Никогда_не...

Никогда_не…

Таня Танич

Пролог

Она сидит напротив меня — угловатая, колючая, руки — крест-накрест на груди. Закрытая поза. Застывший немигающий взгляд из-под по-детски густых нахмуренных бровей. Не подросток — ощетинившийся ёж.

— Ладно, Полина Александровна. Думайте и дальше, что поймали меня. Что я у вас в кулаке, а вы самая умная. Что можете лезть в нашу жизнь и учить справедливости. Вот только передо мной притворяться не надо. Я давно вас раскусила. Главное для вас — это сделать новые фоточки, выложить их в бложек и посмеяться над нами. Да только вот вам! — демонстрирует средний палец юное существо.

Откидываясь на спинку стула, я больше не пытаюсь казаться дружелюбной. Всё, хватит. Надоело. Надоело играть в детские игры с недетским размахом. Если она считает себя взрослой, пусть и отвечает тоже — как взрослая.

— А знаешь что, Кристина? — говорю, глядя ей в глаза, которые она начинает старательно прятать. — Иди-ка ты нахрен со своими выводами. Повторяю — покрывать тебя я не буду. Доведение до самоубийства — это три года в колонии для несовершеннолетних. Или стоп, о чем это я? Тебе же восемнадцать через неделю, если инфа о дне рождения с твоей странички правдивая. Вот я и поздравлю тебя с вступлением во взрослую жизнь. За взрослые поступки — взрослая расплата.

— Расплата, — фыркает она, поднимаясь и с грохотом отодвигая стул. — Какие громкие слова! Ну, скажите проще — есть у меня на тебя компромат, на котором хочу круто похайпиться. А ты, Кристина, давай, пляши под мою дудку, если не хочешь, чтоб тебя охрана по кругу ещё на этапе пустила. Так нет же — опять вы передо мной выпендриваетесь. Не нужна вам никакая справедливость, в справедливость вы играете! Как и во всё остальное! Даже сейчас подбираете слова поточнее и покрасивее, чтобы сделать громкий пост, срубить новых подписчиков и выставить себя великим обличителем на фоне нас, моральных уродов. Да только белый плащик у вас тоже грязный. В говне у вас белый плащик.

Меня не смущает ее показная грубость и задиристость. Я вижу за этим обыкновенный страх и одиночество, которое мне больше неинтересно разбирать и раскладывать по полочкам. Очередная умненькая и не такая девочка оказалась самой обыкновенной и несчастной такой. Я видела их слишком много, чтобы испытывать даже жалость. Теперь мне просто скучно, и я с трудом подавляю зевок.

— Все, Кристина, ты свободна. Мы и так слишком долго говорили. На этом хватит. Вставай и улепётывай.

— Хорошо, Полина Александровна… — снова язвительно подчеркивая моё старшинство, обращается по имени-отчеству Крис. — Я пойду. А вы пока садитесь в своем модном лофте за свой модный макбучек и пафосно пишите о том, какое хуевое мое поколение. Это будет очень честный, а главное — непредвзятый взгляд.

Я больше не отвечаю ей, только достаю из кармана пачку сигарет и, вытащив одну, закуриваю. Мне и вправду хочется побыстрее закончить с этим. В какой-то момент, глядя, как медленно она собирается, в голове проскакивает мысль — а не вытолкать ли Кристину взашей, чтобы ускорить наше прощание? Но тут же останавливаю себя — если я думаю дать делу ход, лучше обойтись без рукоприкладства, чтобы самой не оказаться в роли нападающего.

Эта мысль вызывает во мне нервный смех, на который Крис, все еще шнурующая кеды у порога, тут же реагирует:

— Я рада, что у вас такое хорошее настроение, Полина Александровна, — говорит она, приподнимая детские бровки. — Но можете быть уверены — я ответственности не боюсь. Еще посмотрим, кому из нас больше придётся отвечать. И перед кем.

Прекрасно. Новая попытка заинтриговать меня и зацепиться за мое любопытство. Знаем, проходили. Только больше это не сработает.

Я молча курю, рассеянно глядя на часы над ее головой. Секундная стрелка ритмично отбивает счёт. В такт ей звучат слова Кристины:

— Ладно, Полина Александровна, пока. Запомните одно — у вас был выбор. Но вы решили сделать так, как решили. Можете быть уверены, я тоже умею решать. И тоже испорчу вам жизнь. Обязательно испорчу.

Громко хлопнув дверью, она выходит.

От ироничности ситуации я продолжаю посмеиваться. Обвиняя меня в излишнем позёрстве, Кристина сама любит показные драматические жесты. Впрочем, к черту всё это. Мне надо еще немного поработать и отправить одно важное письмо.

В голове, как всегда, в самом начале работы, когда надо сосредоточиться и написать самое главное, творится мешанина. Ничего, это пройдёт. Надо просто взять и вытащить первое звено в этой длинной цепочке.

С чего там у нас все началось?

ЧАСТЬ 1

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Глава 1. Никогда не возвращайтесь в город вашего детства

Никогда не приезжайте в города, где выросли и в места, где были когда-то счастливы. Так говорили мамины подруги, собираясь на нашей маленькой кухне, где варили компот, пили домашнее вино и вздыхали о прошлом. Я, гоняя мяч по деревянному полу, слышала эти слова, не понимая, что в них особенного. И почему при этом полагается таинственно вздыхать и, подперев подбородок рукой, выводить неизменное: «Зачем вы, де-евушки, красивых любите? Непостоя-янная у них любо-овь».

— Любо-о-овь! — громко подпевала я, пытаясь примоститься рядом, но всегда получала нагоняй: «А ну брысь отсюда! Не твоего ума дело взрослые разговоры слушать!»

Я убегала из кухни, визжа от смеха, будучи уверенной, что всё это — солнечные зайчики на стенах, запах яблок и домашней наливки, песни про любовь и красивых — и есть самое настоящее счастье. Когда я вырасту, непременно буду так жить.

Забавно, как вызывающе смешно не сбываются мечты нашего детства. И я об этом ни капли не жалею.

Стоя на вокзале, я прислушиваюсь к голосу диспетчера и смотрю на потемневший от яркого света циферблат умных часов у себя на запястье. Рядом, возле выхода в город, висят все те же часы, которые были здесь, когда я прыгала на поезд, едва закончив школу и чуть не потеряв билет.

Никогда не приезжайте в города, где выросли. Особенно, если не были в них восемнадцать лет.

Часы над дверью вокзала с зеленой надписью «Выход» опаздывают на три с половиной минуты. Все как обычно, ничего не изменились. Время в моем родном городе опаздывает так же, как и стрелки на старом циферблате, повидавшем не одно десятилетие.

На экране смарт-часов выскакивает зелёный кружок-сообщение: «Ну что, доехала? Когда домой?»

— Скоро… Как можно скорее, — быстро набираю ответ диктовкой на слух, чтобы придать себе больше уверенности.

И, закончив отвечать, поднимаю руку:

— Такси!

О том, что зря я устроила эти махи-взмахи, понимаю уже приземляясь на мягкое, проваленное до самого пола сиденье. Ни один водитель не отреагировал и не подъехал ко мне. Пришлось тащиться им навстречу, пытаясь не уронить чехол со штативом и натужно грохоча колёсами пластмассового чемодана по разбитому асфальту.

В машину сажусь к первому же таксисту, не торгуясь и не спрашивая цену у его напарников. Я знаю, что он сдерет с меня втридорога по местным меркам. Мне не жалко заплатить сколько он хочет. Все равно цены у нас сравнении со столичными выглядят смешными, к чему торговаться?

У нас. Не прошло и получаса как я здесь — а уже «у нас». Улыбнувшись этой вечной неприкаянности, спрашиваю у водителя разрешения закурить. С семнадцати лет я привыкла, что у меня нет дома. И «у нас» — это то место, где я нахожусь сейчас. Этот город не исключение, он не особенный. Просто когда-то я здесь родилась и недолго жила. Меньшую часть своей жизни.

— Зачем куришь? Тебе рожать ещё! — взгляд таксиста встречается с моим через зеркальце над рулем, и мне лень возражать. Делаю раскаявшийся вид и пожимаю плечами. С провинциальными таксистами лучше не спорить, и на переднее сиденье к ним тоже лучше не садиться. Если только не хочешь покурить и найти слишком активного собеседника на всю дорогу.

— Ладно, кури, — примирительно вздыхая, он опускает стекло рядом со мной. — Только пообещай, что бросишь! Молодая ж ещё! Зачем здоровье гробишь?

Я послушно киваю, щёлкая зажигалкой. За всю жизнь я так много спорила до хрипоты, что к тридцати пяти годам научилась не злиться из-за мелочей. А покровительственный тон в отношении меня — дело привычное. И я буду молчать до последнего, притворяясь испуганной студенткой. Я знаю, что как только открою рот, с таксиста слетит весь его павлиний вид. Пусть наслаждается ролью всемудрого отца. А я пока просто покурю.

— Затягиваешься как мужик! — тут же комментирует мою первую и впрямь слишком жадную затяжку водитель. — Куда только родители твои смотрят! Ты на каникулы или как? К кому приехала?

Я все ещё молчу, прикрыв глаза и прислушиваясь к звукам радио из старенькой магнитолы:

— В городе семь часов пятнадцать минут! Просыпайся, трудовой край! С новостями нашей области вас познакомит…

— К кому приехала, говорю? — делая звук тише, настойчиво повторяет таксист. — Папка с мамкой где живут?

— А нигде, — выдыхая дым в раскрытое окно автомобиля, говорю я. — Их давно нет. Умерли они. Я от наследства в пользу тетки отказываться еду. Долго откладывала, и вот — тянуть уже некуда. Как в таких случаях принято говорить? Сделал дело, гуляй смело. Вот я и хочу сделать все дела. Мне на Метростроителей остановите, ладно?

— Ты чьих это будешь? — подозрительнее приглядывается ко мне таксист. — Я в тех краях всех знаю… Тебя не припомню. Врешь, наверное? Точно — врешь! Не наша ты, сразу видно. Наверное, к хахалю своему приехала, а родичам наврала, и мне вот врешь, чтобы не спалиться. Ох девки, девки! Молодо-зелено! Творите дурь всякую, а потом каяться придётся.

— Сделайте радио, пожалуйста, погромче, — прошу я, понимая, что в сотый раз один и тот же разговор не выдержу.

Меня любят опекать таксисты и проводники, так уж сложилось. Может, какая-то печать вечного перекати-поле на лице, с улыбкой думаю я, мельком поправляя челку и заглядывая в водительское зеркало. Я люблю жизнь на колёсах. Даже к своей столичной квартире никак не могу привыкнуть и считаю ее скорее перевалочным пунктом. А вот случайные попутчики почему-то жалеют и поучают меня.

— И зачем тебе это радио? Что, правда глаза колет? Рот мне заткнуть хочешь, да? — смеётся водитель, довольный тем, что вывел на чистую воду ещё одну заблудшую душу.

Скользнув рукой в бумажник, я достаю купюру, равную той, сколько он запросил с меня за дорогу.

— Это вам за молчание, — привычным тоном говорю я. — Когда доедем, получите ещё столько же на чай. Хоть слово пикните — позвоню в ваш автопарк и накатаю такую жалобу, что весь месячный заработок улетит коту под хвост. Хотя стойте… Что-то я не вижу у вас никакого номера автопарка. Частник, да? Сборы и налоги, надеюсь, платите?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Водитель смотрит на меня, будто я плюнула ему прямо в широко раскрытое сердце. Объяснять, что мне не нужны его поучения, смысла нет. В городах, подобных нашему, люди не считают зазорным влезть к тебе в голову и выпотрошить ее подчистую. У них это называется «поговорить по душам». Я не смогу объяснить им правила другой жизни — той, к которой привыкла. Но сдерживать свои привычки попрошу. Или заставлю, один черт.

Остаток пути мы едем молча. Пытаясь показать, как резко испортилось его отношение ко мне, таксист натужно сопит, изредка бормоча сквозь зубы что-то, подозрительно напоминающее ругательства. Видимо, он думает, что я вспылила, обругав его, и сейчас мне стыдно. Но мне хорошо. Переживать из-за отношения людей я перестала ещё раньше, чем сбежала из этого города.

Наконец, мы подъезжаем по указанному адресу. Я расплачиваюсь с водителем, не забыв и въедливые чаевые, которые пообещала за молчание. Таксист презрительно морщится, но деньги берет, сопроводив их словами не то «спас-сибо», не то «с-сучка».

Демонстративно он не помогает мне забрать багаж — мой вызывающе розовый чемодан на колёсах и большой наплечный чехол со штативом, из-за которого спутал меня со студенткой. Меня это забавляет — я не переношу, когда прикасаются к моим личным вещам, так что, сам того не желая, он оказал мне услугу.

Благодарю таксиста за участие и приятную дорогу, наблюдая за тем, как показное недовольство на его лице становится искренним. Теперь моя цель — ветхое и обшарпанное здание, совмещающее в себе паспортный стол, нотариальную контору и службу по имущественным вопросам. Вслед несутся прощальные реплики водителя. Ага, значит все-таки «сучка». Не он первый, не он последний меня так называет. Подобная стабильность в оценках даже радует.

Должно же в моей жизни быть хоть какое-то постоянство.

Прислушиваясь, как тоскливо, словно жалуясь на свою жизнь, грохочет колёсами по разбитому асфальту чемодан, в сотый раз напоминаю себе — Полина, помни о том, что мир разный, у людей разные привычки и разная жизнь. И не таскайся со своими правилами в чужой монастырь.

С моей стороны было огромной глупостью взять с собой в городок, дороги в котором ремонтировали в последний раз, когда я еще жила здесь, чемодан, который привык перелетам по Европе или отпускам там же. Рюкзак или сумка через плечо были бы гораздо лучше — как в командировку или на проект в неблагополучную зону.

Хотя, назвать совсем уж неблагополучным мой родной город я не могу. Он просто… такой. Как и тысячи подобных ему по всей стране — застрял между прошлым и будущим. Здесь своя реальность, свои правила, о которых не стоит забывать, самонадеянно прикрываясь привычками столичного жителя.

С тех пор как я уехала, мне приходилось бывать во многих городах — благополучных и не очень. И я прекрасно понимаю, что нет никого более смешного, чем житель мегаполиса, презрительно фыркающий на провинциальную «отсталость» и несущий впереди себя свой снобизм, словно дурацкий щит. Провинция сначала посмеётся над ним, а потом наподдаст под зад, словно любящая, но бесцеремонная мать, которой чихать на все новомодные демократические методы воспитания.

Я хорошо знаю это, сама в детстве смеялась над такими понаехавшими. Поэтому не собираюсь пренебрегать местными правилами — но для начала их надо хотя бы вспомнить. У меня нет желания нарочно зарываться, дразнить народ своими привычками, специально тыкать в глаза, что отвыкла жить, как они. По крайней мере, поначалу. Если мне не станет слишком скучно.

С этой мыслью я подхожу к крыльцу, поднимаю голову вверх и не могу сдержать улыбку, разглядывая этот странный дом, чем только ни успевший побывать. Когда-то именно здесь находились мои ясли — я хорошо помню, как нас кормили какой-то баландой на большой застеклённой террасе, от которой сейчас откалывается последняя плитка. Это начиналось на границе весны и лета — мы выходили на завтрак в одних трусах, чтобы принимать солнечные ванные, а я всегда жутко стеснялась.

Мне казалось очень странным, что мы должны есть почти голыми, и в знак протеста я громко ревела во весь голос. Взрослые сердились и кричали: «Чего верещишь? Хочешь стать рахитом?»

«Рахит» звучал очень страшно, заставляя меня смиряться со своей участью. В ответ на эти угрозы я жалась на табуретке, пытаясь хоть немного прикрыться руками. Нянечки, помнится, вечно смеялись: «И что ты там прикрываешь? Там и прикрывать-то нечего! А ну-ка сядь ровно!» И с чувством ужасного стыда я опускала ладони на колени, думая, что после таких-то мук Рахит за мной точно не явится.

Стараясь сдержать усмешку, я тащу бедный чемодан вверх по стертым ступеням, думая, что теперь для меня не проблема выйти к завтраку не только в одних трусах, но и вовсе без них. Как смешно всё выходит — от нас требуют совершить что-то, когда это вызывает ужас, и запрещают делать то же самое, когда оно дается легко.

Здесь же, в этом сумрачном коридоре, в окошке одного из кабинетов, я получала свой первый паспорт — после того как детсад неожиданно переделали под госслужбу. Одного взгляда на дверь, обитую темно-коричневым дерматином, хватает, чтобы вспомнить все — и то, что я была одета в самый свой нарядный сарафан в вишенку, и что считала этот документ наиважнейшим в жизни.

С тех пор у меня было много документов и удостоверений — загранпаспорта, пропуски, беджи и аккредитации, открывающие дверь туда, куда пускали далеко не всех. Но так волноваться, как в день поучения паспорта — документа, по которому я становлюсь взрослой, — у меня больше не получалось. Со временем все самое необычное становится каждодневным и обыденным. И кто знает, хорошо это или плохо.

Я медленно поднимаюсь на второй этаж. Мой бедный чемодан стонет и хрипит почти человеческим голосом, ритмично ударяясь колёсами о каждую ступеньку. Как обычно бывает в таких заведениях, нужный кабинет находится в самом дальнем углу, ещё и за большой деревянной ширмой, на которой вывешены образцы заявлений и бланков. Несмотря на ранний час — для меня ранний, — возле дверей уже собрались шустрые дамочки преклонного возраста, оживлённо обсуждающие что-то между собой. Не проходит и двух минут, как мне сообщают, что нужного мне секретаря нет, специальный бланк для заявления мне не дадут, приемный день по такому вопросу — четверг, да и то не каждый, а каждую вторую неделю месяца. А в прошлый раз по моему вопросу и вовсе не принимали.

— А что так? — спрашиваю я, чувствуя острое желание закурить.

Когда мне говорили, что дело с наследством небыстрое и мутное, все вопросы с документами, а особенно с документами в провинциальных инстанциях решаются месяцами, я не верила. Всех дел-то: взять бланк установленного образца, заполнить его, заверить и сдать сюда же, в жилищное управление по месту прописки.

Когда я, позвонив в эту службу впервые, попыталась узнать, могу ли заполнить все документы на сайте и заверить их электронной печатью, то добилась одного — трубку бросили в ответ на мои слова: «Что значит «Какой ещё интернет?» Ну, есть же у вас хоть какой-нибудь сайт!» Теперь я понимаю, что такое предположение было для местных работников едва ли не оскорблением. Оно на корню нивелировало их важность и необходимость долго и сложно решать простые бумажные дела.

— А ты куда спешишь, милёночка? — спрашивает меня востроносая бабуля с живым взглядом бегающих глаз. — Куда спешишь? Ты небось сразу хотела все получить, а? Всё — и так вот сразу? А нетути! Нетути никого по твоему вопросу… И неизвестно когда будут. Отпуска у них! Остался один только, да и тот нарасхват. Злюшшший! Ой, злюшший, страсть!

— А помощники? Помощников нет?

— Отчего же нет? Был помощник! Был, но спился. Спился, милёночка. Что ты ему сделаешь?

— Как, совсем, что ли, спился? До смерти? — чувствуя все больший сюрреализм происходящего, спрашиваю я.

— Да нет, что ты! Типун тебе на язык! — прикрикивает на меня подружка первой бабули. — До белочки спился!

— До горячки, до белой! — уточняет первая бабуля, сразу же видя, что я ничего не понимаю. — Говорили ж ему — ты это… меру знай! Бутылка она, конечно, любой вопрос решить поможет. Но он-то совсем обнаглел, без бутылки ни одну подпись не ставил!

— Вот его бог и покарал! — вновь вступает в разговор ее подруга. — Чертей наслал!

— Каких ещё чертей?

— А вот таких вот! — показывает пальцами расстояние в несколько сантиметров бабуля. — Мелких, зелёных. Все на люстре у него катались, да на лысине прыгали.

— Карусели устраивали и адски хороводы водили! — набожно крестится её подруга. — Так его и забрала скорая помощь, вот отсюдочки, вместе со всеми чертями!

Таких живописных подробностей я не ожидаю и смеюсь. Настроение, несмотря на мерзкую новость с самого утра, немного улучшается. Не каждый день приходится слушать такие байки. На пару секунд мне становится жаль незадачливого помощника, а не себя, и страх застрять здесь дольше, чем на две недели, немного отступает.

— А чертей всех выловили?

— Чегось? — бабуля недоуменно прикладывает ладонь к уху, чтобы лучше расслышать.

— Чертей, говорю, всех забрали? Главное, чтобы больше не осталось ни одного в кабинете… А то вдруг на последнего инспектора нападут — и все! Вообще работать прекратит служба. Придётся всех распустить и на скорых забрать. Или на полицейских машинах за хулиганство — тут уж как бог пошлет.

— Э-э, не веришь, смеёшься над нами, да? Видать, ты из этих, из студентов? Из области? Приехала на каникулы и думаешь, что жизнь повидала, теперь точно знаешь, что да как!

Опять студентка. Да что ж такое? Побыстрее надо забросить вещи в арендованную студию, и не ходить как туристка на выгуле. У нас всегда встречали по одёжке, и мой привычный вид — кеды, джинсы, штатив в чехле, будет вызывать одно желание — поучать меня жизни. Не скажу, что это та реакция, которую я бы хотела встречать на каждом шагу.

— Ладно, — я примирительно киваю. — Спасибо, что предупредили. Хоть в канцелярии остался кто? Или тоже всех черти похитили?

— Отчего же похитили? Все на месте, что ж у нас совсем нелюди и тунеядцы? Ты зайди, зайди! Они тебе скажут, когда приходить, к кому обращаться. Может, сами чём-то подмогут. Ты зайди, милёночка, зайди, не побрезгуй спросить, — в голосе моих собеседниц слышится почти искреннее дружелюбие.

— Хорошо, так и сделаю. Спасибо вам! — благодарю напоследок, отправляясь назад по коридору.

Вслед мне летит уже знакомое:

— Ты чьих-то будешь, милёночка? К кому приехала?

— Вы их не знаете, — рассеянно машу рукой и тут же углубляюсь в свои мысли, которые прерывает фраза, совершенно мне не нравящаяся.

— Э-э, сразу видно — нездешняя! Мы тут всех знаем, милёночка! Всех знаем! Так к кому приехала, а?

Пользуясь тем, что почти дошла до конца коридора, я игнорирую этот вопрос и радуюсь благовидному предлогу сбежать на первый этаж в канцелярию.

Вот так вот — не прошло и пятнадцати минут, а я уже сбегаю от назойливых бабуль. И кто там мнил себя пробивной и способной постоять за себя, а, Полина? Пятнадцать минут — и бабушки-божьи одуванчики заставили тебя улепётывать со всех ног. Вместе со все усиливающейся тягой закурить чувствую желание ещё и выпить. Прямо здесь, в коридоре. С самого утра.

Хорошо же меня встречает родной город, ничего не скажешь.

В канцелярии на благословенном первом этаже видеть меня рады чуть меньше, чем я их.