Песни и пляски смерти имени МПМ

ДИРИЖЕР. Прошу вас, расскажите.

МУСОРГСКИЙ. (Смело показывает пальцем на графин. Дирижер наливает) Третья самая благая. Начинайте репетицию с третьей цифры, тогда всё пойдет, как по маслу. Это я сам придумал! (Смеется)

ДИРИЖЕР. Вам известно, кто я?

МУСОРГСКИЙ. Известно. Я ждал вас. (Шепчет) Но нашей встрече хотели помешать. Я это верно знаю.

ДИРИЖЕР. Вы ждали меня?

МУСОРГСКИЙ. Именно вас. Вы должны мне помочь, голубчик. (Горячо, но тихо) Нужно уничтожить все мои ноты, в которых есть смерть.

ДИРИЖЕР. Как это можно?

МУСОРГСКИЙ. Отчего же нельзя? Взять, всё сжечь, концы в воду. Рассеять прах по водной глади.

ДИРИЖЕР. Но вы не понимаете… не представляете… Сейчас ведь новые технологии, цифра… Как вам объяснить? Сжечь невозможно.

МУСОРГСКИЙ. Отчего вы не хотите помочь? (Хитро) Вы ведь тоже можете       угодить в подобную ловушку.

ДИРИЖЕР. О чем вы говорите! Вы – великий композитор. Гений! В конце концов, это кощунство!

МУСОРГСКИЙ. «Гений» – их слово, но ни черта в моём гении ОНИ не поняли. Стужей от них веяло, ни капли теплоты. Юмора ни грамма! Смели судить и требовать от меня серьезности – с кем? – с Гоголем! Я приостановился, призадумался и не один раз проверил себя: не может быть, чтобы я был кругом не прав. «Сорочинская ярмарка» – не буффонада, как они постановили, а настоящая комическая опера. Тут-то я и убедился в коренном непонимании малоросского комизма членами этой жалкой кучки. Классиками себя возомнили. Но нашлись и добрые люди: вот тебе, Мусорянин, 80 рублей в месяц, чтоб не бедствовал, сиди и сочиняй «Сорочинскую». Да куда там… поздно! Обиделся, скурвился, нервная лихорадка одолела, запил, вышел весь… гений… (Указывает пальцем на рюмку)

(ДИРИЖЕР наливает. Выпивают)

МУСОРГСКИЙ. Но вы… (Грозит пальцем Дирижеру) вы, молодой человек, поверьте мне, уж я-то верно знаю: ни одна, даже самая новаторская мелодия не стоит… Да что зря болтать? Прошу, помогите мне, не обижайте старика.

ДИРИЖЕР. Вообще-то мы с вами почти ровесники, причём я старше вас.

МУСОРГСКИЙ. (Отмахивается) Молодой человек, вы меня слушайте! (Понижая голос) Мне на волю нужно, освободиться.

ДИРИЖЕР. От чего?

МУСОРГСКИЙ. Как бы это выразить… (Смущенно) От вины перед потомками, что ли…

ДИРИЖЕР. Это неблагодарные потомки должны просить у вас прощения!

МУСОРГСКИЙ. (Машет руками) Довольно, бросьте… Я невероятно раздражаюсь, когда приходится объяснять. Я оставил плохое наследство – заставил людей бояться смерти. Да и вообще много чертовщины всякой наклепал… За Гоголем хотел угнаться.

ДИРИЖЕР. Можно подумать, до вас люди смерти не боялись… Покажите мне человека, который не боится помереть.

МУСОРГСКИЙ. Нет, вы не хотите понять. Тогда уж я сам как-нибудь… Нельзя, чтоб это продолжалось. Вредно, очень вредно… (Собирается уходить) Грех на мне… Потому и решился сюда. Тяжелая ноша.

ДИРИЖЕР. Вы заблуждаетесь! Погодите, умоляю. Посидим еще, хоть немного. Расскажите мне, как вы жили… Мне важно знать.

МУСОРГСКИЙ. Совсем это неинтересно. К чему вам? (Смотрит на пустой графин) Да и вино всё вышло. Увольте, пойду я. (Встает)

ДИРИЖЕР. Я закажу ещё. Сейчас, одну минуту…

(Делает знаки Официанту. ОФИЦИАНТ приносит бутылку водки. МУСОРГСКИЙ рассматривает бутылку)

ОФИЦИАНТ. (Дирижеру) Маэстро, разрешите с вами сфоткаться? Моя девушка вас обожает. Сброшу ей сразу.

(Делает селфи с Дирижером. МУСОРГСКИЙ с любопытством наблюдает за незнакомыми ему манипуляциями, жестами просит показать, разглядывает картинку)

МУСОРГСКИЙ. Как ловко: раз – и готово. Ярко, живо!

(ОФИЦИАНТ разливает водку по рюмкам и уходит довольный. Выпивают)

МУСОРГСКИЙ. С меня тоже портрет сделали. С натуры, как есть, без сословного амплуа, в халате и вышиваночке. Я тогда в Николаевском лазарете пребывал. Быстро мастер управился, дня три-четыре ушло. К сожалению, в оконченном виде полюбоваться не довелось.

ДИРИЖЕР. (Достаёт из папки большую нотную тетрадь с портретом Мусоргского на обложке) Можете полюбоваться сейчас.

МУСОРГСКИЙ. Откуда у вас? На бумаге? Узнаю руку мастера, однако же Илья Ефимович на холсте писал, маслом…

ДИРИЖЕР. Неблагодарные потомки растиражировали, бумаги не пожалели.

МУСОРГСКИЙ. А что у друга моего Репина? Как сложилось?

ДИРИЖЕР. Классик. Памятник недалеко от Кремля поставили.

МУСОРГСКИЙ. Честь по чести. Заслужил. Не то что я, пропащий… (Напевает) «Ах ты, пьяная тетеря, с кем ты по свету шатался?..» (Смеется) Женского элемента не хватало. Некому было ухватом по башке, мозги вправить. И грустно, и смешно… Не удостоился нежного внимания, не заслужил.

(Выпивают)

МУСОРГСКИЙ. Моя специальность – музыка вокальная. Отказались ставить моего первого «Бориса». Причина – «отсутствие в опере женского элемента». Как в канцелярии прописали, по всей форме. Классики! А я им тоже написал ответку, потешил самолюбие.

ДИРИЖЕР. (Улыбается) Догадываюсь, о чём вы. «Классик»?

МУСОРГСКИЙ. (Хохочет). И слова сам сочинил. Родные смеялись от души. (Поднимается, изображая очень важную персону. Напевает)

«Я прост, я ясен, я скромен, вежлив, я прекрасен. Я плавен, важен, я в меру страстен.

Я чистый классик, я стыдлив, я чистый классик, я учтив.

Я злейший враг новейших ухищрений, заклятый враг всех нововведений.

Их шум и гам, их страшный беспорядок меня тревожат и терзают.

В них гроб искусства вижу я.

Но я, я прост, но я, я ясен, я скромен, вежлив, я прекрасен.

Я чистый классик, я стыдлив, я чистый классик, я учтив.»

(Две последние фразы ДИРИЖЕР и МУСОРГСКИЙ поют вместе. ДИРИЖЕР аплодирует, МУСОРГСКИЙ раскланивается. Веселятся)

ДИРИЖЕР. А ещё был «Козёл», да? На ту же тему.

МУСОРГСКИЙ. О-о! Вот история вышла! Моё название было скромнее, «Светская сказочка», ведь я МодЭст, что значит скромный. А Стасов, озорник, велел усугубить. Сказочка-то про козла козлючего, стало быть, «Козёл». Ясное дело, козлам не понравилось. (Хохочет. Затем резко посерьезнев) Да! Многих я презирал, к людям был немилосерден. Но и хорошее было! Идеи прекрасные приходили. Я сделал немало из того, что намеревался. Грешник МусорЯнин был верным тому, что поставил своей целью: новый, неизведанный путь. К примеру, учинил я несколько сцен для «Сорочинской ярмарки», но… как живо изобразить чертей на сцене, не наряжая людей в рОжки да шкуры? Сцена ведь, не балаган. Как показать сонное видЕние пьяного парубка? Гоголь задал как раз этот самый вопрос. Мне мерзка неосмысленная декорация, а неосмысленное изображение человеческой фантазии, да ещё и пьяной – и подавно. Я говорю: други, помогите мне, давайте покалякаем, ибо шельма гоголева в полнейшей зависимости от сценической техники. А они – вообразите! – уже вычеркнули меня: Мусорянин, брысь, пошёл в отставку!

ДИРИЖЕР. Наши исследователи пишут, что только Стасов сохранил веру в талант Мусоргского.

МУСОРГСКИЙ. Стасова я любил, и он меня не унизил. А те, иные, кучковавшиеся по светским салонам, обдали меня такими эпитетами, что даже акула не проглотила бы. (Поднимает рюмку) Чтоб не поперхнуться! А я впику им сделал несколько стоящих вещей. Взял реванш. И те, что по мотиву смерти, тоже удачные, но вредные… или, пожалуй, что смертельно удачные. (Смеется). Memento mori! (Поднимает рюмку, опрокидывает) Да-c…

(Возбужденно) Я не ночевал на улице. У меня был тёплый угол. Здесь на улице теперь полно людей. Вот давеча я видел – спят на газетах, в грязном тряпье, и не оттого что плохи, просто у них не складывается… Когда я вижу таких людей, я думаю: если ночуешь на крахмальном белье, это уже большая удача в жизни, и мне так жаль делается… жаль всех людей… всех жаль. (Пауза. Улыбается) Знаете, а я вспомнил сейчас лучшее время моей жизни. Это когда решительно ничего не делаешь. Приляжешь на диване и размышляешь в тишине или выпиваешь с друзьями, в тёплом доме, в роще или на берегу реки летним вечером. Я ведь когда-то по лесному ведомству служил, в госконтроле, в Петербурге место занимал. В окружении канцелярских крыс обитался, поэтому на природу выезжать любил, свежим воздухом насладиться, птичек послушать.

ДИРИЖЕР. Жизнь не казалась вам бессмысленной?

МУСОРГСКИЙ. Ну что вы, как? Что бы в душе ни происходило, водоворот жизни поглощает нас. Мы вечно заняты, соревнуемся кто-кого, справедливости добиваемся, любви требуем, общественные институции совершенствуем. И всё это – во имя истории, для архива собственных измышлений, дабы внести свой вклад, оставить в жизни свой след. Вот где ошибка! Каков я был? Горд и тщеславен. Не признали – потонул в горьком вине. Потому что тогда не знал истины: надобно, чтобы жизнь в душе твоей след оставила, а не ты в жизни наследил. Благодарность потомков – мираж, пыль. Не себе надо и не другим. Не для, а во имя. Красоты во имя!

ДИРИЖЕР. В сущности, я согласен. Потомки пользуются наследием предков, чтобы добиться собственного успеха. Но так устроен мир, разве нет?

МУСОРГСКИЙ. А всё кончается чем?

(ДИРИЖЕР молча разводит руками)

МУСОРГСКИЙ. Вот! Очень я смерти боялся. До чёртиков, до белой горячки… Называл её злой, то проклинал, то лестью разливался, а то и запанибрата, будто на равных мы. Ошибка! Смерть надобно уважать, её любить надо. Без неё мы – ничто, тьфу, пустая рюмка, один звон, без содержания. Мы – блохи, она – королева! Смерть переносит нас на себе, как блошек, в другой мир, в другую жизнь, в вечность, а мы… всё копошимся, суетимся, лапками ломкими упираемся…

ДИРИЖЕР. А мы туда не хотим. Зачем нам вечность?

МУСОРГСКИЙ. Забыли литературу великую? (Грозит пальцем) «Ведь мы играем не из денег, а чтобы вечность проводить.»

(Чокаются. Выпивают)

ДИРИЖЕР. Значит, вы писали о смерти, потому что боялись её?

МУСОРГСКИЙ. Да уж… Над нами сумрак неминучий.

ДИРИЖЕР. Но разве бывает по-другому? Смерть – штука неприятная. Как её любить?

МУСОРГСКИЙ. Учтите, никакая она НЕ штука. Это персона! У неё есть имя. На самом древнем языке, мёртвом, её зовут Яма. И место, где я теперь обретаюсь, зовется Яма. Какая ирония! Оттуда можно выбраться единственным способом – уплатив по долгам, как из долговой ямы, куда я чуть не угодил однажды. Закрыл долги – шлагбаум на границе откроют – свободен – можешь упокоиться. Вот я и хочу расплатиться. Помогите, голубчик, способствуйте!

ДИРИЖЕР. Не знаю, каким образом…

МУСОРГСКИЙ. (Вздыхает, разводит руками) Все мы – люди… недотепы.

ДИРИЖЕР. Но вы-то! Вы с ангелами общаетесь!

МУСОРГСКИЙ. (Удивленно) С чего вы взяли? (Озирается по сторонам) Я, однако, засиделся тут с вами. Давайте на посошок и прощайте.

ДИРИЖЕР. Давайте встретимся завтра на этом же месте.

МУСОРГСКИЙ. Завтра концерт, я на улице афишу видел. (Улыбается) Как же приятно лицезреть собственное имя на афише крупными буквами: Модест Мусоргский. Так я приду к вам в концерт.

ДИРИЖЕР. Вы хотите послушать?

МУСОРГСКИЙ. Отчего же не послушать достойного мУзыкуса. А там, глядишь, и надумаете, заодно со мной… Я вам дело предлагаю, голубчик вы мой.

(В КАФЕ ВХОДИТ ШЕФ. На ней ярко-зеленый клубный пиджак, узкая юбка и капитанская фуражка. В руке дорогая сумка и айфон. Подходит к столику.

МУСОРГСКИЙ ВСТАЕТ, ПОШАТЫВАЯСЬ, КЛАНЯЕТСЯ ДАМЕ)

ШЕФ. (Громко) Господа, какое счастье видеть вас вместе, какая удача! Вам удалось-таки слиться в творческом экстазе.

МУСОРГСКИЙ. Тише, тише. Piano, piano.

(ДИРИЖЕР безвольно сидит на месте. ШЕФ снимает свою фуражку и водружает её на голову Мусоргского)

ШЕФ. Милейший, вы не забыли, что мы в одном клубе?

МУСОРГСКИЙ. Офицер лейб-гвардии Преображенского полка к вашим услугами, сударыня. Почту за честь.

ШЕФ. Пора на выход. (Форте) Шаго-ом марш!

МУСОРГСКИЙ. Пьяно-пьяно… ох как пьяно…

(МУСОРГСКИЙ отдает под козырёк и нетвердым шагом направляется к выходу.

ШЕФ передразнивает походку Мусоргского, включает айфон и, как «под фанеру», раскрывает рот под звуки »Ах ты, пьяная тетеря» М.Мусоргского)

ШЕФ. «Ах ты, пьяная тетеря, где ты по свету шатался, с кем, бесстыдник, ты таскался?

Аль с родными пировали, жен да деток вспоминали?

Аль за родных, что в могиле, бога господа молили?

Расскажи ж, где был, похвастай, что где пил.

Эко рыло, всё в грязи-то, всё, сердечное, избито! Ха-ха-ха-ха-ха-ха! Тьфу ты, пакость!

Ну, что выпучил глазищи? Что стоишь, как столб поверстный!

Аль ступить боишься, ножки ослабели? Аль хмельное язычок тебе отшибло?

…Грех с тобой один, да горе, да позор, да посмеянье! Сгинь ты с глаз моих проклятый!»

(МУСОРГСКИЙ подпевает ей и пританцовывает, постепенно приближаясь к выходу, и УХОДИТ. ШЕФ, закончив номер, обращается к ДИРИЖЕРУ)

ШЕФ. Я не сомневалась, что вы справитесь с заданием. Какого хрена было целку из себя ломать.

(С УЛИЦЫ ДОНОСИТСЯ ВИЗГ ТОРМОЗОВ.

ШЕФ садится за соседний столик, достает яркий журнал из сумки, листает)

ШЕФ. Гарсон! Воды! Самой лучшей! Без ГМО и консервантов!

(ОФИЦИАНТ приносит стакан с водой. Церемонно обслуживает её. Она со смаком выпивает. СЛЫШЕН ВОЙ СИРЕНЫ с улицы)