Женский клуб

Кристина вырвала руку и резко встала. От этого или от долгого сидения, а может из-за нервного перенапряжения или того, что она чувствовала сейчас, голова закружилась, её качнуло в сторону, и если бы Сергей не подхватил её, она бы, скорее всего, упала. Они стояли возле деревянной, облезлой скамейки, между ними лежал её упавший рюкзак, и в упор смотрели друг на друга. Он держал её за плечи и говорил быстро, словно переживал, что не успеет закончить:

– Послушай, клянусь тебе, это было, как наваждение… Или видение, – он прерывисто вздохнул, – Мне поначалу вообще показалось, что ты мне мерещишься. Ну, просто, я думал, такого не бывает, понимаешь? Настолько ты смотрелась несопоставимо всей этой обстановке, – он неопределённо обвел рукой вокруг себя, – Что я даже сходил и умылся холодной водой, затем посидел с ребятами, а ты всё с головы не идёшь, не выдержал, снова вышел… Увидел тебя, вздохнул с облегчением, ты сидела в той же позе, только в руках появилась бутылка с водой. Я тогда обрадовался, что ты живая и…земная что ли… Хоть смейся, хоть плачь, а я реально видел свечение возле тебя, – он удержал её снова, когда она хотела освободиться от его рук, и крепче обхватил за плечи, – И уверяю, коньяк тут не причём… Подожди, я сейчас, наконец-то подхожу к самому главному… Мысли путаются, извини, и вот я, когда второй раз смотрел на тебя, то отчётливо понял, что не прощу себе и буду последним идиотом, если не спущусь немедленно… И может до конца жизни буду сожалеть об этом, ты понимаешь? Он поднял её рюкзак и, отряхивая его, убеждённо сказал:

– Нельзя тебе никуда сейчас идти… Через полчаса стемнеет уже … Пойдем со мной, Кристина. Вот увидишь, мои друзья – отличные парни … Я же вижу, что у тебя что-то случилось… Ты выпьешь чаю, согреешься, а там решим, что делать… Идём, вечера ещё прохладные, смотри, у тебя руки совсем ледяные… Кристина… Что с тобой? Ты плачешь? Она и в самом деле, совсем неожиданно, в том числе и для себя, вдруг заплакала. Слёзы внезапно, обильно и бесшумно полились, как будто сами собой. Она пыталась с ними справиться, даже улыбалась, но выглядела при этом слабой и беспомощной.

Шикнув на двух любопытных девчушек, стоящих неподалёку и глазеющих на них, он обнял Кристину за плечи и увёл с площадки. Дойдя до угла дома, она вытащила бутылку с оставшейся водой и, всхлипывая, молча, протянула ему. Он тут же догадался, что от него требуется, подхватившись, засуетился

и уже потом, не спеша, лил тоненькой струйкой воду, как только она, плеснув в лицо, вздрагивая и ёжась, доверчиво подставляла раскрытые ладони.

Через пару минут она выпрямилась и отвернулась, прижав к лицу салфетку. Сергей растерянно стоял рядом, не зная, чем ещё помочь. Повисло тревожное молчание. Оно было знакомым и непредсказуемым одновременно. Это было решающее, предстартовое мгновение. Тишина перед чем-то определяющим и важным, которая своими тяжёлыми и влажными ладонями опустилась на голову и плечи, сдерживая течение мыслей и успокаивая душу, для того, чтобы спустя всего лишь несколько минут вдруг толкнуть вперёд и дать отмашку событиям, разворачивающим историю совсем в другую сторону.

– А знаешь, – вдруг сказала она каким-то упавшим голосом, – Муж никогда мне ничего подобного не говорил… Даже близко… – она покачала головой, видя, что он пытается что-то сказать, – Представляешь, никогда, – она помолчала, – Нет, ты не подумай, он внимательный и заботливый, – Кристина судорожно вздохнула, – И очень щедрый… У меня, знаешь ли, всё есть, – она повернулась к нему, – Кстати, я вот сейчас подумала, есть всё, кроме него.

Она помолчала, обхватив пальцами левой руки шею и производя движения, похожие на глотательные. Создавалось впечатление, будто она старается, но не может что-то проглотить.

– Странно, – проговорила она, наконец, – Мне раньше это никогда не приходило в голову…Костя всегда такой спокойный, такой интеллигентный и вежливый… Мы за четыре года с ним даже толком, ни разу не поссорились, можешь себе представить? – она потеряно смотрела на него, – А не из-за чего было… Кстати, ты заметил, как незаметно мы перешли на «ты»? Сергей молча кивнул. Было видно, что он ещё не вполне пришел в себя от впечатления, которое вызвала реакция на его слова и особенно её слёзы. Он достал сигареты, закурил и неуверенно протянул ей пачку, Кристина усмехнулась:

– Нет, спасибо, не курю, и даже не пробовала никогда… И не было желания… Ни разу в жизни, – добавила она и невесело улыбнулась, – Я, если хочешь знать, патологически хорошая девочка. Да, да, можешь не сомневаться…Не имею вредных привычек, не ругаюсь матом, не ворую, уважаю старших, не обижаю детей и животных, не отвечаю хамством на грубость, – она выдохнула, и чуть насмешливо посмотрела на него, – Знаю, знаю, пресно, скучно, неинтересно… Саму с некоторых пор слегка прям так и подташнивает от всей этой зализанно-причесанной хорошести. Кристина проводила взглядом, отъехавшую от подъезда машину, и добавила:

– Я даже ни с одного урока, ни разу не сбежала, представляешь? И дорогу перехожу исключительно в положенных местах. И скажи мне теперь, встречал ли ты когда-нибудь подобную идиотку? Он широко улыбнулся и с готовностью кивнул:

– Точно, я сразу так и понял, что ты не из нашего грешного мира, – он вдруг посмотрел на неё абсолютно серьёзно, улыбка растаяла на его лице быстро и незаметно, как одинокая снежинка на теплой щеке, – Может, раскроешь тайну, кто ты? – Кристина была погружена в свои мысли и не обратила внимания на явное несоответствие игривого тона вопроса и его выражения лица. Она пожала плечами:

– Что ж, охотно… Я – наивная, скучная и бесхитростная дура, и вдобавок, обманутая жена, такой, знаешь, набивший оскомину, персонаж из анекдота. Она всем корпусом развернулась к нему, и произнесла:

– Послушай, если твоё приглашение всё ещё в силе, то мне, возможно, стоит принять его, как думаешь? Несколько секунд он изумлённо на неё таращился, а затем, коротко бросив: «Конечно!», – решительно взял за руку, как маленького непослушного ребёнка, и повёл к подъезду.

Когда они вошли, в прихожую выкатился невысокий, плотный мужчина, с нежно-розовой кожей лица, блестящими глазами и раскатисто-сочным баритоном, совершенно не подходящим к его образу:

– Нет, Сергей, ты как хочешь, а это просто чёрт знает что такое, уйти и пропасть на столько времени…– заметив Кристину, он всплеснул пухлыми и мягкими даже на вид ладошками, – Боже мой, я так и знал, что здесь не обошлось без прекрасной и таинственной незнакомки… Владимир, смотри, кто к нам пришёл…– густым речитативом продекламировал он в сторону кухни, – Я не желаю видеть этого сукиного кота, – немедленно донеслось оттуда.

– Я же говорил тебе, что мои друзья удивительно приятные и душевные люди, – повернувшись к Кристине, улыбнулся Сергей, – Знакомься, это Григорий, мой друг, брат и соратник. Мы с ним, с детского сада знакомы. Учились в одной школе, затем в одном институте, и хоть теперь у нас разные сферы деятельности, он, и Вовчик, тот самый грубиян из кухни, по-прежнему, мои лучшие друзья. Из кухни выглянул мрачный, взлохмаченный мужчина, очень рослый и широкоплечий.

– А вот, други мои, позвольте вам представить фею Кристину, временно принявшую образ земной и прелестной, хотя и весьма опечаленной девы. Кристина протянула руку, рассыпавшемуся в приветствиях и комплиментах Грише.

– Володя, – пробасил лохматый здоровяк, и чуть, замешкавшись, протянул Кристине широкую ладонь, всю испещрённую мелкими шрамами и чёрными, въевшимися под кожу, точками, которые возникают обычно из-за шламовых брызг в процессе сварки. Сергей, пропуская Кристину вперёд, снисходительно и примиряюще улыбался ему, как непослушному, но милому ребёнку:

– Теперь-то, надеюсь, вы понимаете, что причина моего, столь ранившего ваши чувства отсутствия, не была умозрительной или эфемерной, – в свойственной ему высокопарно-насмешливой манере начал Сергей, – Она имела под собой веское и серьёзное обоснование, – выразительно глядя на Кристину, добавил он, приобняв её за плечи. Великан, стоя в проёме двери, и глядя себе под ноги, уже больше по инерции, беззлобно пробурчал:

– И всё-таки, я считаю, что это большое свинство, с твоей стороны…В кои-то веки решили собраться вместе, а ты… Он замолчал, буравя Кристину темным, немигающим взглядом из-под могучих бровей.

– Нет, Володенька, свинство, по-моему, это держать уставшую, голодную девушку столько времени в коридоре и, вдобавок, нахально её разглядывать, находясь при этом в законном, благополучно-унылом браке, – он развёл руками, и, обращаясь к Кристине, со вздохом произнёс:

– Это, как ты уже, конечно догадалась, и есть мой другВладимир, о котором я тебе рассказывал. – Да, да, – с уморительно-скорбным выражением лица, кивал, словно в такт своим неутешительным выводам, Сергей, – Тот самый верный муж и любящий отец, который только полтора часа назад уверенно разглагольствовал о вечных семейных ценностях, прелестях женатого положения и домашнего уюта, а теперь не сводит нескромных, вожделенных глаз с девушки, которая пришла с его, смею надеяться, лучшим другом! О, боги! – с трагической маской на лице и полным драматизма голосом, воззвал к небесам актёр-самоучка, – Есть ли, в самом деле, предел человеческой подлости и лицемерию?! Надеюсь, ты извинишь этого человека, – уже нормальным голосом спустившегося на землю грешника, обратился Сергей к Кристине, – Мой друг, видимо, просто растерялся, так как обычно ведёт себя по-другому.

Гриша, пряча улыбку, скосив глаза в сторону Володи, укоризненно покачал головой и приглашающим жестом, вытянув руку в сторону кухни, пригласил всех к столу. В коридоре на несколько секунд возник оживлённый затор из-за Владимира, так как он перегородил собой не только дверной проём, но и часть кухни, и потребовалась срочная рокировка с элементами некоторой перестановки мебели для того, чтобы разместить всех присутствующих. Кристина воспользовалась этим замешательством, чтобы проскользнуть в ванную и привести себя в порядок. Когда она возникла на пороге кухни, свежая и причёсанная, с блестящими, нежно-голубыми, словно промытыми глазами и капельками воды, искрящимися под светом люстры в её волосах, трудно было предположить, что за спиной у неё остался, наверное, самый в её жизни утомительно-тяжелый и мучительно-болезненный день.

Глядя на этих трёх мужчин за столом, Кристина не могла избавиться от ощущения, что всё это происходит не с ней. Вернее, может быть и с ней, но не в реальной жизни. А как если бы она смотрела фильм про саму себя, в котором она, по какой-то причине, совершает дикие и невероятные с точки зрения логики и противоречащие здравому смыслу поступки. Это настолько шло вразрез с её обычной манерой поведения, так было ей не свойственно и на неё не похоже, что в какой-то момент она стала находить это даже забавным. В самом деле, если бы сегодня утром, когда она только проснулась, кто-то сказал, что вечером она будет сидеть за накрытым столом, в чужом районе, в неизвестной квартире, да ещё и в компании трёх мужчин, с которыми едва знакома, она не только бы не поверила, но расхохоталась и на пальцах тут же объяснила бы, почему именно с ней этого не может случиться никогда. Кристине в этой маленькой и незнакомой квартире отчего-то было удивительно хорошо и спокойно. И даже появилась какая-то бесшабашная весёлость, мелькающая в её глазах танцующими звёздочками. Единственное, что доставляло ей некоторое беспокойство, это смородиновая наливка, которую ей настоятельно рекомендовал Сергей. За кажущейся элегантной лёгкостью этого напитка и невероятным ароматом, она не сразу ощутила его звериное коварство и сбивающую с ног крепость.

– Я ведь терпеть не могу спиртное, и плохо его переношу, – с трудом стараясь привести разбегающиеся мысли хотя бы в относительный порядок, размышляла Кристина, – И к тому же прекрасно знаю об этом…Что я хочу доказать? И главное, кому и зачем? Кристина чувствовала себя как будто оглушённой и не была уверена, что если сейчас ей понадобится встать, она сможет это сделать также легко и свободно, как раньше.

– До этой идиотской дегустации подлейшей наливки, – сформулировала она, наконец, про себя ускользающую мысль. Осознание этого факта отчего-то привело её в небывалый восторг, и Кристина громко рассмеялась вслух. Что было замечательного в этих парнях, уже через секунду отметила она про себя, так это их естественность и простота. Даже когда она засмеялась, сидя за общим столом абсолютно невпопад, ни с того, ни с сего, никто из них не состроил козью морду, и не стал выразительно переглядываться с остальными. Она тут же представила Костю и его маску фальшивого участия на красивом лице:

«С тобой всё в порядке, дорогая?» Даже умницу Веронику, которую вообще трудно чем-либо удивить, такое поведение, скорее всего, привело бы в замешательство. А эти ребята ничего, улыбнулись ей с дружеским участием, понимающе кивнули, и продолжают беседу, как ни в чём ни бывало. Так что атмосфера была самая, что ни на есть, располагающая и непринуждённая. И это невероятно подкупало. Она с удовольствием слушала и наблюдала за происходящим, хотя сама в беседе практически не участвовала. Видимо этих мужчин действительно связывала настоящая, многолетняя привязанность и дружба. Так как, чем ещё объяснить широкий диапазон их взаимной детальной осведомлённости частной жизни друг друга и глубокое, почти интимное проникновение на территорию личных и даже запретных тем? В этом отношении особенно выделялся Сергей. Кристина предполагала, что в силу природного обаяния и харизматичности, Сергей ведущую партию играет не только здесь. А везде, где проявляется. Он прирождённый лидер, организатор и идейный вдохновитель. И к тому же душа компании. Скорее всего, именно поэтому ему многое прощается. И на какие-то его слова и поступки, за которые любому другому пришлось бы вполне серьёзно отвечать, не только друзья,но и просто знакомые часто смотрят сквозь пальцы. Так уж, видимо, у них сложилось исторически. Глядя на этих мужчин, Кристина даже представляла себе в лицах, как это происходит. На очередную выходку Сергея, кто-нибудь из его приятелей непременно пожмёт плечами и, усмехнувшись, скажет:

– Да ладно, ребят, что вы, в самом деле… Это же Серёга!

Сейчас Кристина с интересом прислушивалась к диалогу, который происходил между Сергеем и Гришей:

– Нет, Гриша, кроме шуток, – с показной серьёзностью обращался к приятелю Сергей, глядя, как тот ловко нарезает на красивые аппетитные ломти большой кусок запеченного мяса, – Зачем тебе жениться, ты можешь нам объяснить? Художественно укладывая мясные куски с запеченной орехово-шоколадной корочкой и нежно-розовым нутром на плоское расписное блюдо, не отвлекаясь, и не глядя на Сергея, Григорий ласково пропел в ответ:

– Серёженька, милый, отстань, мы это обсуждали уже… Вполне ожидаемо это только раззадорило «Серёженькин» азарт и плохо скрываемое молчаливое ожидание «публики», стало быть, Владимира и Кристины. А может и самого инициатора и заводилы Сергея, да и Гриши заодно. Кто ж их разберёт, думала Кристина. У неё по-прежнему сохранялось ощущение иллюзии происходящего и какого-то киношного фарса. Как будто все они, включая и её саму, играют давно выученные, раз и навсегда за ними закреплённые роли.

– Серьёзно, Гриша, – не унимался Сергей, – Ну зачем тебе жена? Ты готовишь, как бог, ни одной женщине и не снилось, не правда ли Кристина? Вот скажи, только честно, тебе снилось когда-нибудь такое мясо?

– Ни разу, – с готовностью включилась в игру она, подставляя Грише тарелку, в которую он положил ещё один аппетитный ломтик.

– Вот видишь, Григорий, – назидательно произнёс Сергей, – Даже такой дивной барышне, как Кристина, не снилось такое мясо, хотя она утверждает, что у неё есть всё. Кристину неприятно задел не столько его самодовольный тон, сколько интонационная небрежность, с которой была произнесена эта фраза. Ей казалось, что когда они говорили, он понял, что именно она имеет в виду. Кристина тогда видела это по его глазам. И сейчас она была поражена лёгкостью, с которой он превратил то её сокровенное, исповедальное признание в опошленно-примитивное бахвальство избалованной стервы.

– Я говорила не об этом, и уж, тем более, никогда не стала бы такое утверждать, – ледяным тоном произнесла она, и тут же пожалела. Потому что он, спохватившись, с такой умоляющей мукой посмотрел на неё, так отчаянно сжал её ладонь, и столько томительной печали, сожаления и чего-то ещё, пугающего и притягивающего одновременно было в его глазах, что она, не до конца отдавая себе в этом отчёт, не могла не ответить на его рукопожатие, и не отвести в неясном, тревожном смятении взгляд. Кристина улыбнулась в ответ на его покаянный вздох, и то, с какой почти детской радостью и облегчением, он заговорил совсем на другую тему:

– Вот ты явно была удивлена, когда я сказал, что мы трое – одногодки, – он улыбнулся, заметив её протестующий жест, и покачал головой, – Не спорь, пожалуйста, не ты первая, кстати…Это Володя тебя сбил с панталыку, нависая в дверном проёме, как гигантский медведь гризли. Он у нас, в буквальном смысле, большой папа. Мы, знаешь ли, втроём одновременно закончили не только один и тот же институт, но и факультет. Так вот я лично, не смог бы этого сделать без Володи. Он помог, когда меня чуть не отчислили на первом курсе. Объяснил, что не стоит уходить в никуда на втором… – он повернулся к Володе, – Помнишь, когда я взбрыкнул и хотел забрать документы, чтобы уйти в свободное плавание? – еле заметный кивок всклокоченной головы, – Да, – продолжал он, – И не только это, Вовчик из всех нас самый талантливый…, и к тому же, очень скромный, – добавил Сергей, наблюдая, как тот недовольно морщится и натужно вздыхает. Видно было, что ему доставляет немалое удовольствие дискомфорт Владимира. Насладившись им в достаточной степени, он назидательно произнёс:

– Не надо стесняться, мой друг… Скромность, как известно, украшает только тогда, когда нет других украшений. А у тебя их предостаточно, – Сергей снова обратился к Кристине:

– Вот ты, например, как и многие другие, когда вошла, сразу обратила внимание на мебель в прихожей и на кухне, так ведь? – Кристина молча кивнула и погладила рукой великолепный, светлого дерева, овальный стол с причудливой резьбой по краю, и гнутыми массивными ножками. Сергей удовлетворённо хмыкнул:

– А ведь это всё делал Владимир, да… И он не только по дереву, он и с железом работает, и вообще на все руки мастер, – Сергей задумался, и через некоторое время, встрепенувшись, как человек, которого только что резко оторвали от приятных воспоминаний и вернули к действительности, произнёс:

– А знаешь, что интересно? То, что никто из нас ни одного дня не работал по специальности… Даже Владимир, определённо, как говорили, подающий надежды, его даже уговаривали остаться в аспирантуре. Но он не захотел и правильно, между прочим, сделал. Сейчас у него несколько столярных цехов. Так что он, несмотря на свою рабоче-крестьянскую внешность, и, тем более, родословную, – в этом месте он на секунду прервался, так как уворачивался от запущенной в него пробки, и, смеясь, закончил:

– Так вот, несмотря на это, а также на яростную нелюбовь моего бедного друга к расчёске, – ещё одна безуспешная попытка заставить приятеля заткнуться; на этот раз метательным снарядом Владимир избрал кухонное полотенце, – …Он вполне себе успешный и состоявшийся бизнесмен…, – пытаясь укрыться от летающих предметов за высоким керамическим горшком с сиреневой орхидеей, приглушённым, но ликующим голосом продолжал Сергей, выскакивая на балкон,… но, увы, далеко не снайпер, а, наоборот, откровенный мазила, – добавил он оттуда под общий смех.

– А вот Гриша у нас, между прочим, шеф-повар в ресторане, – пояснил он Кристине, когда вернулся и факирским жестом, под одобрительно-удивлённый выдох присутствующих, водрузил на стол бутылку армянского коньяка:

– Специально приберёг для такого случая, сообщил он, – Да, так вот… О чём это я? – откупорив бутылку, задумался Сергей.

– Во-первых, даже не начинай, – предостерегающе, скосив глаза на разделочный нож, со спокойной, доброжелательной улыбкой, ответствовал Гриша, – А во-вторых, – не шеф-повар, а пока только су-шеф, – вальяжно откинувшись на спинку деревянного резного стула, поправил его Григорий.

– Это помощник шефа на кухне, – пристально глядя на Кристину, и мерно перестукивая кончиками пальцев по столу, пояснил он.

– Самый, однако, главный помощник, – вставил Сергей, разливая коньяк, – Правая, можно сказать, рука…

– Погоди, Серёжа, – Григорий перестал стучать, и чуть подался корпусом к Кристине, – Вам понравилось мясо, дорогая? – поинтересовался он, не сводя с неё проницательного и изучающе-тяжелого взгляда. Кристина еле подавила в себе непреодолимое желание выкинуть что-то такое, что отвлекло бы его внимание: опрокинуть стакан или залезть под стол. Но вместо этого она кивнула, поёжившись, как от холода, и машинально выпила коньяк, налитый в широкую рюмку с толстым дном и отражающийся в ней мягким янтарным светом. Григорий отстранённо улыбнулся чему-то тому, что явно не имело отношения к происходящему сейчас за этим столом, выразительно глянул на Сергея, пожевал губами, и, не спеша, торжественно заметил:

– А ведь это не просто мясо, дорогие мои, это – Цвибельростбратен, то есть австрийский ростбиф с луком, очень популярное блюдо в венских ресторанах.

– А я о чём! – воскликнул Сергей, – Молодой, перспективный, финансово независимый… Женщины тебя любят, мужчины завидуют, поклонники кулинарного таланта боготворят…– Сергей вздохнул и развёл руками:

– На кой чёрт ты затеял эти свадебные хороводы, тем более второй раз?! Неужели первые грабли ничемуне научили?…

– О, нет, – мечтательно улыбаясь, – проговорил Гриша, – На этот раз всё будет по-другому…

– Ну, ну, – мрачно усмехаясь, выдавил Сергей, – Как говорится, свежо предание, а верится с трудом, или зарекалась свинья…

– Послушай, – перебил его Володя, – Ну хочет человек и женится, почему тебя это так беспокоит? Далеко не все, знаешь ли, хотят, да и не все готовы, – откашлявшись и глядя на Сергея исподлобья, продолжил он, -заводным попрыгунчиком скакать и в тридцать и в сорок лет. И перелетать неприкаянной и бородатой пчёлкой с цветка на цветок, нигде особенно не задерживаясь, ни к кому не привязываясь, да при этом, ещё рассуждать о какой-то призрачной свободе…

Повисшая тишина была очень неуютной. Она показалась Кристине оглушительной вечностью, зловещей и почти осязаемой. Это усугублялось ещё и состоянием, в котором она находилась. Ей внезапно стало очень страшно, но совсем не от того, что все одновременно замерли, как в известной комедии, после классической фразы про ревизора, а потомучто она вовсе не была уверена, что то, что она видела, происходило на самом деле. Возможно, ей так только казалось. Как, например то, что пол, диванчик на котором она сидит рядом с Сергеем и даже стол, вполне ощутимо двигаются. Причём сами по себе. По этой причине, она, совершенно точно, вот сейчас только, поняла смысл фразы «почва уходит из-под ног». Она никак не могла избавиться от ощущения, что спускается на эскалаторе. Только почему-то сидя. Кристине очень бы хотелось знать, почему это никого не беспокоит. К тому же внутри у неё тоже всё пришло в движение. Кружилась голова, разбегались мысли, сердце бешеными толчками колотилось в груди так сильно, что Кристина была уверена, что его биение, пульсирующее оголённым нервом в висках, закладывающее уши и грохотом отдававшее в голове, наверняка слышно и всем остальным. Или вот, какая-то тревожная мысль, которую она никак не могла ухватить целиком, сигнальной лампочкой мигала в голове. Хотя суть её была проста и понятна. И сводилась к почти физическому ощущению надвигающейся угрозы и смутному, но устойчивому предчувствию опасности. – Как только прекратится это непонятное головокружение, я попрошу Сергея вызвать мне такси, – пообещала она самой себе, – Но только, чтобы его друзья не слышали, особенно этот Гриша со своим липким взглядом, – всё так же про себя, уточнила она, пытаясь сосредоточиться на текущей ситуации. Она смотрела на их лица, как ей показалось, бесконечно долго, хотя на самом деле тишина продолжалась всего несколько секунд. Но эта пауза, ясное дело, никак не способствовала уменьшению её беспокойства.

Володя, явно не склонный к подобным откровениям в своей повседневной жизни, смотрел в окно. В его лице отражалась целая гамма чувств. От безнадёжной усталости и скорбящей печали, до испуганного сожаления, упрямства и недовольства. Григорий застыл со стопкой десертных тарелок в руках, не решаясь поставить их на стол, дабы не нарушать негласного молчания. Сергей же, подперев голову левой рукой и запустив пальцы в собственную шевелюру, рассматривал Владимира с таким удивлённым восхищением, как будто впервые в жизни встретился с чем-то, действительно заслуживающим его внимания.

– Ты прав! – наконец воскликнул он, и даже гулко хлопнул рукой по столешнице, – Володька! – Сергей привстал, и развёл в сторону руки, будто собирался его обнять, – Тысячу раз прав, а я нет, поэтому, – он обошёл стол, и наполнил все рюмки, – Спасибо тебе, что напомнил, по какому поводу мы здесь собрались, а посему предлагаю тост за прекрасного человека и отличного друга Григория и его избранницу, уверен, достойнейшую из женщин, Ирину. После того, как все выпили, словно по волшебной команде невидимого режиссёра, начался другой эпизод. Всё разом пришло в движение: стало говорить, смеяться и двигать стульями. Теперь Кристине показалось, что на смену вязкой и неприятной тишине пришёл хаос. И людей в квартире стало в несколько раз больше, чем было изначально.Кристина наклонилась к Сергею:

– Скажи, а почему её здесь нет? – громким шёпотом спросила она.

– Кого? – не понял Сергей. Кристина расширившимися от удивления глазами смотрела, не мигая, на него и пыталась сообразить, почему у Сергея три глаза, причём третий всё время перемещался, и она не успевала за ним следить: только что был на подбородке, а теперь вот на лбу:

– Ну, Ирина, Гришина невеста… – медленно и изумлённо выдохнув, наконец, произнесла она.

– А, – нехотя протянул он, – Ну, просто, у нас же вроде как мальчишник намечался изначально. Кристина охнула и покачала головой:

– То есть что ж получается? – сокрушённо проговорила она, – Я вам испортила мужскую вечеринку? Как неудобно вышло… – она замолчала, сжав руками пылающую голову и наблюдая за собственными ногами, которые проживали какую-то свою, неведомую Кристине жизнь, то самовольно вытягиваясь под столом, то разъезжаясь в стороны. Целиком поглощённая этим процессом, она не замечала, что и Володя, и Гриша, внимательно следят за их беседой. Как, собственно, и того, что левая рука Сергея властными и уверенными движениями скользила по её спине, со знанием дела и каким-то хозяйским домовитым спокойствием, увеличивая радиус охвата и спускаясь всё ниже.

– Что ты! – прошептал он, наклонившись к ней, касаясь её уха, тёплыми и влажными губами – Разве ты можешь что-нибудь испортить, – запустив руку под её футболку, и обдавая шею Кристины горячим дыханием, он выдохнул:

– Как же ты можешь чему-то помешать?

Кристина, словно не полностью выйдя из оцепенения, как в замедленном кадре, медленно и плавно отстранилась. Придвинувшись вплотную и проводя свободной рукой по внутренней поверхности её бедра, Сергей вдруг поднял голову и посмотрел на неё огромными, тёмными и совершенно чужими глазами. «Дура! Он и есть чужой!» – тревожная красная лампочка в её голове, после небольшого простоя не только замигала с новой силой, но даже врубила сирену, отправляя неизвестно кому сигнал SOS. Прямо за его головой находилось окно. На город тихо и бесшумно опускалась ночь. Кристина поразилась сходству бездонной, какой-то окончательной и беспросветной заоконной темноты с глазами Сергея.

– Знаешь, …мне нужно…– вставая и опираясь о стол обеими руками, – начала она, – То есть не мог бы ты… вызвать такси… мне… Пожалуйста… Кристине послышались в собственном голосе какие-то жалобные и плаксивые нотки, – Этого ещё не хватало, – подумала она, и тут же неожиданно, то ли всхлипнула, то ли икнула.

– Никаких проблем, – незамедлительно, весело и беззаботно отозвался Сергей, – Я вызову такси и провожу тебя, но только сначала поднимем наши фужеры с этим благороднейшим напитком в едином порыве дружбы, благодарности и пожелания счастья этому дому, хозяину, да и всем нам, разумеется, тоже.

– Нет, нет, – отрицательно замотала головой Кристина и даже попыталась выйти из-за стола, – Я не могу больше, правда… Григорий протянул ей наполненную рюмку:

– Вы собираетесь нас покинуть? – он пристально смотрел на неё и снисходительно улыбался, как богатый и именитый дядюшка, принимающий в своей усадьбе по большим христианским праздникам своих многочисленных бедных родственников, и благожелательно, но высокомерно кивающий, в ответ на их раболепное обожание и почтительное смирение, – В самом деле? Так скоро? – бесшумно приближаясь к ней, спрашивал он, – И вы даже не скажете нам хотя бы несколько тёплых слов на прощание? – он приблизился почти вплотную и мягким, но властным жестом, исключающим любое сопротивление, вложил в её руку наполненную рюмку.

Кристина хотела отступить, но чуть не упала, и тихо повторила:

– Не могу… В самом деле,… я никогда не умела пить, я… Григорий, всё так же улыбаясь, накрыл своей ладонью её руку, в которой находилась рюмка и отпустил лишь тогда, когда удостоверился, что она её способна держать и без его помощи. Кристина судорожно вздохнула:

– За вас… – обречённо выдавила она, пытаясь встретиться глазами с Сергеем, -… И вашу невесту, – добавила Кристина уже после того, как отпила и, наклонив голову, пытаясь справиться с подступающей тошнотой, поставила рюмку на стол.

– Идём, – Сергей взял её за руку и помог выйти из-за стола, – Послушай, – сказал он ей уже в коридоре, – Не обращай внимания на Гришу, он иногда ведёт себя, как полный мудак, – он довёл её до двери в ванную и остановился, так как Кристина вдруг качнулась и схватилась за его плечо, – Почему же ты ничего… – переводя дыхание и шатаясь, начала она, – Не забывай, что мы его гости, – отрезал Сергей, – У человека такое событие, ну… и он немного увлёкся. И потом, если разобраться, как следует, что уж он такого ужасного сделал? Сергей зажёг свет в ванной комнате, – Может тебе умыться холодной водой, ты очень бледная, – встревоженно заглядывая ей в лицо, предложил он, – Я подожду тебя здесь, – направляясь в комнату и открывая дверь на балконе, добавил Сергей, – На кухне очень душно…Скажи, если тебе что-нибудь нужно…

– Вызови такси, – сдавленным голосом, хрипло попросила она, скрываясь в ванной. После того, как её основательно вырвало, она почувствовала себя гораздо лучше. Настолько, что вновь обрела способность относительно связно мыслить. Прополоскав рот, и строго глядя на себя в зеркало, она вспоминала, где могла оставить свой рюкзак и попутно разрабатывала план отступления. Она прошла в комнату, где кроме огромной кровати и ночника, светившего с пола мягким, приглушённым светом, больше ничего не было, и подошла к балконной двери:

– Ты вызвал такси? – спросила она.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Сергей, будто не слыша её вопроса и протягивая ей руку, помогая войти, – Осторожно, тут высокий порог, – нежно обхватив её за локоть, добавил он.

– Нормально я себя чувствую, – раздражённо отозвалась Кристина, – Послушай, Сергей, я очень благодарна тебе за заботу и участие, но честное слово, мне пора. Он усмехнулся и притянул её к себе:

– Куда пора? Обратно к неверному мужу, слушать его очередное враньё про затянувшееся внеплановое совещание? Кристина возмущённо попыталась вырваться, но только ещё сильнее увязла в его руках. Сергей приблизил к ней своё лицо с глазами цвета ночи, и слегка встряхнув, раздельно, чуть ли не по слогам, произнёс:

– Не ври, Кристина. Хотя бы себе. И хоть раз в жизни сделай то, что хочешь сама. Не то, что диктуют тебе закостенелые правила, чужие установки и собственный твой разум, а то, что ты сама чувствуешь, – он поцеловал её, длинно, неспешно, и затем, тяжело дыша, крепко обнял, – То, что я увидел в твоих глазах, ещё там во дворе, – он обхватил её лицо двумя руками и, приблизив к себе, прошептал, – Доверься первому импульсу. Своей интуиции. Женской своей природе. Будь собой. Естественной и настоящей. А потом будь, что будет… Кристина с усилием, словно нехотя, попыталась освободиться из его объятий, чувствуя неимоверную тяжесть в ногах и нехватку воздуха. Чтобы не упасть, ей опять пришлось опереться на его руку и дать Сергею усадить себя на деревянную, с резной вычурной спинкой, кровать. «Наверное, тоже Володина работа» – машинально отметила она про себя, вдруг увидев над собой отчаянно-нахальные, весёлые и неистовые глаза Сергея. Комната внезапно закружилась перед её глазами в безумном, разноцветном вихре. Люстра с потолком взметнулась ввысь, образовав что-то наподобие циркового купола. Со стенами тоже было явно не всё в порядке. Они, будто по щелчку чокнутого клоуна-маньяка в призрачном шапито, из белых превратились в малиновые. Затем в мертвенно-лиловые, ядовито-жёлтые, изумрудно-зелёные и, оп-па, они снова малиновые! Она попыталась вскочить, но всего лишь одним, почти незаметным глазу движением предплечья была отброшена в дальний угол кровати. Одной рукой он держал её запястья, смеясь одними глазами, лениво уворачиваясь от её ногтей, шлепков, локтей и коленок, с вызовом и ловкостью канальи-фокусника, освобождая её от одежды. Когда она почувствовала его в себе, то задохнулась и почти умерла. Она уже не вырывалась, и, тем более, не пыталась убежать. У неё на это не было сил. И… желания. В тускло-матовом свете ночника, она видела только неясный рельеф его тела, но его смеющийся взгляд, дерзкий, вызывающий и оголённо-откровенный, видела отчётливо даже с закрытыми глазами. Кристина почти не ощущала его тела. Ритмичные движения его были лёгкими, но пронзительными и яростными.

Кристина никогда не испытывала ничего подобного. Ей даже не с чем было сравнить то, что она чувствовала. Это была адская смесь бунтарского сопротивления, с изрядной дозой первобытной ярости и упоительного наслаждения. Гремучая совокупность упоённого блаженства, сдобренного подсознательной, глубинной притягательностью запретного плода, лютой ненависти и манящего греха. Невероятный букет сладострастной истомы, нежнейшего томления и полной, очищающей удовлетворённости. Когда ей снова показалось, что она умирает, она до крови прикусила губу и закрыла глаза. Но и перед плотно сомкнутыми глазами проносились беспорядочные видения: люди, события и воспоминания, на первый взгляд никак не связанные с тем, что в данный момент с ней происходило. Своим внутренним зрением на цветном туманном экране магического иллюзиона она видела то своего отца, который, сложив ладони рупором, ей что-то пытается сказать. Очень шумно, так гудит идущий стеной дождь. У отца то ли от слёз, то ли от дождя, совершенно мокрое лицо и одежда. Он кричит ещё сильнее, но Кристина различает только своё имя и больше не слышит ни слова. Лицо отца вытягивается и меняется неузнаваемо, и вот уже на дымчато-синем экране, Валерка Полежаев, её одноклассник и мучитель. Её первая любовь и самое большое наказание. В тот день их посадили вместе. В порядке двусторонней профилактики и обоюдной выгоды. Кристину рассадили с Машей, по причине их болтовни, не имеющей никакого, даже косвенного отношения к уроку математики в шестом классе. И направили к Полежаеву, который сидел один. И, как раз, умирал от скуки. Но когда к нему за парту с фальшиво недовольным видом уселась Кристина, он почувствовал себя гораздо лучше. Валерка ей нравился с третьего класса, он был симпатичный и весёлый. Но, к сожалению, двоечник. А если и не совсем двоечник, то всё равно хулиган и прогульщик. Поэтому в качестве ухажёра совсем Кристине не подходил. А теперь математичка сказала, чтобы они так и сидели. По крайней мере, на её уроках. Это был такой, видимо, педагогический приём. Одним махом троих убивахом. Ликвидированы две гуманитарно ориентированные, болтливые подружки. Да и балбес Полежаев, глядишь, за ум возьмётся, глядя на пригожую и старательную девочку. Но Валерка за ум браться не спешил, по крайней мере, в том варианте, на какой рассчитывала учительница, зато охотно брался, то за коленку, то за талию своей новой соседки. Возмущённая Кристина под общий хохоток класса жаловалась учительнице и безрезультатно просила разрешения пересесть. Чёрствость педагога стала ясна гораздо позже. Было установлено, что коварный Валерка в приватной беседе с учителем сообщил, что в нём неожиданно проснулась доселе крепко дремлющая любовь к математике. И случилось это, вскоре после переезда за его стол некой одноклассницы, благотворное влияние которой, по многократному, клятвенному уверению самого Полежаева, отмечают даже его родители. Математичка, особых его достижений во вверенной ей дисциплине, как и раньше, не обнаруживала, но отметила, что он стал более собранным, и лучше выполняет домашние задания, которые, признаться, он списывал у той же Кристины, в обмен на его обещания вести себя по-человечески. Об этом, разумеется, учителю было неизвестно, а потому она и решила пока всё оставить на своих местах. Когда Валерка не переходил границы, то есть, попросту говоря, не валял дурака, с ним было очень здорово и интересно. У него был старший брат и отличный перочинный нож. Кристина не помнила, каким именно образом, но эти факты были как-то взаимосвязаны. Именно от Валерки она услышала выражение «места не столь отдалённые». Поняла, что это означает она гораздо позже. То, что старший брат, вернулся из этих самых мест, Валерка ей сообщил первой. На истории, когда она, наверное, по рассеянности, села с ним, совершенно игнорируя Катькин призывно-гневный шёпот. И более того, осталась сидеть с Валеркой и после звонка, хотя в этом не было необходимости, так как математика стояла в расписании последним уроком. Вот тогда, заалев багровым румянцем, от того, что она не ушла, он повернулся и рассказал про брата. Она почувствовала гордость и признательность к нему за такое высокое доверие. В свободное время, которого у него было навалом, Валерий оттачивал игру «в ножички», медленно, но верно наращивая скорость и совершенствуя технику. Кристина и другие одноклассники заворожено следили за мелькающим блестящим лезвием ножа между исписанными шариковой ручкой, в ссадинах и заусенцах, Валеркиными пальцами. Ещё он писал ей записки, причем самого безобидного содержания, например, с предложением встретиться в столовой. Или просил дать списать «руский». И неизменно подписывался заштрихованными синей шариковой ручкой, толстыми печатными буквами – ПВО, – то бишь, Полежаев Валерий Олегович. Хотя это было лишним, поскольку Кристина и так всегда знала, что это он. Во-первых, только у него, постоянно так безбожно текли ручки, во-вторых, кроме него записок ей больше никто не отправлял; ребята предпочитали другие формы общения, а в-третьих, его, конечно, выдавал неповторимый и оригинальный полежаевский стиль. Валерка не признавал никаких вообще знаков препинания, считая их, так же, как и обращение к адресату по имени, дурным предрассудком и полностью лишённой смысла тратой сил и времени. Кристина считала, что невежливо оставлять послание без ответа, но отвечала кратко и по существу: «Отстань», «На перемене», «Ты совсем дурак? У нас разные варианты!» Вот одну из таких записок и перехватила завуч Алла Рудольфовна, по кличке Адольф, совсем, надо сказать, не случайной и подходившей к её образу и манере поведения куда лучше её родного имени. И надо же было такому случится, что именно в тот раз Валеркина записка была совсем иного толка. «Ты лучше всех людей, – писал этот отстающий ученик шестого класса, основной фигурант родительских собраний и школьных педсоветов, завсегдатай «камчатки», Полежаев Валерий Олегович, – Давай любить друг друга!!!» Завуч, и по совместительству учительница русского языка и литературы, ознакомившись с содержанием этого текста, вырванного из рук пунцовой Кристины, многозначительно заметила:

– Надо же! Ни одной ошибки! Значит, можем, когда хотим, да, Полежаев? Или кто ты у нас, Пэ-вэ-о, кажется? – под общий громовой хохот класса, она заглянула в бумажку и ещё раз посмотрела на любовно раскрашенную и художественно оформленную фирменную подпись несчастного Валерки. Дальнейшие события развивались стремительно, болезненно и вполне предсказуемо. Кристина вскочила со своего места, и с криком: «Какой же ты идиот, Полежаев!» выбежала из класса. Красный и лохматый Валерка, недолго думая, побежал за ней. В дверях обернулся и бросил учителю с ненавистью:

– Вы,… вы… не Адольф! Вы… в сто раз хуже!

Он нашёл Кристину под лестницей, где она шумно плакала, стоя в углу и закрыв лицо руками. Он тихо окликнул её. Первый раз она услышала, как он называет её имя. От удивления и неожиданности она обернулась. Валерка с абсолютно белым лицом, которое она запомнила на всю жизнь, шёл прямо на неё. Каким-то только лишь зарождающимся, но безошибочным женским чутьём, она, поняла, что должно сейчас произойти. Тёплые губы коснулись её щеки. Встретив его взгляд, Кристина почему-то испугалась. Столько в нём было правды, глубины и затаённой, одинокой боли. Она изо всех сил толкнула в грудь рослого мальчишку, взбежала по трём гладким ступеням, и уже оттуда, глядя на него сверху вниз, гневно и зло прокричала:

– Ненавижу тебя, Полежаев! Не подходи ко мне! – Кристина шмыгала носом и задыхалась, – Никогда! И не пиши своих гадких записок, ты понял?!

Валерка смотрел на неё печально и светло, будто ему заранее было известно, что она скажет. Будто прощался… Что потом? А ничего, собственно… С Валеркой сидеть её больше никто не заставлял. Кристина его игнорировала. То есть, демонстративно не замечала. И никогда о нём не думала. Ещё чего! А вскоре наступили каникулы. А после них она пошла уже в другую школу, с лингвистическим уклоном. Родители сказали, что так будет лучше. И Кристина была с ними согласна. Больше она Валерку не видела. И только иногда ей снился его грустный, потерянно-одинокий взгляд, и то, как он смотрел на неё, там под лестницей.

И почему-то сейчас в этой незнакомой квартире, находясь с тремя чужими мужчинами, один из которых, её только что изнасиловал, ей мерещится её бывший одноклассник Валерка Полежаев. Он идёт с белым, как мел лицом, прямо на неё. Кристина так отчётливо видит это, что может разглядеть перепачканные шариковой ручкой его пальцы. И она совершенно точно знает, что на тот момент, это был самый мужественный и отчаянный его поступок в жизни. Валеркино лицо рассеивается и вместо него появляется Гриша, который больно сжимает её руки, насильно заставляя выпить. Чем настойчивее Кристина пытается освободиться, тем крепче он её держит. Григорий подходит вплотную настолько, что ложится на неё. Ей так больно, что она задыхается от крика. И от того, что не хватает воздуха. Коленом он зачем-то упирается ей в живот, влажной ладонью закрывает рот. Кристина уверена, ещё секунда и она задохнётся. Но тут дышать становится легче, Гриша отпускает её руки и встаёт, освобождая полосу тусклого света, который до этого заслоняла его полная фигура. Она резко садится в кровати и смотрит на него широко распахнутыми от ужаса глазами. Гриша вполне себе настоящий, деловито подтягивал брюки. Кристина беззвучно открывает рот и одновременно вскакивает. Гриша удивлённо смотрит на неё и что-то говорит, но она не слышит. Она помнит, что комната снова закружилась, и пол, как огромное, разбуженное животное, вздрогнул, пошатнулся и, раскачиваясь, стремительно помчался ей навстречу.

Произошла какая-то вспышка, и стало очень светло. Кипенно-молочный свет лился отовсюду. Его было столько, и был он такой ослепительный, что хотелось зажмуриться. Кристина догадалась, что комната снова поменяла цвет. И теперь она совершенно белая. Она увидела Костю и почему-то совсем не удивилась. Муж стоял в белом свадебном костюме, с бокалом шампанского и собирался произнести тост. За накрытым столом с белоснежной скатертью сидели гости. Костя смотрел на неё, дожидаясь тишины, и улыбался своей идеальной мраморно-жемчужной улыбкой. Постепенно выражение его лица стало меняться. Оно стало серьёзным и даже мрачным:

– Почему ты врала мне, что тебе было со мной хорошо? – резко выкрикнул он ей прямо в лицо. Кристина опешила и растеряно оглянулась. Но никто из гостей, среди которых был и её отец, и обе его жены, и сводный брат Мишка, не выказал, ни малейшего недоумения или возмущения. Наоборот, обстановка была самая непринуждённая. Её мать и Антонина, сидели рядышком, тесно прижавшись друг к другу и посмеиваясь, что-то тихо обсуждали. Она хотела объяснить Косте, что и не думала ему врать. Она на самом деле была уверена, что у них всё хорошо. Всё так, как и должно быть. Потому что другого не знала. Понятия не имела, что может быть по-другому. – Так что если я кого-то и обманывала, – хотелось закричать Кристине, – То только себя и никого больше. Но Костя уже не смотрел на неё, он вообще отвернулся и шёл навстречу Веронике, её любимой и единственной подруге. И то, как порывисто и крепко они обнялись, даже не пытаясь скрыть откровенного желания, которое проявлялось во всём: в жадно-дрожащих руках, в остановившихся друг на друге взглядах, в их фигурах, инстинктивно, неосознанно старающимися впитать, прочувствовать, слиться в единое целое, до самого основания, до хруста, до боли и изнеможения, – не оставляло никаких сомнений, на счёт природы их отношений. Кристина заметила, что на Веронике её свадебное платье, которое в данный момент Костя почти сорвал с неё. Это было не то, чтобы странно или неправдоподобно, скорее мерзко и противно. И больше всего Кристине хотелось поступить, как нормальный человек. А нормальный и добропорядочный человек, как правило, бьёт такую сволочь по лицу, после чего выпивает что-нибудь крепкого и идёт в душ. Это лучше сделать, как можно быстрее. Смыть с себя физическую память тела об этом человеке. Уничтожить воспоминания о его прикосновениях, изгнать прочь его запах, отпустить в водоворот сливного отверстия само его присутствие в твоей жизни. Это первый и очень важный шаг. Потом будут и другие, больше касающиеся ментальной сферы и душевного комфорта, но после начального очищающего ритуала, они будут пройдены гораздо эффективнее. Так думала Кристина, совершенно переставшая чему-либо удивляться. Ей только хотелось спросить у Кости, раз это Вероника, то кто же тогда загадочная «Е»? Но она не успела, потому, как эти двое голубков уже помогли друг другу избавиться от одежды, и сейчас громко и отвратительно хохоча, рвали на куски свадебное платье Кристины. Ткань поддавалась неохотно, мучительно долго, с жалобным и надсадным треском распадаясь на отдельные, сморщенные и неровные части. Было настолько тяжело наблюдать эту предсмертную агонию, что Кристина громко застонала, начала метаться и…очнулась. В тёмной комнате грязно-серой предрассветной мутью светлел оконный квадрат. Уловив какое-то движение, Кристина медленно повернула голову к двери и увидела, как из комнаты, грузно сопя, понуро выходит Владимир. Его невозможно было не узнать по огромному силуэту, на мгновение полностью заслонившему дверной проём. Возле потухшего ночника жалкой, сиротливой горкой лежала её одежда. Ужасно хотелось пить. Хотя общее состояние было довольно сносным. Голова почти не кружилась, видения рассеялись и Кристина, будто следуя какой-то внутренней инструкции, быстро и методично оделась, прошла мимо закрытых дверей кухни и второй комнаты, не глядя, сняла с вешалки свой рюкзак, открыла замок входной двери легко и непринуждённо, с первого раза, словно делала это уже не раз, и быстро вышла из квартиры.

Было прохладно и сыро, ночью прошёл сильный дождь. Кристина вспомнила, что слышала его сквозь горячечный бред. Значит, ей не казалось, ливень был на самом деле. Обхватив себя за плечи, и опустив голову, она прошла несколько дворов. Кристину трясло, как в лихорадке. Всё тело болело и ныло. Прихрамывая, она глянула на своё отражение в зеркале припаркованной машины и даже отшатнулась. Волосы свисали несвежими, сбившимися прядями, на губах подсохшие кровавые ранки, запавшие глаза, с сиреневыми тенями, – Не девушка – мечта, – криво усмехнулась она, и тут же поморщилась от боли. На нижней губе выступила бусинка крови. Она долго провозилась с рюкзаком, руки не слушались, вздулись и болели запястья, но, в конце концов, нашла на самом дне резинку для волос и влажные салфетки. Кристина недоверчиво смотрела на них, будто пыталась что-то вспомнить. Она покупала их только вчера, а кажется, что это было в бесконечно далёкой, прошлой жизни. Она протёрла лицо, промокнула губы и стянула волосы резинкой. Всё тело наливалось свинцовой тяжестью, ноги мелко подрагивали, руки висели безжизненными плетьми, адски начала болеть голова. Каким-то потаённым, глубинным чувством или благодаря инстинкту самосохранения, Кристина поняла, что дальше её состояние будет только ухудшаться. Именно это тайное знание и спасительный рефлекс, заставили её в определённый миг очнуться, легко и бесшумно собраться, и беспрепятственно покинуть квартиру. Но отпущенный ей лимит сил и времени стремительно уменьшался. Буквально таял на глазах с каждой секундой. Идти самостоятельно было всё труднее. Она подошла к невзрачному, административному зданию, советской типовой постройки, и присела на небольшой шершавый парапет. Глянув на тускло-серое небо, с блёклым, желтовато-белёсым ореолом в форме месяца, Кристина решила, что сейчас часов пять утра. На улицах было пустынно и очень тихо, как после вселенской катастрофы. Только через дорогу, в небольшом скверике, она заметила пожилого мужчину, который выгуливал собаку.

«Нужно подойти к нему и попросить вызвать такси», – подумала Кристина. Она попыталась встать, но измученное тело, тут же откликнулось дикой, множественной болью, отказываясь повиноваться. Она смотрела на упитанного, невозмутимого человека, в голубом спортивном костюме, неспешно прогуливающемуся ранним утром с поводком в руках и лениво, наблюдающему за своей криволапой, такой же упитанной, гладкой собакой, тщательно обнюхивающей встречающиеся на её пути кусты жимолости и каждое чахлое деревце туи, прежде чем, деловито задрать перед ним свою короткую, искривленную и мосластую лапку. Кристина искренне, почти до слёз, завидовала этому мужчине, его спокойной уверенности, непоколебимости и душевному равновесию. Да что там греха таить, она сейчас завидовала даже его самодовольной, толстой собачке, похожей на цилиндр с несоразмерно маленькими и тощими ножками, метившей все, что хоть немного было выше её роста. Завидовала их уютно-мещанской сытости, их давно устоявшейся, размеренной, такой славной и понятной домашности. Их давно обозначенной, строго ограниченной и неизменной принадлежности кому-то. Или чему-то. Её размышления прервал вышедший из здания, на парапете которого сидела Кристина охранник. Хмурый человек, явно пенсионного возраста, в серой форме с суровой надписью «охрана», подозрительно-выжидающе на неё смотрел. Превозмогая боль, Кристина развернулась к нему с самой благожелательной улыбкой, на которую только была способна в этот момент и заговорила, вздрогнув от звука собственного голоса. Она даже не знала, откуда взялась у неё эта эмоциональность, выразительность и сила убеждения, с которой она рассказывала совершенно незнакомому человеку о том, как, в процессе выяснения отношений, она поругалась со своим парнем и сгоряча выскочила из его дома.

– Мало того, что я, сдуру забыла телефон, так ещё и заблудилась, представляете? – доверчиво сообщила она, – Пожалуйста, вызовите такси, на этот ваш адрес, мои родители, наверное, с ума сходят, – нисколько ни кривя душой, закончила она, почти шёпотом, глядя на него уже без тени улыбки, глазами, полными слёз.

– Да что ж, конечно, – мужчина открыл массивную, железную дверь, затем повернулся к ней, – Может, внутри подождёшь? Сыро на бетоне этом… Кристина отрицательно помотала головой. Охранник кашлянув, неуверенно произнёс:

– Ты эт, что уж, слышь, не надо,… помиритесь ещё, – он снова кашлянул, потоптался на месте, будто хотел ещё что-то сказать, но передумал, или не знал как, и вошёл внутрь. Когда дверь за ним глухо захлопнулась, Кристина прерывисто выдохнула и, сгорбившись, закрыла лицо руками. Ей казалось, что на этот короткий разговор ушли её последние силы и возможностей организма, еле-еле хватает лишь на то, чтобы не съехать с шершавого и холодного бордюра. Наверное, именно поэтому, как только она села в такси и назвала адрес, то сейчас же откинулась на сиденье и закрыла глаза.

Кристина ещё не успела открыть дверцу, как к ней подбежал бледный, испуганный Костя. Он помог ей выйти из машины, что было очень кстати, так как она еле стояла на ногах:

– Крис, ради бога, что случилось? Я с ума схожу… Кристина сделала знак шофёру и, останавливая мужа, устало бросила:

– Расплатись, пожалуйста, с водителем… Остальное мы выясним позже. Она стряхнула его руку, и, прихрамывая, пошла к дому. Костя, в мятой рубашке, которую, похоже, он так и не снял с вечера, обескураженно смотрел ей вслед. В этот день никто ничего не выяснял. Кристина закрылась в спальне, а её муж, недолго потоптавшись у двери, и не добившись ровным счётом ничего, кроме просьбы оставить её в покое, высказанной в довольно резкой и грубой форме, переоделся и уехал на работу. Вечером, когда он вернулся с букетом цветов, Кристина молча поднялась в спальню по лестнице, сочно щелкнув замком и предоставив мужу на выбор спать либо на диванев гостиной, либо в кабинете, разложив, предварительно, огромное плюшевое кресло. Костя глянул на комплект постельного белья, в углу дивана, с лежащим сверху клетчатым пледом, который заранее оставила ему супруга и, поставив в воду цветы, задумался. С одной стороны, он радовался полученной отсрочке. Константин не выносил ситуаций, требующих от него каких-то объяснений, или тем более оправданий, и всего того, что могло нарушить покой, усомниться в правильности выбранного направления, подорвать уверенность и стабильность. Он боялся и презирал всю сознательную жизнь, скандалы, крики и любые выяснения отношений. Костя считал подобное занятие уделом людей нищих телом и духом, ограниченных и ущербных, так называемого плебса, от которого всегда, как только мог, отгораживался и даже нечаянного сходства или, боже упаси, контакта, сознательно избегал. Он долго и целенаправленно сжигал и вытравливал любое напоминание о своём нищем детстве с эмоционально неуравновешенной мамашей и сменяющими друг друга каждые полгода, находящимися в разной степени дегенератизации залётными папашками. Не для того он, голодный, сидя в полупустом общежитии, не только глазами, но всем нутром своим вгрызался в текст учебников, когда все его однокашники разъезжались на каникулы домой, чтобы однажды позволить догнать себя тому, от чего без оглядки, стремительно и неустанно, бежал всю свою жизнь. Но с другой стороны, не думал, скорее, ощущал Костя, пускать всю эту ситуацию на самотёк, тоже не лучший выход. Мало ли что может прийти в голову обиженной женщине. Костя, нахмурившись, стоял внизу и смотрел вверх, на плотно закрытую дверь спальни, из-за которой не доносилось ни звука, – Ленка, безмозглая курица, какого ж ты чёрта начала молоть своим языком, не зная наверняка, кто это звонит, – покусывая нижнюю губу, (дурацкая привычка, оставшаяся со студенческих лет, и свидетельствующая о напряжённой работе мысли и крайней степени сосредоточенности), в который раз подумал он.

На следующий день он приехал с работы гораздо раньше и не давая пройти Кристине к лестнице, горячо и быстро проговорил:

– Кристина, прошу тебя, не уходи, – он попытался взять её за руку, но заметив, как она отшатнулась, отступил назад, – Хорошо, хорошо, понимаю, ты возмущена, но позволь мне объяснить, эта женщина,..

– Кто она? – резко оборвала его Кристина.

– Одна журналистка, – Костя, поморщившись, с ожесточением отмахнулся, как от чего-то незначительного, пустого и не заслуживающего никакого внимания, – Не имеет значения, это взбесившаяся истеричка, с больным воображением, – Костя умоляюще посмотрел на жену, – Она ничего не значит для меня, клянусь тебе…