Помоги проекту - поделись книгой:
Слухи и бытующие, сложившиеся в умах убеждения рушились, когда Валерия Афанасьевна, словно праздник, являла себя обществу, чтобы люди насладились ее совершенством. Красота Валерии была очевидна. Одни только глаза – большие, проницательные, всепоглощающие напоминали наполовину взошедшее солнце, а цвет их был между зеленым и серым – они очаровывали и превращали толпы мужчин в рабов, готовых на все только ради возможности вдохнуть воздух, которым эта женщина дышала. Но ее истинная красота заключалась в гармонии всех составляющих, и в результате сильные стороны Валерии Афанасьевны, с точки зрения эстетики, отвлекали внимание от ее слабых мест. А чувственные и гармоничные движения вызывали в людях впечатление грациозности натуры. И, несмотря на различие людей во вкусах, все без исключения находили ее красоту божественной. При ее появлении в обществе в глаза бросался исполинский для женщин рост в сто девяносто два сантиметра. Ее приход всегда в первые секунды сопровождался молчанием. Волнистые от природы огненные волосы спадали до тонкой талии. Великолепный стан продолжали крепкие изящной формы бедра. Ее красивая длинная шея еле выдерживала тяжелые жемчужные ожерелья, золотые и прочие украшения, подаренные ее неисчислимыми поклонниками. Ее внешность была незаурядной, а ее уменье себя преподнести, держать осанку, грациозность движений, величавость, уверенность в себе и некая отрешенность, даже в некоторой степени беспечность, придавали ей шарм и превращали в богиню.
В кругу людей попроще, как уже было сказано, она отплясывала в неглиже, извиваясь, как змея, и скалясь, как львица, чтобы после впиться в мужскую глотку и насытить свою жажду порока. В этих кругах она была богиней, богиней сладострастия, вожделения и греха. Ее чары манили совершить грех, соблазняли, как комара соблазняет яркий свет. Какой-нибудь юноша-программист, который еще толком ничего не познал в жизни, кроме своего компьютера, и которого до встречи с ней ничего не интересовало, кроме компьютерных программ, случайно забредший «на огонек», в одно из порочных и грязных мест, где попадал в ее объятия и срывал невинный поцелуй, в конечном итоге превращался в сумасшедшего убийцу-рецидивиста ради возможности все повторить. Она была как наркотик для наркомана. Все хотели бросить ее, но лишь в глубине души. А на деле при встрече с ней жаждали наслаждения, не задумываясь о неизбежной расплате в последующем. Она похищала сердца и складывала в мешок, где уже лежала не одна сотня подобных.
Это все напоминало картину, где Валерия Афанасьевна бежит по полю с цветами, руками невольно хватает их и попутно срывает. Взор ее устремлен в небо, и она не придает значения тому, какой цветок погубила. С мужчинами все было в точности так же – с тем отличием, что вместо поля цветов имелось поле мужских сердец.
Петр Аристархович явился в этом поле небольшим камнем, о который беспечно бегущая Валерия Афанасьевна споткнулась и упала наземь. Встав, и отряхнувшись, она пригляделась и узрела в камешке алмаз, который может стать в ее жизни обработанным бриллиантом. Этот камень заставил ее понять, кем она хочет быть, за что должна бороться, что ей нужно делать, как она хочет прожить и за что умереть. Ее моральные ценности были переосмыслены. Она поняла, для чего нужна ей красота и женственность. Валерия Афанасьевна будто обрела истину, свет, указывающий ей единственно верный путь среди множества ложных. Началось удивительное, почти невозможное – разве что в сказках – превращение «чудовища» в человека. Она покончила с праздностью, сумасбродством, мотовством и кутежами раз и навсегда. И более не жаждала приключений, славы, сумасшедших взглядов и поклонения; более не желала быть божеством. Она верила, что ее ждет светлое будущее, и имя ему Петр Аристархович. Она чувствовала, что этот мужчина, словно переключатель на перепутье, сменит ее темную полосу жизни на светлую. Озарит и привнесет в ее жизнь тепло, нежность, заботу и уверенность в завтрашнем дне. Он был для нее именно тем, что она искала все эти годы, словно лекарство от напасти, позволяющее устоять перед соблазном праздной жизни. Валерия Афанасьевна искренне верила, что все горести этой жизни она преодолела ради него.
Она влюбилась в Петра Аристарховича с первых секунд, без промедления. Она обрела чувство, которого доселе не знала. Она была повелительницей сердец и искала того, чье сердце ей неподвластно, чтобы покориться самой. Валерия Афанасьевна была готова на все, и, найдя прошлую свою жизнь неуместной и недостойной Петра Аристарховича, пожертвовала ради него любимым образом жизни. Она считала бартер, в ходе которого получала великую любовь к мужчине, достойной платой за свою маленькую любовь к грехам. Она строила планы и грезила о будущем. О совместной жизни, о детях, о том, как будет скучать, ждать любимого человека с работы, а затем крепко обнимать и ласково шептать на ушко, что день был долог, что она томилась в ожидании, и что крепкие объятия мужа есть достойное вознаграждение за испытанные муки. Она хотела стать праведной, избавиться от всех пороков, заточить свою свободолюбивую душу в казематы памяти, принести себя в жертву с одной только целью – сохранить любовь в чистом виде. Желание было настолько сильным, что через неделю ее перевоплощение потрясло практически всех знакомых ей мужчин. Она не только благочестиво выглядела, но и вела себя так, будто никогда не ведала о той жизни, которая осталась в прошлом. Хотя пороки на самом деле не прошли для нее бесследно, ее красота и великолепная внешность не пострадали4. Как это обычно бывает в узких кругах, новые слухи начали быстро распространяться. Весь люд теперь говорил о том, что Валерия Афанасьевна Мотыленко возродилась.
IX
Валерия Афанасьевна Мотыленко, бедная Валерия Афанасьевна Мотыленко не всегда была такой разнузданной.
Ее мать Екатерина Сергеевна Иванова, будучи труженицей тыла во время Великой Отечественной войны, а позже сборщицей урожая картофеля в колхозе Карла Маркса Иссык-Кульской области Кыргызской Республики, сама пыталась привить дочери любовь к хозяйству. Воспитать в ней уважение к труду. Мать верила, что именно тяжкий труд, к которому она привыкла с детства, сдерживает демонов внутри человека, учит добродетели, покорности и благодарности.
Ее отец Афанасий Кириллович Богданов, ветеран Великой Отечественной войны, несмотря на полученные ранения в сражениях, которые привели к потере правой руки, не уповал на свою инвалидность, не отлеживался за счет государства, а работал – и не просто работал, а работал в поте лица трактористом. Послевоенное время было трудным для всех, но Афанасий Кириллович трудился безропотно. Его, как и большинство людей, воодушевляло желание отстроить страну заново и поскорее устранить последствия послевоенной разрухи. Участие каждого и добросовестный, самоотверженный труд способствует достижению цели – становлению сильной страны, будущему процветанию – эти мысли, искусно имплантированные государством в головы граждан, сделали свое дело – народ, не жалея живота своего, боролся за идею создания лучшего места на земле. Лучшего, могучего государства, где не будет голода, бедности и насилия, и будет всеобщее равенство. С этой мыслью Афанасий Кириллович, несмотря на то, что мог бы без угрызения совести, абсолютно заслуженно уйти на покой, шел в поле, чтобы отдавать свои жизненные силы строительству социализма – увы, этой мечте не суждено было сбыться. Работал, не покладая рук, как и Екатерина Сергеевна, впрочем, как и все, пережившие военные годы. Трудились с утра до ночи, чтобы обеспечить выполнение планов по восстановлению разрушенной экономики. Думали: вот, чуть-чуть осталось, и все восстановим, а потом и отдохнем. Но после выполнения одного плана следовал другой. План по модернизации страны – и вновь приходилось жертвовать; работа та же самая, только цифры больше и лозунг другой.
Афанасий Кириллович и Екатерина Сергеевна, несмотря на сложности, ввиду своего кропотливого труда и маниакальной безжалостности к самим себе стали передовиками производства. Служили примером для остальных. Однажды приобретенный статус не позволял им ударить лицом в грязь, и во избежание отставания они работали еще усерднее. И так шло время. В погоне за планами здоровья больше не становилось, а дети росли…
Афанасий Кириллович в вопросах воспитания был солидарен с мнением супруги, но не снисходил до нравоучений. Он непомерно любил Екатерину Сергеевну и своих детей. Проводя целые дни вдали от них, он хотел насладиться их обществом и создать непринужденную обстановку, когда чувствуется, что он – хороший отец, супруга – любимая и любящая его женщина, а дети – плоть от плоти, которые любят и будут любить тебя при жизни и скучать по тебе после ухода в мир иной. Которые будут радовать тебя до глубины души своими достижениями и так же сильно огорчать своими неудачами, но которых ты будешь любить, несмотря ни на что. Эта та самая – безграничная любовь родителей, которая ослепляет их и не дает увидеть правду. Та любовь, в которой нет слова «нет» и где царит вседозволенность для своего чада. Тот случай, когда родители, чрезмерно умиляясь своими детьми, таким образом убивают их. Та любовь, которая подобна бомбе замедленного действия, и таймер ее невозможно остановить.
У Валерии было два маленьких брата близнеца – Антошка и Гришка. Чудные сорванцы, которыми они впоследствии стали, познакомили Валерию с такими вещами, как ответственность, обязанность и долг. Как уже говорилось, родители пропадали до поздней ночи на полях, работая, не покладая рук, ради будущего детей, ради будущего страны. А тем временем Валерия, едва ей исполнилось шесть, уже примеряла на себе фартук. Она впитала идеи своей матери. Она видела и понимала, чем жертвует ее отец и восхищалась им и его самоотверженностью в деле достижения прогресса. Она гордилась своей матерью – отважной женщиной, передовиком. Гордилась своими родителями, и, несмотря на периодический голод, была рада тому, что родилась в этой семье – семье героев. Ей казалось, что боль в желудке от голода – это и есть та жертва, которая возносит тебя на священный алтарь и делает мучеником. Она с легкостью перенимала общее настроение общества. Старалась соответствовать своим родителям и быть примерной, самоотверженной дочерью. И это ей прекрасно удавалось. Но в отличие от взрослых, которые верили во все, что делали, Валерия воспринимала их деяния как игру взрослых, просто от того, что в силу своего возраста не до конца все понимала. Она в совершенстве овладела искусством хозяйствования и вырастила младших братьев. Когда ей исполнилось четырнадцать лет, ее отец, сидя подвыпившим за праздничным столом, который она накрыла для семьи, умилялся ею, удивлялся, как она выросла и какой прекрасной стала, и, не удержавшись, прослезился при мысли, что скоро она покинет отчий дом.
Уже в десятилетнем возрасте соседи стали замечать небывалую красоту Валерии и пророчили ей раннее замужество. Молва о ней разлетелась по соседним селам. Как это обычно бывает при передаче информации из уст в уста, описание оказалось гиперболизированным: люди из окрестных районов стали специально приезжать в никому не известное село Карл Маркс, словно в зоопарк, лишь бы взглянуть на эдакое чудо, растущее в семье Афанасия Кирилловича. Те, кто проделывал большой путь, обычно бывали влюблены в дитя еще до приезда – из-за того, что уже были настроены соответствующим образом.
Малодушные люди правду искажают, приукрашивают и преувеличивают лишь ради самоутверждения. Они хотят быть нужными, быть в центре вселенной, в гуще событий. Но их уменья весьма ограничены, и эти люди вынуждены привирать, чтобы произвести впечатление изумительного рассказчика. Они преследуют цель – повлиять на своего слушателя, зародив в его душе непреодолимое желание и жажду познания не из благородных побуждений, а чтобы возвеличить себя самих и продемонстрировать степень полезности знакомства с ними. Желая слыть осведомленными в вопросах, касающихся общего кругозора и бытия рода людского, их вранье достигало почти непревзойденных высот. Так, из их уст Валерия стала чуть ли не дочерью Бога. Люди ехали, чтобы обрести веру в чудо. Вечная надежда на чудо ломает нам ноги из-за того, что очи наши смотрят ввысь.
Однажды семье Богдановых был нанесен визит приезжими из Казахстана и даже из самой России. Это обстоятельство озадачило Афанасия Кирилловича и его супругу. Они не на шутку переживали за судьбу дочери и боялись, как бы с ней чего не случилось. Число визитов в дом Богдановых возросло настолько, что родителям даже пришлось прятать Валерию на время в чулане, объясняя это игрой. Мысли о том, как все это прекратить, извели Афанасия Кирилловича. Тем не менее, вопрос неожиданно разрешился сам собой.
X
Одним теплым майским вечером, на закате дня, когда на землю нисходит благодать и по-особому пахнет трава, дом Богдановых встречал дорогого для Афанасия Кирилловича гостя из села Бостери Иссык-Кульской области – Арсена Касеновича с пятнадцатилетним сыном Тилеком. Арсен Касенович, также ветеран войны, воевавший бок о бок с Афанасием Кирилловичем с самого начала и до победы, был по совместительству учителем кыргызского языка и очень скромным, но отважным человеком. К слову, Афанасий Кириллович ощущал себя младшим братом Арсена Касеновича и любил его неимоверно – за непоколебимый дух и стойкий характер. Бывало, в окопе от холода, голода и грустных воспоминаний о семье, жене, детях, об убиенных товарищах рыдает навзрыд целый взвод, а Афанасий Кириллович громче всех, и лишь Арсен Касенович усилием воли не дает минутной слабости одолеть себя. Афанасий Кириллович был благодарен Арсену Касеновичу за время, которое тот скрасил благодаря блестящему уму и разностороннему воспитанию. За бесконечные истории, притчи и пословицы, которые помогали выдержать и пройти весь путь до победы. За кыргызский язык, которым удалось овладеть с подачи Арсена Касеновича и который в процессе изучения возвышал до небес, заставляя забыть о земной грязи кровавого цвета. Афанасий Кириллович был благодарен Арсену Касеновичу – за то, что выжил, за то, что один из них стал опорой для другого.
Вечер близился к концу. Афанасий Кириллович, несмотря на скромный повседневный образ жизни, определенный его скромным доходом, не скупился и накрыл весьма впечатляющий, внушительный стол, израсходовав почти четверть своих сбережений. Екатерина Сергеевна была решительно против расточительства супруга, но уступила, когда тот сказал, что, может, ему и не пришлось бы стоять тут, посреди комнаты, если бы не Арсен Касенович. Услышав эти слова, принялась хлопотать и Лерка. Мало того, что она следила за Антошкой и Гришкой, но вдобавок колола дрова, варила мясо, ставила самовар, готовила салаты, горячие блюда, нарезала закуски, накрывала на стол, мыла посуду, убиралась и бегала в магазин. Одним словом, делала все, чтобы достойно принять важного гостя и получить одобрение отца. За столом было много съедено и выпито. Много всплыло воспоминаний, в основном горьких. Афанасий Кириллович пару раз прослезился, а под конец и вовсе расплакался, да так, что вся семья бросилась успокаивать. Тем не менее, и посмеялись на славу. Были сказаны последние слова за столом. Вставая, Арсен Касенович вдруг, схватившись за ногу, резко сел обратно на стул. Лицо его исказилось от боли, он весь напрягся. Откинулся на спинку стула, так и не отпустив ногу…
– Саке-е-е! Ай, Саке! Ты что?! Что с тобой?! А ну, отвечай!!! – испугавшись за друга, склонившись над ним и тряся его единственной рукой, вопил Афанасий Кириллович.
– …Что ты вопишь, в самом деле?.. Неужели ты и вправду думаешь, что смерть меня обходила всю войну, чтобы посмеяться, убив за обеденным столом?.. – корчась от боли и при этом стараясь через силу улыбнуться, процедил сквозь зубы Арсен Касенович.
– Ты даже не смей об этом говорить окаянный, слышишь! Не смей!!! Не сегодня, и не у меня дома! – неподдельно огорчился Афанасий Кириллович.
– Ну, прости родной, не горячись… За меня не беспокойся… Всего-то ногу прихватило! Жить буду, обещаю… Всю войну без царапины и под самый конец – такой «подарок», мол, чтобы всю оставшуюся жизнь помнил… Как будто без этого ранения забудешь!.. – нахмурив брови, сказал Арсен Касенович.
– Помню. 1945-ый, Берлин!
– Он самый… С тех пор и мучает, внезапными приступами….
– А что врачи?
– А что они? Сколько врачей, столько и мнений, столько и рецептов, вариантов лечения, операций… Шабашку ведь никто не отменял, хоть даже и на кону здоровье людей, не говоря уже про их жизни!.. – Арсен Касенович наконец рассмеялся. – Чем больше людей болеет, тем больше врач выпишет рецептов. Чем больше рецептов, тем больше лекарств продастся. Чем больше лекарств продастся, тем больше прибыль фармацевтических компаний. Чем больше их прибыль, тем больше они заплатят тому врачу, который отправляет нас в их аптеки… И каждому из них выгодно, чтобы мы были больны! Весь этот мир превратился в один большой бизнес, в котором нет правил, а мы лишь фундамент, на котором он построен…
– И то правда! Хоть и горькая, но чистая правда, – пригорюнился Афанасий Кириллович. Но сразу же, отринув горькие мысли за свой, действительно нуждающийся в справедливости ни в чем неповинный, страдающий народ, произнес: – Да речь не об этом! Не знаю, ну, может, я чем-то смогу сейчас помочь? Давай, хоть разомну, что ли, руками, – Афанасий Кириллович ввиду полученного ранения постоянно пытался себя приучить к использованию слова «руки» в единственном числе, чтобы не заострять внимание и не вызывать к себе чувство жалости у собеседников. И искренне предлагал свою помощь с чуткой заботой, которая шла из глубин сердца.
– Ты большой – на всю страну огромную – молодец, но в этом случае ты бессилен, – Арсен Касенович сделал вид, что не заметил оговорки Афанасия Кирилловича относительно рук. – Здесь, иним5, только время – лучший лекарь. А пока оно лечит, позволь спросить тебя? – Арсен Касенович, немного задумчиво, отвел глаза.
– Саке, ты что, опьянел, что ли? – пошутил, но с уважением, Афанасий Кириллович. – Спрашивай, конечно, и без всякого разрешения.
Пока Арсен Касенович собирался с мыслями, вошла Валерия.
– Арсен-байке, давайте я налью вам еще чаю?
– Ой, рахмат, чон рахмат!6 – отвечая, протянул Валерии пиалу Арсен Касенович. – Кандай гана татынасың, мен сени көргөндө периште көргөн сыяктанам. Сага ден соолук кызым. Бактылуу бол!7
Валерия не знала кыргызского языка. У отца не было времени ее обучить. И смышлёности ее тоже никто не учил. Но Валерия, увидев глаза, которые смотрели на нее, и восторг, который в них читался, смекнула, что непонятные слова – это долгожданная похвала, ее вознаграждение за труды. И она не без видимой радости, но с робостью, чуть поклонившись, приняла их, после чего, одарив отца и гостя улыбкой, удалилась.
– Афыке, досум, жылуу кабыл алганың үчүн рахмат. Чай абдан даамдуу, эт болсо жумшак болду. Сенин кең пейил, жүрөгуң таза адам экениңди билип турсам да, баарыбир өзүңдүн мейман достугуң менен таң калтырасың. Бирок, баарынан дагы мени таң калтырганы – бул сенин кызың Валерия болду. Ошол жөнүндө кеп кургум келип турат. Көп ойлонуп, мен бир ойго токтолдум8.
– Угуп турам, аксакал9, – серьезно сказал Афанасий Кириллович.
– Афыке, балдарыбыздын башын кошсокпу деп ойлонуп жаттым эле, биз дагы жакшы катташып калат элек. Кызыңды менин балама келинчек кылып берсен жакшы болмок. Сен мени билесиң, кызыңды өз кызымдай кабыл алам. Балам кызыңды жакшы карап, капа кылбайт эле10.
– Саке, сен менин жакын адамымсың. Беш жыл бою чогу жүрдүк. Согушта менин жанымда болбосоң, мен туруштук бере алмак эмесмин. Кызымдын бактысында суроо болуп жатса да, сага кантип жок деп айтам? Ачыгын айтсам, мен бул жөнүндө ойлонуп жүрдүм эле, сенин бул сунушуңа өтө кубанычта болуп турам. Бирок бир ой гана оюмдан чыкпай койду, бул балдарыбыздын жаш болгондугу. Азырынча биз аларды эч кандай үйлөнтө албайбыз11.
– Туп туура, үйлөнтө албайбыз, а бирок шашылыштын кереги жок. Биз кызыңа иймегибизди илип кетебиз. Качан Валерия он сегиз жашка толгондо, официалдуу түрдө салтанаттуу баш кошуу үлпөтүн өткөрөбүз. Карыларга, туугандарга керек болчу бардык салттарды сактап, ошондон кийин гана кызыңды алып кетебиз12.
– Сүйлөштүк!13
– Соонун андай болсо! Мына бутум дагы оорубай калды14, – радостно улыбаясь, встал и направился к выходу Арсен Касенович, обнимая за плечо Афанасия Кирилловича, который, в свою очередь, радовался не меньше друга.
XI
Через месяц Арсен Касенович, предварительно уведомив своего друга, приехал в дом Богдановых при полном параде. Были соблюдены все обычаи, сопутствующие этому обряду. Закатили небывалый пир в селе Карл Маркс. Все было в изобилии. Афанасий Кириллович и Екатерина Сергеевна купили лучшее платье, которое смогли найти. Это было первое чудесное платье Валерии, и досталось оно родителям не без труда. Сначала простояли в очереди, несмотря на инвалидность Афанасия Кирилловича. Даже не посмотрели на то, что он ветеран Великой Отечественной войны, даже лязг медалей на парадной форме, которую Афанасий Кириллович надел по такому случаю, не остановил обезумевшую очередь. Такое поведение людей было вызвано дефицитом подобных товаров. А купленное платье и вовсе имелось только в одном экземпляре, поэтому Афанасию Кирилловичу ввиду сложившейся ситуации – праздника дочери, который случается раз в жизни, а может, и из-за нанесенной обиды был вынужден обратиться к высокопоставленным лицам, чтобы вышеупомянутые лица помогли ему в покупке платья. Разумеется, пришлось воспользоваться дружескими связями военных лет, но, несмотря на это, Афанасию Кирилловичу все равно пришлось выложить кругленькую сумму. Когда Афанасий Кириллович получил платье, он был словно ребенок, которому отец, после долгих запретов матери, все же купил мороженное. Он был доволен тем, что его труды на войне дали ему привилегии, что его жертва не осталась забытой и позволила ему проучить бесстыдных наглецов, которые готовы были лечь костьми, лишь бы преградить путь победителю.
Положение омрачилось тем, что размер оказался в два раза меньше, чем нужно и платье пришлось Валерии в обтяжку. Пришлось искать умельца, который смог бы привести его в соответствие фигуре. Это оказалось тяжелее, чем приобрести платье, но в последний момент все разрешилось, и человек нашелся. В свою очередь, и Арсен Касенович не пожалел на предстоящее событие трети своего имущества – стада, состоявшего из пятидесяти баранов, тридцать из которых он обменял на превосходные золотые серьги ручной работы с орнаментом на кыргызский лад по краям и с жемчугом посередине. Остальные двадцать баранов плюс некоторые сбережения были потрачены на сладости, подарки и другие мелочи, в том числе и на дорогу из села Бостери до села Карл Маркс.
Ритуал провели с помпой, устроили настоящий праздник. Делали шумиху не без умысла. Товарищи преследовали цель возвестить о том, что Валерия – красавица, которой нет равных, помолвлена, и пытаться покорить ее сердце уже нет смысла. Тилек и Валерия за короткий день, проведенный вместе, успели понравиться друг другу, до такой степени, что даже после расставания они не переставали верить в великую любовь до самых седин. До такой степени, когда вера шепчет каждому из влюбленных, что им суждено быть вместе всю оставшуюся жизнь. В первые месяцы разлуки каждый из них тосковал по другому, плохо ел и плохо спал. Они не понимали, почему нельзя быть вместе немедленно, прямо сейчас. Ведь весь люд, ради которого соблюдаются все нерушимые испокон веков правила, видят, что они счастливы. Ведь все видят, что они вместе парят в небе, перепрыгивая с одного облака на другое, силясь поймать свое счастье. Ведь шепчется народ, что они не могут скрыть своего внутреннего волнения, держатся за руки, наслаждаются обоюдной близостью. Не доказательство ли то, что от взаимных прикосновений их души млеют?..
И это все звучало, отдаваясь эхом, в каждом из влюбленных.
Не будет лишним сообщить читателю, что Тилек и Валерия разделяли обоюдное недовольство тем, что родители принуждали их подчиняться традициям, обычаям и глупым человеческим правилам, разделившим их берега.
Но ни один родитель не спешил спасать свое чадо. Уже будучи мудрыми в любовных вопросах, они пытались сократить свободное время детей, заняв их чем-нибудь другим, чтобы те не опережали события, но безуспешно.
XII
Время шло. Валерии уже исполнилось семнадцать лет, а она виделась со своим суженным всего лишь семь раз, по разу в год. Но за это время успела привязаться к Тилеку, а тот сумел доказать, что предан только ей. Мысль о том, что она – будущая супруга Тилека, не без помощи ее буйной фантазии и умения абстрагироваться, глубоко проникла в сознание Валерии. Мечты о счастье с Тилеком, словно волны, несли ее, и, купаясь в них, она в своем воображении рисовала картины, где она – заботливая мать и любящая супруга, занятая с утра до ночи хозяйством и детьми, а он – передовой государственный служащий. Ей представлялось, что его работа не даст им часто видеться, но, вопреки всему, она готова была это пережить и привыкнуть к трудностям, если вознаграждением станет сама возможность любить. Валерия была уверена в том, что Тилек ниспослан ей свыше и что она разделит свою жизнь только с ним. Она искренне любила Арсена Касеновича как отца и еще сильнее – Тилека как супруга.
Тилек был одним из первых обожателей Валерии, которые были восхищены ее красотой до сумасшествия. Он любил ее безраздельно, всепоглощающе.
Тилек был единственным сыном, и уже с юных лет ему приходилось помогать отцу по хозяйству. Большую часть своей жизни он провел в горах, присматривая за скотом. Он не понаслышке знал про голод, холод и опасности, свойственные чабанскому ремеслу. С возрастом его кожа загрубела, а трудности закалили характер. Как и все чабаны, Тилек не раз был заложником своих мыслей. Когда скотина стоит на откормке в предгорье, чабану стоит забраться на гору – и все стадо как на ладони. Остается лишь сидеть и думать думу свою, да поглядывать изредка за животными – богатством, которым живут люди в здешних краях. Эти минуты Тилек всегда проводил плодотворно. Размышлял, как сохранить и приумножить скот. Думал о мероприятиях, которые нужно провести, чтобы не замерзла скотина и чтобы пройти зиму без потерь. Не раз обдумывал проблему волков. Но его волновали в основном вопросы благополучия семьи и укрепления хозяйства – до тех пор, пока он не увидел Леру.
Один день, проведенный с нею, изменил все. Тилек негодовал от того, что ему нельзя жениться прямо сейчас и забрать Леру к себе домой в село Бостери немедленно. Он очень любил отца, но невольно злился на него, потому что тот был не в силах устроить немедленный переезд Валерии. Глупая, необоснованная злость присуща подросткам и кроется в их бессилии, отсутствии возможности повлиять на ход событий. Это один из капризов ее величества жизни, когда события складываются не так, как хочется тебе; когда твои старания тщетны, а все попытки поколебать равнодушные весы судьбы не удаются.
Злость Тилека, причину которой он и сам не мог объяснить себе, перешла в тупую, щемящую тоску по Лере. Он стал рассеянным – роскошь непозволительная в чабанском деле. У него стал пропадать скот. Не то чтобы нападения волков участились, скорее их попытки чаще увенчивались успехом.
Валерия стала виною происходящих с Тилеком перемен. Он начал грезить ею. Тилек лепил ее в своем воображении, четко нанося каждый мазок, бережно выводя каждую линию ее существа. Когда он мысленно заканчивал изваяние Валерии в полный рост, подходил к своему творению и обнимал так крепко, что оно лопалось, разлетаясь радужной глиной во все стороны. Он рисовал картины, где совершал ради Леры подвиги, жертвуя собой, отдавал свою жизнь, спасая ее. Но по возвращении в реальность Тилек начинал грустить. Проницательный Арсен Касенович объяснил сыну, что это – естественная реакция мозговой деятельности. И заверил, что всё это временно и обязательно пройдет, также добавил, что и с ним происходило то же самое, когда он встретил его мать. Это немного отвлекло Тилека от тоски по любимой, но взамен пришли грустные воспоминания об умершей матери.
Тилек унаследовал от отца его суровый нрав и характер, помогавший достигать цели, даже когда это казалось невозможным. Эти черты, проявившиеся у Тилека еще в юном возрасте в делах, касающихся хозяйства, весьма радовали Арсена Касеновича. Многих удивляло невероятное внешнее сходство Тилека с отцом: лицо с выдающимися скулами, острый подбородок, нос с горбинкой, тонкие губы, высокий лоб, большие, длинные уши, тонкая шея, густые и кудрявые черные волосы. Он был высок ростом. Имел худощавое, но довольно крепкое тело. Развитая мускулатура позволяла ему перебросить барана через ограду. И, несмотря на постоянно обветренные губы, обгорелые нос и щеки, он был очень привлекательным молодым человеком. Его сдвинутые от постоянных раздумий брови делали его брутальным. Так говорили первые девчата села, которых он видел несколько раз в год и которые были готовы пойти за ним на любую гору и остаться там с ним навсегда. Возможно, так опрометчиво решить свою судьбу девушкам помогали очертания лица Тилека, свидетельствовавшие о его готовности на отчаянные поступки и подвиги.
Арсен Касенович и Афанасий Кириллович после долгих разлук, рассказывая друг другу о состоянии своих детей, не могли нарадоваться их большой и искренней любви. Дети и вправду, учитывая высокий рост Валерии, которому Тилек соответствовал вполне, опережая ее на полголовы, составляли прекрасную пару и очень хорошо смотрелись вместе.
XIII
Пришедший в негодование и, вместе с тем, недоумение Арсен Касенович долго не мог решиться рассказать о случившемся Тилеку, опасаясь, что сын может заболеть. В свою очередь, родители Валерии, в частности Афанасий Кириллович, не сразу рассказали о случившемся Арсену Касеновичу, дорогому другу семьи. Они не могли найти подходящих слов, которые позволили бы в полной мере, но в то же время деликатно, без потери лица, описать историю, поразившую их, будто удар молнии.
Был обычный июньский вечер. Тучи, принесшие дождь, уже спешили скрыться из поля зрения. После прошедшего дождя, духоту, стоявшую без малого три недели, сменила приятная свежесть. В этот день Афанасий Кириллович, направляясь с работы домой, крутя своей единственной рукой руль трактора и ею же прикуривая папиросу, пребывал в небывало приподнятом расположении духа. Когда он въехал на улицу, где проживал, солнце било ему в глаза, заливая кабину трактора ярким светом. Привычный смех ребятишек, играющих на улице, доходил отголосками до его уже по-старчески слабого слуха. Одним словом, день протекал, как обычно, и ничего не предвещало беды.
Подъезжая к дому, Афанасий Кириллович, по заведенному порядку, просигналил, давая детям знать, что нужно открыть ворота. Это были старые деревянные ворота синего цвета с основанием, вкопанным в землю. Со временем земля под тяжестью трактора осела, и ворота накренились назад. Если открыть створки и не придерживать их, они вновь закрывались. И без посторонней помощи въехать во двор на тракторе было уже невозможно. Как правило, учитывая разделение обязанностей в семье, эту функцию выполняли сыновья Антошка и Гришка, которые открывали и придерживали ворота до тех пор, пока трактор не въедет во двор. С учетом их возраста – по двенадцать лет – делали они это с энтузиазмом. И Афанасий Кириллович был немало удивлен, когда никто не выбежал встречать отца семейства, несмотря на неоднократные призывы с его стороны. Простояв несколько минут, он заглушил двигатель и оставил трактор перед воротами. Вошел во двор через дверь, расположенную в правой створке ворот и в этот день распахнутую настежь. Мелочи жизни, как это обычно бывает, сменили его чудесное настроение на несколько раздраженное. И он вошел домой, не снимая грязных сапог, рассчитывая сразу же выйти обратно. В доме он увидел сидевшую на табурете и опершуюся спиной о стену Екатерину Сергеевну с листком бумаги в руках. Та не заметила прихода мужа; сидела неподвижно и просто смотрела в пол.
– Слышь, Сергеевна! Ты там случаем не стихи сочиняешь?! – громко захохотал Афанасий Кириллович, подходя, чтобы поцеловать супругу.
– Проза. Вот только не моя… Дочери твоей, Леры, – не смея поднять глаз, с чувством щемящей тоски, но и с твердостью в голосе, Екатерина Сергеевна положила на стол скомканный и чуть мокрый от слез исписанный листок.
– Ай да молодец дочурка моя, вся в отца! – воскликнул Афанасий Кириллович и все время, пока с жадностью расправлял смятое письмо, не сводил глаз с Екатерины Сергеевны, чувствуя, что что-то тут не так.
Затем он прочел следующее:
– Это… Это что же… такое? Какая свадьба?.. – Афанасий Кириллович шлепал губами, словно рыба в аквариуме, силясь сдержать нахлынувшие на него чувства, и, наконец, его прорвало: – Что за проклятый жених?! Кто он?! Откуда взялся?! Куда увозит?! – Вглядываясь в письмо, он будто сам себе задавал вопросы.
Афанасий Кириллович, вновь и вновь перечитывая строки, пытался понять, что же толком произошло. Он тяжело опустился на свободный табурет напротив Екатерины Сергеевны. И через несколько минут выронил письмо из бессильно повисшей руки… Его взгляд остановился на цветке, изображенном на покрывающей стол скатерти. Афанасию Кирилловичу была известна теория о том, что дочери всегда ближе отцу. Он ощущал ее правдивость на протяжении всей своей жизни, с момента первых шагов Валерии и вплоть до ее побега.
Он не имел ни малейшего понятия, где она сейчас и с кем. Афанасий Кириллович силился, но не мог ответить себе, за что она так поступила с родителями. В его голову никак не приходили мысли, что в этой ситуации можно предпринять. Он был подавлен и растерян. Страх потери дочери захватил всецело его существо, а неизвестность, в которой Валерия их оставила, заставила сердце учащенно биться. Афанасий Кириллович, временами покашливая, стал тяжело дышать. Все его попытки успокоиться и разобраться, чтобы понять природу происшедших событий, принять верное решение, окончились крахом.
Не исключено что Афанасий Кириллович просидел бы так, сокрушаясь в попытках найти ответы на свои вопросы, до вечера завтрашнего дня, если бы не охватившая его неконтролируемая ярость. Он встал так, что табурет опрокинуло. Его брови сдвинулись к переносице, лицо свела судорога, все тело затряслось. Он будто собрался в последний бой, который должен был решить исход всей войны. Глядя на жену, все это время молчавшую, Афанасий Кириллович сквозь зубы процедил:
– Ты знаешь жениха?! – Но Екатерина Сергеевна по-прежнему молчала. Афанасий Кириллович, в нетерпении подойдя к ней, жестко схватил ее за правое плечо и прорычал: – Отвечай!!!
– Нет, не знаю, ничего не знаю! О горе мне, не уследила! Позо-о-ор!.. А-ай, Леронька, позо-о-ор… ты, доченька, нашему дому принесла! – упав на колени, рыдая во весь голос, Екатерина Сергеевна вцепилась в брюки мужа.
– Когда письмо нашла? Как долго ее уже нет дома?! Отвечай!!! – ревел Афанасий Кириллович, но Екатерина Сергеевна была не в состоянии ничего объяснить.
Афанасий Кириллович, силясь высвободиться из объятий жены, нечаянно толкнул ее наземь. Не обращая внимания на упавшую супругу, он решительно удалился по коридору и скрылся в дверях спальни. Екатерина Сергеевна, не переставая плакать навзрыд, попыталась встать, но сил ей хватило лишь на то, чтобы опереться о стену. В момент, когда ей удалось сесть, Афанасий Кириллович уже шел по коридору обратно – с двуствольным охотничьим ружьем. Вид мужа вызвал у Екатерины Сергеевны еще большее потрясение. Она снова изо всех сил попыталась подняться, но, обессиленная, рухнула на пол. Протянув руки вслед уходящему Афанасию Кирилловичу, она с трудом не то прокричала, не то прохрипела: «Стой! Прошу, не надо… Афанасий!..» После чего потеряла сознание. Афанасий Кириллович, выходя из дома, находился в той степени гнева, когда человек уже просто теряет всякий рассудок. Он не понимал ни того, что говорит, ни того, что делает.
– Вот так воспитали! Ай да молодцы!.. Неблагодарная, инакомыслящая! – кричал самому себе Афанасий Кириллович. – «За свадьбу не сердитесь», вы поглядите-ка на нее, убить тебя мало! Погоди у меня, зараза такая! А ведь ты права, Катюша, – позор нашему дому! А позор только кровью смывается! – Он поднял налитые кровью глаза и принял стойку смирно. – Ну ничего, я сейчас эту сволочь навсегда порешу… а ты, Катюша, не грусти, жди лучше жениха, он-то и будет мыть стены нашего дома кровью нашей дочери! Сейчас, сейчас… Надо все подготовить, тряпку найти ему, не пристало заставлять жениха ждать… Тряпка, тряпка… Да где же ты там лежала?! – ничего не соображая, в бреду суетился Афанасий Кириллович, громыхая в сарае. Найдя тряпку, он сунул ее в карман, схватил ружье и быстрыми шагами направился к трактору. Дойдя, прислонил к заднему колесу ружье, открыл дверь, снова взял оружие и попытался было закинуть его на сидение в кабине, но рука перестала слушаться. Ее еще дома начало будто жечь изнутри, но сперва он не придал этому значение. Жжение быстро перешло в шею. Тело покрылось потом. Затруднилось дыхание. Афанасий Кириллович побледнел. Голова начала резко болеть и одновременно кружиться… И вот, возле трактора, после нескольких попыток закинуть ружье на сидение, грудь Афанасия Кирилловича будто пронзила стрела, и он без чувств упал на землю.
XIV
Для полноты картины считаем необходимым описать предшествующие события.
В тот злосчастный день у Екатерины Сергеевны выдался выходной. Несмотря на усталость, накопленную с годами от надрывного труда, выспаться ей не удалось. С течением времени у людей, в силу специфики деятельности, которой они занимаются, вырабатывается присущий им биоритм, так сказать, внутренние часы. Удивительное свойство человеческого организма на уровне подсознания адаптироваться к образу жизни, который мы ведем, и ко всему, что нас окружает. Оно-то и заставило Екатерину Сергеевну проснуться спозаранку и более уже не засыпать. День был свободным, и планов, как его провести, Екатерина Сергеевна не составляла. Она привыкла всегда работать, поэтому выходной казался ей пыткой. Она не знала, чем занять себя в какое-то чудом появившееся свободное время. Не знала, куда себя деть и что бы еще сделать. В душе она желала, чтобы этот день поскорее закончился и наступил завтрашний рабочий день, который подарит ей возможность вернуться туда, где она нужна и где она точно знает что, как и когда делать. Час, проведенный в раздумьях, чем бы таким заняться, привел к тому, что она стала заложником своих мыслей, которым проиграла. Наступила хандра. Ей стало не по себе. Ее начали обуревать совсем нехорошие думы. Они – как короткий ролик, воспроизводимый нашим мозгом, то есть нами. Но большинству из смертных сюжет, который развивает наш мозг, неподвластен. Именно так и случилось с Екатериной Сергеевной. Ей все казалось, что она попадает в автокатастрофу, что ее с позором выгоняют с работы, что она падает и долго не может подняться. Она поймала себя на мысли, что это гнетущее чувство тревоги, против ее воли, возрастает, и она не в силах избавиться от него. Ее инстинкты подсказывали ей, что она нуждается в чрезвычайно деликатном обществе.
Через пять минут братья-близнецы уже бежали к Алине Сарыгаевне – подруге Екатерины Сергеевны со школьной скамьи, которая последние две недели напрашивалась к ней в гости. Алина Сарыгаевна жила на соседней улице. Окна ее дома и ворота выходили на своего рода неформальный автовокзал – место, где водители организованно поджидали пассажиров. Дом у нее был совсем маленький, выстроенный из самана еще до Великой Отечественной войны, поэтому она почти всегда, особенно летними днями проводила время на улице. Ее участок, как почти и у всех в поселке, был обнесен деревянным забором, выкрашенным в темно-зеленый цвет. При выходе со двора на улицу, справа находилась скамейка, расположенная в тени могучего тополя. Дом Алины Сарыгаевны и еще несколько домов стояли на пригорке. «Автовокзал», расположенный напротив, метрах в пятнадцати, и все подъездные пути были как на ладони. Эта скамейка и вынужденная, по инвалидности, безработица, а также одиночество выработали в Алине Сарыгаевне невероятную внимательность к деталям. Бывало, целый день напролет, вроде как не отвлекаясь, она вяжет свитер своему сыну, а спроси ее о чем – припомнит малейшую деталь, промелькнувшую в поле ее зрения.
Сын Алины Сарыгаевны уехал на заработки за границу и пропал без вести. Вот уже пятый год Алина Сарыгаевна с утра до ночи сиживала на скамье, томясь в ожидании его появления. Искать сына у нее не было ни сил, ни возможности. Единственное, что она могла, – это лелеять надежду на то, что ей хватит уготованного времени, чтобы дождаться. А уж он ее не бросит, в этом она не сомневалась. Скамейка стала ее тюрьмой, а свитер – возможностью скоротать срок. Если бы не крошечная пенсия, Алины Сарыгаевны вообще бы уже не было на этом свете. Одна из многих сестер несчастья – судьба-злодейка пять лет назад накинула свои зверские сети на эту бедную женщину и по сей день потешалась над ее мучениями. Не давала покинуть этот свет, подбрасывая тот минимум, который позволит ее очам, хоть и с трудом, но на утро открыться. Хранила, чтобы обречь на страдания. Воскрешала, чтобы снова подбросить крошечный спасительный кусочек хлеба, на который, не щадя, намазывала печаль, горе утраты, и в то же время посыпала сладкой надеждой и бесконечным ожиданием.
«Автовокзал» стал театром Алины Сарыгаевны, а скамейка – местом в партере, с которого видна вся сцена, и восседающий на ней есть лучший актер, безропотно отдающий все силы в пьесе под названием «Казнь».
В половине первого дня дома у Екатерины Сергеевны было все готово, чтобы встретить доброго гостя. Стол накрыт на две персоны, в общем, для обычного обеда. Но, несмотря на это, дабы уважить соседку, Екатерина Сергеевна постаралась на совесть. Все было сделано так, чтобы Алина Сарыгаевна не заметила жалость по отношению к себе. На столе можно было увидеть четыре очень красивые хрустальные вазы, узоры которых в нескольких местах были столь затейливы, что создавали впечатление ручной работы. В две из них было налито малиновое варенье, в остальные – мед. Сахар был насыпан в обычную металлическую чашку, за отсутствием более пригодной посуды. Буханка хлеба нарезана и уложена с левого края на столе. В центре стояла кастрюля с борщом.
Уже в четверть второго Алина Сарыгаевна, находившаяся в хорошем расположении духа, сидела в гостиной комнате, неспешно смакуя малиновое варенье с чаем и беседуя обо всем, что накопилось в их непростой женской жизни.
– Катька, родненькая, спасибо тебе большое, что уважила бедную женщину, – как бы между прочим, но искренне проговорила Алина Сарыгаевна.
– Да на здоровье, на здоровье… Брось ты благодарить… Эти любезности… Что мы с тобой, в конце концов, чужие друг другу люди, что ли? – поругивала с любовью гостью Екатерина Сергеевна. – Ты лучше о себе, своей жизни расскажи.
– Я бы и рада, да вот только ничего радужного в ней не найдешь… – Алина Сарыгаевна на пути к Екатерине Сергеевне дала себе слово: что бы ни случилось, не омрачать обеда, но, учитывая одиночество и состояние, в котором она находилась все эти годы, это оказалось выше ее сил. – Ты говоришь, жизнь? Ее не стало, когда сын оставил свою мать… Все тем же горем живу… Ты ведь – да и весь поселок знает об этом… Он уехал на заработки, а мое богатство приуменьшил… Лишил очей моих отрады, которою был… Вот и сижу целыми днями, слежу за автобусами, лелея надежду, что однажды – не сегодня, так завтра из дверей выйдет сын мой и крикнет издалека: «Мама!», в мгновение ока окрасив мою жизнь и мир вокруг разноцветными красками. Или же смерть постучится в двери мои и крикнет: «Пора!»; и конец мучениям. – Увидев опечаленное состояние, в которое пришла Екатерина Сергеевна от услышанного, Алина Сарыгаевна резко сменила тему: – А борщ у тебя отменный, как всегда! Кстати, рецепт ведь обещала? Все не раскроешь, и правильно… Не дело, если у каждого он будет вкусный, а так хоть ценить будут твое приглашение, напрашиваться и ждать, чтобы борща откушать, – улыбнулась она.
– Ты уж извини, Сарыгаевна, дорогая, что так долго не могла пригласить, сама знаешь – работа у нас, как у волков жизнь. Вот выдался выходной, так сразу тебя и позвала, сама соскучилась. Эх, вот бы, как у людей, – в неделю раз выходной, представляешь, Сарыгаевна, в неделю раз бы виделись, а не как сейчас – раз в полгода, да и то по праздникам! Теперь, когда уж еще выдастся выходной, не знаю, – притворялась Екатерина Сергеевна, чтоб не обидеть гостью. – А вот с сыном твоим, конечно, очень печальная история, прямо душу разрывает… Так и нет от него весточки?
– Да откуда уж там… Ни звонка, ни строчки, ни каких-либо известий… Как сказал его товарищ, с которым он ездил на заработки в Ростовскую область, в Российскую Федерацию, и который его же впоследствии по моей просьбе и искал: «Исчез бесследно».
– Товарищ? Это какой такой товарищ? – удивилась Екатерина Сергеевна, которая была плохо осведомлена обо всех подробностях истории, случившейся с сыном Алины Сарыгаевны.
– Так ведь Мухтарчик мой уехал с сыном Каганского Владимира – наш одноклассник, помнишь? В начале села дом у них еще такой, с синими окнами, воротами и забором на новый лад, который они продали в прошлом году Шаршеновым, помнишь?
– Ах, да припоминаю! Так ведь, насколько я знаю, не было у него сына?
– Так я тоже так думала, да вот только есть, оказывается… Сергеем зовут. Он приезжал раньше временами, навещал отца. Пока не переехал сюда жить насовсем. Устроился на лодки рыболовом, где Мухтарчик мой работал, вот и сдружились, прямо не разлей вода стали. Да вот только месяца через три приходит Мухтарчик и говорит: «Мама, я уезжаю ненадолго, на заработки, с Сережкой». Как в воду глядела, предвидела душа моя материнская предстоящие муки! Ну я и не соглашалась, доходило до того, что ругались мы неделями… Ах, чувствовало мое сердце, да еще это слово «ненадолго» так и бьется во мне, отдается бесконечным эхом и никак не вылетит, не оставит в покое! Но не смогла я его остановить… Вот жил ведь спокойно до этого Сережки, а как он приехал – Мухтарчик как с цепи сорвался: «Мама, живем мы с тобой в нищете, ты посмотри, какой дом у нас, развалится скоро»; «Мама, надо что-то делать, как-то исправлять свою жизнь, брать в руки свою судьбу»; «Мама, ты ведь самая лучшая у меня, вот увидишь, как приеду с карманами, набитыми деньгами, так мы с тобой такой дом построим, в который не стыдно будет ни гостей позвать, ни невесту привести» … С тем и уехал. Год без вестей, два. К Каганскому ходила, он в таком же положении, как и я, ничего не знает. А на третий год приезжает его сын Сергей, весь такой чистенький, опрятный – прямо до тошноты, в белом костюмчике в полоску, будто на праздник пришел, и говорит, что работали все эти годы на угольной шахте. Затем якобы он, Сергей этот, заболел тяжело и за отсутствием больниц, способных вылечить, его отправили на юг Российской Федерации, так сказать, на лечение. А когда воротился, Мухтарчика уже не было. Коллеги сказали, что уехал на север с начальством, которое, к слову, тоже как в воду кануло. Так и пропал мой Мухтарка… И ни дома, ни невесты… – Алина Сарыгаевна всхлипнула, а когда Екатерина Сергеевна, подойдя, обняла ее, не удержавшись, по-настоящему горько заплакала.
Екатерина Сергеевна тоже прослезилась. Но чуть погодя обе успокоились. Алина Сарыгаевна первой нарушила молчание:
Поделиться книгой: