеловал ей руку.

XVIII

Нельзя сказать, что Ифрис затеял беседу с Валерией из злого умысла. Она прилетела в его огород, словно падающая звезда. Ослепила невиданной доселе красотой.

Валерия была одета в летнее тонкое платьице выше колен, красного цвета, из шифона, окаймленное белой вставкой из бархата. Ее руки, плечи, шея были открыты. Волосы – уложены в маленький узелок на затылке. Тоненькие пальчики время от времени изящно рассекали воздух, когда она жестами сопровождала свои слова, и это говорило о ее эмоциональном состоянии. Кожаные сандалии на ремешках охватывали щиколотки так, чтобы не закрывать стопы.

Ифрис был сражен ее небывалою красотой. Валерия появилась в его жизни, словно провидение, говоря ему: «Вот я, та, ради которой ты вел свое жалкое существование все эти годы. Я пришла, чтобы ты начал жить».

В момент, когда она вошла, громыхая бидоном, Ифрис отправлял в рот кусочек котлеты. Увидев девушку, он невольно отложил котлету обратно на тарелку, но рот закрыть забыл. Ифрис был изумлен. Он не верил своим глазам. Он сравнивал пришелицу с богиней Афродитой, снизошедшей с небес в буфет за молоком – да еще и в долг. Несмотря на потрясение, он ловко воспользовался моментом, когда Валерии потребовалась помощь, и не стал скрывать своего обаяния. Увидев, что Афродита не имеет опыта ведения бесед с мужчинами, сообразив, что она юна, чиста и целомудренна, лицезря ее тело, полное сил, понимая, что она только на восходе и красота ее не достигла своего апогея, он страстно возжелал во чтобы то ни стало овладеть ею единолично и безраздельно навсегда.

Ифрис – завидный жених, под предлогом позднего времени и опасности, которая таится за теменью ночной, напросился проводить Валерию до дома. Несмотря на быстрый темп их ходьбы, учитывая, что Валерия уже изрядно опаздывала, Ифрис умудрился заинтересовать девушку, и следующая их встреча не заставила себя ждать. Встречи по просьбе Ифриса и с согласия Валерии проходили тайно и в таких местах, где никто не мог молодых людей увидеть. Их отношения всего за неделю переросли от невинного любопытства и столь же невинных поцелуев рук до уже откровенных любовных объятий, страстных поцелуев с решительным намерением связать свои жизни.

Ифрис благодарил судьбу за ситуацию, в которой он оказался. Он благодарил за задержку связного и молился, чтобы последний подольше не приезжал. Валерия же искусно скрывала свои чувства и вела себя, с виду как обычно, но внутри у нее горел неистовый огонь, способный сжечь всю высокую мораль и патриархальные ценности, которые с детства были заложены в нее родителями.