Никогда_не...

— Так когда я могу подойди?

— Зайдите сначала в 28-й кабинет, оставьте заявку…

— Я там была, там пусто. Меня отослали к вам.

— Что значит пусто? Ах, да, сегодня не четверг! Приходите в четверг, через неделю, приём только по чётным.

— Говорят, в прошлый четверг приема не было.

— Ах, да… Кроликов же на больничном…

— Лечится, я слыхала. На скорой увезли. Совсем плохо стало?

— Девушка, вы тут не язвите. Пока Кроликов не выйдет с больничного, приема не будет. Ожидайте до четверга, у меня всё!

Окошечко в старомодной арке-нише для приема церемонно захлопывается. От его деревянной маленькой рамы, как и повсюду здесь, откалываются мелкие кусочки краски. Какое-то время смотрю на них, отсчитывая про себя назад от двадцати до нуля, чтобы унять злость.

Я не буду сейчас орать, выбивать это треклятое окошко, а после и двери в этой убогой нише, требовать ясных и понятных указаний, грозить разбирательствам и снятием с мест за профнепригодность. Не стоит сразу скандалить и конфликтовать. Что-то подсказывает, что у меня и так будет достаточно времени для этого.

Хорошо, пусть так. Пусть быстро решить все вопросы у меня не выйдет. Я все равно приехала на две недели. Моя квартира-студия снята минимум на две недели. Ровно две недели перерыва (последние семь дней я брала на случай совсем мерзкого положения дел, и теперь понимаю, что не зря) я объявила в работе с партнёрами и заказчиками. У меня есть ещё целых четырнадцать дней, включая сегодняшний, который только начался. Или тринадцать, если я поддамся соблазну и устрою грандиозную попойку в честь прибытия.

Чемодан продолжает бухтеть на меня чудом уцелевшими колёсами, когда мы с ним покидаем странное здание, где мне приходилось бывать и до этого — вот только никогда меня не трясло от злости так, как сегодня.

Никогда не возвращайтесь в места вашего детства. Иначе они покажутся вам маленьким и тесными, как домик для подросшей Алисы из страны чудес, выпившей чудо-настойку и проломившей головой крышу. Сейчас я бы с удовольствием тоже проломила чью-то крышу или бестолковую голову, допустившую такую тягомотину из-за мелкой бумажки в начале двадцать первого века, когда все дела решаются одним кликом в интернете.

Но этим я займусь потом. Сейчас главное — доехать до моего временного жилища, вырубить телефон и не отвечать на жалостливые звонки тетки, которая обязательно решит, что всю эту волокиту я устроила самолично, из подлости душевной. Потому что мне нужна эта несчастная квартира, пустовавшая последние пятнадцать лет, где я когда-то росла и в права владения которой вступила после смерти родителей. А теперь не спешу переписывать на сестру матери и специально порчу нервы ее кровиночке, ее доченьке, которая вышла замуж и с осени собирается переехать из райцентра, жить в городе, строить семью — не то что я, бестолковая и бездетная, презирающая нашу семью, наш род, свой город и свои корни.

Прыгая в проходящий мимо маршрутный автобус (хватит с меня местных таксистов) я с удовольствием жму на кнопку отбоя в телефоне, сбрасывая тёткин звонок, заранее, по памяти слыша ее ноющий голос: «Поли-ночка, ну что там? Что, опять ничего? Я так и думала… Так и думала… Ох, что же нам теперь делать? Что делать-то?»

Позвоню ей потом, когда немного успокоюсь и доеду домой. Мне, в конце концов, устраиваться на новом месте, не хочу быть ещё в большем раздрае к этому времени.

Моя новая квартира находится в бывшей котельной на отшибе города. Да, именно так — я спланировала это заранее.

Устав от звонков тетки, живущей в соседнем райцентре и объявившийся с год назад, я не выдержала и пообещала ей приехать в начале лета, чтобы решить вопросы, из-за которых она не могла спокойно жить, а заодно и мне не давала. Сестра матери, которая видела меня в последний раз лет в четырнадцать, ухитрилась найти мой номер, после чего доставала и в роуминге, и на срочном проекте, и в отпуске, где меня искали десятки заказчиков и не находили — а вот у неё это отлично получалось.

Так что подготовиться у меня было время — морально и материально. С моральной готовностью, чувствую, я слегка переборщила, а вот в плане жилья — хорошо, что занялась этим вопросом заранее.

— Сейчас заеду к себе, поселюсь и для начала высплюсь, — по старой привычке, чтобы убедиться в том, что все под контролем, проговариваю вслух все мысли. — А потом у меня есть две недели — и один черт, решим вопрос или нет. Дольше я не останусь ни на день. В конце концов, не мне нужны все эти бумажки. А если и дальше будут наяривать по поводу справки, возьму и продам эту квартиру, чтобы отвалили навсегда.

От неожиданно веселой идеи останавливаюсь посереди улицы и довольно посмеиваюсь. Моя семья, с которой я никогда не поддерживала близких отношений, так уверена, что я меркантильное чудовище и обязательно подсуну им пакость, что давно было пора оправдать их подозрения.

— Дура ты, Полина, — снова обращаюсь сама к себе. — Нет, чтобы додуматься до этого хотя бы вчера, до того, как села на поезд. А так — уже поздно. Хотя — нет, не поздно. Две недели — и до свидания. И никакого отступления от намеченных планов.

Словно почувствовав просветление настроения, телефон в моих руках радостно пищит. Звонит мой агент по недвижимости — подруга и святой человек, которая последние лет пять ищет для меня квартиры в городах, где мне приходится останавливаться, помещения под выставки и всякие безумные заброшки, в которых классно проводить съемки и арт-тусовки.

— Полик, привет! Ну что, ты на месте? Видела, что мы для тебя приготовили?

Настя, как всегда, что-то перекусывает на бегу. Когда временами я думаю, что моя работа не для нормальной жизни, то вспоминаю Настю и успокаиваюсь. Если у меня иногда творится полная неразбериха, то у неё и вовсе — светопреставление каждый день. Я, по крайней мере, отключаю телефон хотя бы на ночь. Она же позволить себе такой роскоши не может.

— Привет, — прикладывая трубку к уху одной рукой, другой я достаю сигарету из пачки и снова закуриваю. — Настя, это кошмар. Это какая-то жопа, Настя!

— Что? — в ее голосе тут же начинает звенеть напряжение. — Не нравится студия? Не успели доделать к твоему приезду?

— Да причём тут студия? — переворачивая и так натерпевшийся чемодан вверх дном, я сажусь на него прямо посреди некогда асфальтированной дорожки. В знак ещё большей скорби по бездарно слитым двум неделям жизни напяливаю чёрные очки, чтобы закрыться от проходящих мимо людей, без стеснения оборачивающихся на меня. — Я ещё не была там. Но я была в жилищном управлении — и полный ноль! Полнейший! Кажется, я застряла здесь как муха в смоле! Здесь все такое липучее, словно в ловушке для тараканов!

— Ты же сказала — для мух! — убедившись, что основная проблема не касается жилья, Настя снова бодра и весела.

— Да пофигу! Для мух, для тараканов! Главное, что липучее. У меня такое чувство, что это самая бесполезная моя поездка. Зачем я только согласилась на все это? Знаешь, я вот что думаю — не смогу решить за две недели все вопросы — продам квартиру. Вот тебе мой четкий план! Нет квартиры — нет назойливых родичей. Как тебе такая идея? Возьмёшься продать мое старое жильё?

— Ну уж нет! Я за такую комиссию давно не работаю, ты же знаешь! — смеётся Настя. Хорошо ей. Она может смеяться, потому что прямо сейчас бежит по улицам шумного живого города, где всем на тебя пусть и плевать, но никто бестолково не лезет с советами и поучениями. А я сижу здесь, нагло курю посреди улицы и слышу уже от четвёртого пешехода: «Стыдоба! Совсем совесть потеряли! Шли бы себе в притон накуриваться!»

Настя права — квартиры в нашем городке стоят неприлично мало, полугодичная аренда столичной двушки и то потянет больше. Город не развивается, новое жильё никто не строит, а старое иногда не могут сбагрить даже за неприлично низкие деньги. Только обмен все ещё процветает по старинке. Ну кто будет морочиться из-за недвижимости здесь? Разве только моя тетка и родичи, свято уверенные, что однажды я захочу вернуться сюда и отобрать у них квартиру из вредности.

— Что мне делать, Настён? — чувствуя внезапно накатившую волну меланхолии, спрашиваю я. — Все было не так уж плохо, а потом позвонила ты… и стало прям очень хреново.

— Так, послушай меня, — о том, что Настя серьезно отнеслась к моим словам свидетельствует то, что она остановилась на бегу — я слышу это по ее ровному дыханию. — У тебя сейчас первый откат после приезда. Спокойно. Это пройдёт, слышишь меня? Там все очень плохо?

— Хуже некуда, — говорю я, в добавок ко всему чувствуя желание зареветь.

— Ничего, ничего страшного. Смотри, ты уже поняла, что это жесть, хуже не будет. Но ты же не видела то, что мы сделали с этой, мать её, котельной! Ты не видела! Клянусь, когда ты увидишь, ты забудешь обо всем, у тебя зачешутся руки и ты только и будешь делать, что эти свои инсталляции! Полинка! Там потолки в три с половиной метра! И промзона рядом! Все как ты хотела! Я знаю твои вкусы, мы все делали, как ты любишь!

— Ты так рассказываешь, будто сама там была, — с улыбкой смахивая с глаз непрошеную слезу, говорю я, чувствуя, что мне действительно легчает.

— Нет, не была, — Настя опять бежит по улице, в трубке шумит ветер, заглушаемый громкими и нервными гудками машин. У нас, как обычно, пробки. А здесь — потрясающе пустая дорога, хоть устраивай на ней часовую съемку без согласования с местными властями. — Но был Вэл, ты не забывай, и он показывал мне панораму с объекта! Что он ещё сказал? То же самое, что и ты. Городок — жопа, но квартира — мечта! Исходник был конечно классный — такой добротный кирпич, хорошие стены, балки и крепления. Тебе местная мэрия ещё денег должна приплатить за то, что мы взяли этот неликвид в аренду и что с ним сделали. А ты Вэла и его вкусы знаешь! После твоего отъезда они смогут сдавать её как арт-обьект и модный лофт!

— Да что вы там сделали? — радуясь возможности отвлечься на привычные разговоры, продолжаю я, поднимаясь с чемодана и двигаясь в направлении, которые указывает мне навигатор в телефоне. — Купили мебель и слегка в порядок помещение привели. Не так уж и дорого это вышло.

— Вот именно! Именно! — активно продолжает Настя, слыша перемену в моем голосе. — Полик, вспомни, что ты говорила мне пару дней назад? Надо воспринимать эту поездку как командировку! У тебя есть шикарные локации, а уж что и как там снимать, ты сама найдёшь. Ну? Попустило? А то совсем расклеилась, я тебя не узнаю!

— Попустило, — выдавливая из себя кривую улыбку, говорю я, глядя на поле, заросшее чертополохом и колючками, к которому выводит меня стрелочка интернет-навигатора. Через эти заросли мне надо будет перебраться к месту моей шикарной «локации».

Что ж, тем лучше, если мое временное жилище будет окружено колючками. Это точно отобьёт охоту у незваных гостей заглядывать ко мне.

— Ну, все, котик, мне пора! — щебечет в трубке Настя, а я рассеянно киваю, совсем забыв, что она не может меня видеть. — Значит так — звони, пиши, и вечером жду тебя по видео-связи. Я хочу своими глазами увидеть, какую конфетку Вэл сделал из этого промышленного говна!

— Вот спасибо, подбодрила — снова смеюсь я. — Ладно, до вечера. Позвоню и покажу тебе все лучшим образом. Предупреждаю сразу — буду пьяная.

— А то я тебя такой не видела! — смеется Настя. — Все, Поль, отключаюсь! Срочный клиент на линии и как всегда — полный придурок. Пока-пока, до вечера!

Со вздохом жму на кнопку отбоя и делаю первый шаг в это чертово поле. Все пятнадцать минут, пока я бреду по нему, приподняв чемодан, чтобы пощадить его и без того расшатанные колеса, я думаю об одном. Ученые занимаются глупостями, пытаясь найти доказательства существования различных вселенных. Мой последний звонок был совершенно из другой реальности. Какое ещё нужно доказательство существования параллельных миров, которые никогда не пересекутся?

Наконец, я вижу на горизонте мое жилище — издалека оно напоминает то ли башню, то ли полуразрушенный замок. На самом деле, это старая котельная, пришедшая в запустение. Когда мы увидели ее первый раз на спутниковых снимках, я влюбилась в это кирпичное чудовище с первого взгляда. Полгода назад поле, через которое мне пришлось пробираться, было засыпано снегом, а сразу за котельной находилась большая промышленная зона завода, который не работал уже лет тридцать.

Это то, что надо, тут же решила я. Тем более, к этому неприступному замку был и другой подъезд, вот только заходить нужно было с противоположной части города, а не с той, откуда пешком шла я, проклиная всё на свете.

Ну да ничего. По крайней мере, проблем с выходом в город у меня не будет. А когда придётся снова ехать в управление, возьму такси. И пусть хоть один водитель попробует что-то пикнуть против.

Настя оказалась права. Как только я открываю дверь с громко лязгающим тяжёлым замком (один он обошёлся нам дороже, чем мебель, которой мы решили заставить пространство) я тут же забываю о том, что остаётся за стенами.

— О господи, — говорю я, роняя чемодан, который решает взбрыкнуть напоследок и пускает большую трещину по пластмассовый крышке. — Господи, какой свет. Спасибо тебе!

Подбегаю к огромным арочным окнам, в слегка закоптившееся от времени и промышленных выбросов стекло которых льётся рассеянное свечение с улицы, подмигиваю небу и поднимаю большой палец вверх. Что бы там ни говорили представители всех религий, я точно знаю — бог есть художник, а весь наш мир — его самая крутая инсталляция. И я с удовольствием ловлю ее в объектив, признаваясь в любви к его творениям. Поэтому мне легко общаться с богом, я считаю его своим другом. Ну какая творческая душа не поймёт другую творческую душу?

— Спасибо! Спасибо за такой подарок Ты не дашь мне сойти с ума от скуки. Это очень хорошо! — говорю я, глядя вверх, и довольно обхожу свои новые владения.

Мы не трогали заднюю часть котельной — кое-где там обвалилась крыша, ещё и крепления были ненадежными. Мой друг-дизайнер Вэл, который выезжал на объект, сразу же выбрал место, где была проходная и подсобные помещения, и хорошо тут потрудился. Его основная работа по перепланировке осталась в проектной программе, остальное же воплощали в жизнь местные рабочие за такие копейки, что Вэл плакал и страдал, а потом и вовсе пригласил их к себе на другие проекты. Сначала все шло прекрасно, но, пообтесавшись и узнав цены на рынке, рабочие забастовали, после чего задрали оплату за свои услуги выше среднего по столице, поняв как их облапошили. Вэл кричал, обвинял, даже пролил пару скупых хипстерских слез, после чего сторговался с ними до устраивавшего обе стороны варианта, содрав клятву, что качество работы не пострадает.

Чем закончилась эта эпопея, я так и не узнала, потому что в разгар их разбирательств улетела на месяц в командировку. Но в том, что в моем жилище местные ребята выложились по максимуму, я не сомневалась. Слишком хорошо я знала нашего пронырливого истеричку-дизайнера, который несмотря на «непацанские понты», как привычно характеризовали его рабочие, был такой въедливой стервой, что отвертеться от его требований было невозможно.

— Отлично. Вэл, вы просто отлично сработали, — довольно потирая руки, благодарю друга, хоть он этого не слышит, и обхожу огромное помещение, разделённое на три части.

Одну из них я сразу попросила оставить свободной от любых визуальных шумов — и она, как я и хотела, совершенно пуста. В углу виднеется только мягкое кресло-мешок и тумбочка, открыв которую, я нахожу бутылку "Джек Дэниелз", упаковку яблочного сока и два стакана. Не выдерживая, я снова смеюсь — чувство юмора моих друзей на высоте, как и знание моих привычек.

— Ваше здоровье, дорогие! — тут же наполняя стакан на три четверти виски и лишь на четверть соком, я торжественно салютую бокалом.

Знаю, они слышат меня даже через черте сколько километров. Пусть с родным городком мне повезло мало, зато с друзьями и приятелями — от души.

Дальше так называемая кухня — здесь тоже все сделано по первому разряду. Я не люблю готовить, поэтому одной мультварки, маленькой переносной электроплиты и неожиданно большого холодильника (где только Вэл взял его, вписавшись в смету?) мне вполне хватает. Еще здесь есть огромный стол из грубого дерева, над которым висит несколько модных, с закосом под промышленный шик ламп, а в углу напротив стоит большой светильник.

— Куплю свечи и будет совсем здорово, — подвожу я итог, обходя высокие барные стулья и диван у стола. Черт, здесь можно было бы собрать неплохую компанию, вот только где я ее возьму?

Третий сектор занимает моя вроде как спальня. Делая ещё один глоток Джека, который приятно согревает горло, довольно улыбаюсь. Все как надо, все хорошо и даже лучше.

Я сразу попросила дизайнера — никакой одноразовой мебели и кроватей из Икеи, а потом, опомнившись, посмеялась над казусом. Какие ещё кровати из Икеи, тут никакой Икеи отродясь не было. Что точно можно записать моему городку в жирный плюс — отсутсвие громких брендов, чьё раздутое имя часто далеко от качества того, что они продают. Ни Макдональдса, ни Кей-Эф-Си, ни Зары, ни Старбакса. Земля свободы и первозданной чистоты

— Да, мне здесь по-настоящему нравится! — говорю я, плюхаясь на огромный ортопедический матрас, накрытый покрывалом и усыпанный множеством подушек, больших и маленьких.

Вэл постарался и сделал настоящее ложе, соорудив что-то вроде высокого помоста величиной с матрас, так что я получила настоящую кровать — простую и огромную, чтобы спать как я люблю — свободно раскинувшись, без боязни грохнуться на пол, как в детстве с маленького диванчика, который я ненавидела.

В кирпичных углублениях в стене стоят незажженные свечки (а ведь я только собралась их покупать) и глядя на них, мне хочется уже не смеяться, а сентиментально плакать. Все мои бытовые фетиши и хотелки учтены в полной мере. Ещё и огромные окна рядом. Солнечный свет не будет помехой — во-первых, легкая копоть на стёклах делает его мягким, а во вторых — у меня с собой маска на глаза, не раз спасавшая во время долгих перелётов.

Переворачиваясь на живот, я довольно пью свой виски и болтаю ногами, слишком поздно сообразив, что обувь тут надо снимать у самого порога. В нашей стране не так уж много городов, позволяющих забираться на постель в обуви, и мой родной — точно не из них. Буржуйскую привычку не разуваться я привезла из чистой и сытой Европы, и здесь она выглядит особенно нелепой.

— Все хорошо, все очень хоро-ошо! — напеваю я под воздействием моего друга Джека, уже удивляясь, почему так огорчилась с утра. — И будет ещё лучше! — объявляю я своему отражению в большом напольном зеркале, переходя в третью секцию квартиры.

Здесь для меня оставили что-то вроде чилаут-зоны. Посреди кирпичной стены громоздится нечто похоже то ли на картину, то ли на продукт современного искусства — из большой деревянной рамы прямо на меня торчат гроздья рябины, сухоцвет, жестянки и внезапно залакированные, самые настоящие кости и череп. Подозреваю, что все это — продукт деятельности Вэла, прибывшего сюда принимать работу и прогулявшегося по промзоне в обнимку с другом Джеком, плескавшимся у него в бумажном стакане (наш творец интерьеров принципиально не ест и не пьет из пластиковой посуды, желая спасти планету от загрязнения)

Что ж, искусства много не бывает, думаю я и снова поднимаю стакан, салютуя голове мертвого козла, грозно висящей посреди картины. Когда-то это было вполне приличное домашнее животное, по глупости сбежавшее на промышленный пустырь, где его сожрали стаи голодных собак. Или оборотней — ещё в школе мы шутили, что в воздухе нашего города находится столько вредных выбросов, что неудивительно, если животные уже начали мутировать. А вскоре к ним присоединимся и мы, люди.

Зона отдыха навевает на меня почему-то слегка загробные, далекие от умиротворения мысли. Значит, нужно выпить ещё стаканчик. Возвращаюсь к тумбочке, лью в бокал уже чистый виски и с удовольствием опрокидываю в себя одним глотком. Так-то лучше. Это мне вместо приема витаминов с утра.

Издалека мой чилаут-уголок видится в более благостном свете — голова козла уже не смотрит так осуждающе, внимание привлекает красивый контраст темно-коричневого кирпича и нескольких полок в стиле индастриал, сколоченных из металлических балок и небрежно выкрашенных чёрной краской. Суровая эстетика сурового края. Уверена, что материал для этих полок тоже притащили рабочие прямо из промзоны. Что ни говори, это очень удачное соседство.

Перед картиной с головой козла валяется громадный пуф, или бескаркасный диван, как его принято назвать в дизайнерских кругах. Не могу сказать, что знаю хотя бы одного человека из своих старых друзей, кто согласился бы чиллить под картиной с костями и консервными банками. Ещё более не уверена, что желающие найдутся в нашем, весьма далеком от авангарда крае.

Ну и ладно. Зато со мной всегда мой друг Джек. Его уж точно ничем не смутишь.

Тишина, плотно окутавшая лофт с высоты кирпичных сводов, внезапно начинает меня тяготить, и я вспоминаю, что надо разобрать чемодан. Здесь срочно нужны следы жизни хоть кого-то, кроме загадочного козла на инсталляции: одежда, разные мелочи на железных полках, весь мой распакованный рабочий инвентарь и, конечно же, музыка. Резко вытряхиваю на больший из диванов содержимое чемодана и сразу же нахожу ее — мою переносную колонку, способную мощью басов поднять из-под земли армию зомби. Подключаю её к телефону и болезненно морщусь — интернет здесь слабый, но спасибо, хоть вообще есть. Ничего, к вечеру выберусь в город и накачаю себе гигабайты музыки, а пока — стоит порадоваться, что связи хватает хотя бы на треки без перерывов. А в интернете смогу повисеть и попозже.

Дальше распаковываю штатив, устанавливая его в рабочую зону, рядом выкладываю из рюкзака запечатанный задник-фон, дорожный диод-подсветку, мини проектор, чехлы с объективами и фотоаппарат. За годы переездов у меня сложилась привычка возить свои сокровища всегда отдельно и не отпускать от себя ни на секунду. Не знаю, что бы я сделала с тем, кто бы ухитрился потерять мою ценную кладь или не дай бог, небрежно швырнуть ее в багажник.

Отхожу на несколько шагов — студия постепенно приобретает черты человеческого жилища, причём жилища моего. Одежду быстро развешиваю на плечики на раме, заменяющей мне гардероб, и передвигаю в зону отдыха, поближе к козлу, торчащему посреди грозной инсталляции.

— Здесь немного, так что не запаришься. Надеюсь, ты ничего не имеешь против женских шмоток? А если и имеешь — мне плевать, — говорю я черепу. Алкоголь всегда развязывает мне язык, так что в собеседники годится даже мертвый козел.

Остальные мелочи сгружаю на полки, параллельно наливая себе ещё виски, в этот раз снова разбавляя. В моем новом доме нет ни крошки еды, так что если я не хочу свалиться без чувств раньше времени — придётся следить за выпивкой.

Свалиться я действительно хочу — только спать, а не в пьяное забытье, после которого непременно будет тошнить и раскалываться голова. Поэтому клятвенно обещаю козлу, что это последний бокал — по крайней мере до вечера, который вряд ли откроет мне горизонты удивительных событий.

— Слушай, давай уже по имени общаться, что мы как не родные, — стаскивая с себя джинсы и майку, говорю козлу. — Тем более, нам ещё жить вместе, целых две недели. Я перед тобой голая ходить буду, — игриво сообщаю ему я, и доказательство своих слов сбрасываю белье и с удовольствием потягиваюсь. Свобода от швов и тесных лямок — это же прекрасно. Главное сейчас — в ванную, одежду — в стирку, и до вечера — в меру здоровый сон, пока моя печень будет справляться с последствиями возлияний, чтобы, проснувшись, я смогла продолжить выпивать.

Что ещё остаётся делать в этой дыре?

— Две недели, слышишь? — снова обращаюсь я к козлу, подбирая одежду с постели. — Это мой план! А я никогда не отступаю от своих планов! Две… — я пытаюсь подавить накатившую зевоту, — недели. И если я останусь хотя бы на день дольше, можешь меня забодать. Хотя… — критично оглядываю я его, проходя мимо картины, чтобы подняться по небольшой лестнице в бывшую баню, превращённую стараниями моего дизайнера в отличную душевую. — Ни черта ты не сделаешь… ты же мертвый! Знаешь… Я назову тебя Антошкой. Да! Козел Антон! Совсем как мой первый парень! — довольная своей шуткой, нетрезво хихикаю я. — Такой же долбанутый и вечно недовольный! — на этом месте я понимаю, что с Джеком пора завязывать — склонность к шуточкам про бывших всегда выдаёт во мне вторую стадию опьянения.

На третьей я начинаю буянить и мне очень не хочется достигать ее раньше времени.

Не буянить в родном городе — таков ещё один серьёзный мой план.

Просыпаюсь спустя час от того, что вода в ванной стала совсем холодной, машинка, закончив стирку, устала пищать, а я — ужасно замёрзла. Последние минут десять меня мучил кошмар о том, что за мной гонится полицейская машина и противно пищит. Теперь я понимаю, откуда взялась эта сирена.

— Да заткнись ты уже, наконец! — обращаюсь к паникующей стиралке и встаю из остывшей воды. По телу колючими мурашками сразу же начинает скользить холод, кожа становится синюшной. Отлично, замерзнуть в средине июня в наших тёплых краях — это надо ухитриться. Оказывается, для этого и изобретать ничего не надо. Всего лишь уснуть в остывшей ванной.

Нажимая кнопку отбоя, отключаю стиралку и вытряхиваю чистую одежду в корзину, предварительно обмотавшись полотенцем.

— Полина, спать надо в кровати. Спать надо в кровати, Полина, — снова говорю себе, морщась от ощущения затёкшей шеи.

Хотя, мне не привыкать. Как-то я спала в кровати с зажженной сигаретой, услужливо подсказывает память. А ещё когда-то не рассчитала со снотворным и проснулась спустя сутки с такой головной болью, что любое похмелье могло показаться райским чудом. Так что не в кровати дело, а в склонности к идиотскому риску, которую я никак не могу побороть. Вот и сейчас — уснув в ванной, я могла соскользнуть в воду и захлебнуться, но всё-таки проснулась. Спасибо пищащей стиралке.

— Спасительница моя! — говорю ей, развешивая вещи на сушитель, расположенный тут же. — Я больше не буду, честно. Больше не буду рисковать как дура. И спать буду только в постели — вон какая она у меня офигенная. И не пить таблеток. И вообще, особо не пить.

Своё последнее обещание я нарушаю спустя несколько часов, после первой же вылазки в город. Меня так трясёт, что первое из того, что я делаю — это бросаю пакеты у порога, иду, снова забыв снять обувь, в направлении бутылки Джека, призывно стоящей на столе, наливаю виски на дно бокала, и тут же его выпиваю.

— Курицы! — с грохотом ставя стакан на стол, громко объявляю я. — Гребаные клуши!

Мне ужасно хочется ещё и плюнуть в стену, но вовремя вспоминая, что эта стена — моя, да и вообще до неё далеко, можно заплевать пол, я унимаю это желание. Вместо этого разворачиваюсь, возвращаюсь к пакетам и тяну их к столу, где начинаю разгружаться, зло швыряя запечатанные свертки на деревянную поверхность. Не закончив это дело, я отбрасываю неразобранный пакет, и снова пересекаю студию в поисках пачки сигарет и зажигалки. Наконец, сняв обувь возле входа, я нахожу свой Мальборо и, приземляясь на матрац, заменивший мне кровать, с наслаждением затягиваюсь.

Курить в постели — о да! Не с этим ли я борюсь, закономерно опасаясь, что как-нибудь сожгу себя заживо? Чтобы противодействовать глупой привычке, тут же поднимаюсь и отхожу на пару метров, утаскивая с собой пепельницу.

Мое новое место для курения — широкий подоконник среднего окна, одного из троих, равномерной удаленный как от кровати, так и от рабочей зоны. Поджечь камеру и инструменты я опасаюсь больше, чем поджечь себя.

Зажав сигарету в зубах, левой рукой открываю небольшую раму, одну из многих в окне, правой включаю блютуз, чтобы сконнектить телефон и колонку. Душа требует чего-нибудь подрайвовее, какого-нибудь злого и забористого рок-н-ролла. Быстро нахожу то, что мне надо и блаженно вдыхаю дым, прислушиваясь к голосу Гарика Сукачёва: «Ну а мы, ну а мы — педерасты, наркоманы, фашисты, шпана. Как один социально опасны, и по каждому плачет тюрьма!»

Улыбаюсь, как будто мне лично посочувствовала вся Бригада С и подпеваю:

— И мы катимся вниз по наклонной с точки зрения высших сфер, — глубокая затяжка, глоток виски… как же хорошо… — Молодежные группировки берут с нас дурной пример!

Любимая музыка — лучше любого терапевта. И компания Джека Дениэлза, конечно же.