Вопреки. Как оставаться собой, когда всё против тебя

В том самом году наши дети пошли в школу. Их дети тоже были первоклашками. Наши боль, страх, ужас, сопереживание были безграничны. Мы собрались низачем – просто чтобы побыть вместе. Мы не стремились разобраться, что именно стало причиной трагедии в далекой школе другого американского штата, – мы не хотели, чтобы такие причины вообще существовали.

Мы сидели вместе и тихо плакали: группа родителей, соседей, друзей и незнакомцев, которым была необходима компания, чтобы пережить страшные новости. 15 декабря 2012 года. За день до этого двенадцатилетний Адам Лэнза застрелил двенадцать школьников в возрасте от шести до семи лет и шесть учителей в начальной школе «Сэнди-Хук» города Ньютаун в штате Коннектикут, а потом покончил с собой.

Я подумала тогда: «Если бы все матери мира встали на колени рядом с родителями школьников, погибших в Ньютауне, возможно, мы смогли бы разделить их боль. Я согласна подставить плечо, чтобы хоть как-то облегчить их ношу, пусть даже моя собственная жизнь станет от этого немного тяжелее».

В тот день мы не ударились в активизм. Мы не организовывали фонды для семей погибших. Мы не требовали от директора наших школ повысить уровень безопасности. Мы не обращались за помощью к местным властям и не постили ничего на Фейсбуке. Мы были готовы заняться всем этим завтра. Но в день, последовавший за массовым убийством, мы сели рядом и плакали в тишине. Мы делились друг с другом безграничной болью и страхом.

И знаете, каким-то образом это нас успокаивало.

Оставаться наедине с бесконечными новостями об общенациональной трагедии, читать бесчисленные статьи в Интернете – это замкнутый круг, кратчайший путь ко «вторичной травме» – переживанию, похожему на посттравматический синдром у социальных работников, медсестер и родственников пострадавших. На следующий день после массового убийства в начальной школе я выбрала сидеть и плакать со своими соседями и друзьями. Затем я отправилась в церковь, чтобы плакать с незнакомцами.

Тогда мне бы и в голову не пришло, что в 2017 году я буду выступать на благотворительном мероприятии Центра Стойкости Ньютауна перед родителями погибших детей и другими зрителями. Благодаря своим исследованиям я знаю: очень немногие из нас согласны и способны сидеть рядом с теми, кому плохо. Что еще хуже – дискомфорт, с которым мы не умеем справляться, задевает тех, кому сейчас плохо, и укрепляет нашу изоляцию. Я начинаю думать, что решение плакать с незнакомцами может спасти мир.

Въезжая в Ньютаун, я вижу дорожный баннер: «Мы – Сэнди-хук. Мы выбираем любовь». В тот самый день, когда я сидела в комнате с другими матерями из соседних домов и плакала, я не понимала, что происходит и почему мы плачем вместе. Теперь я знаю: просто мы тоже выбрали любовь.

Неразрывная объединяющая сила

Совместные радование и горевание – священный опыт. Он настолько глубоко человечен по своей природе, что способен преодолеть все наши различия. Массовые эмоциональные переживания дают возможность увидеть, что такое человеческий дух, и прикоснуться к истине. Нам нужны моменты общности с незнакомцами, чтобы вспомнить: мы неразрывно связаны со всеми людьми, как бы сильно нас ни злили отдельные комментарии на Фейсбуке или нежеланные личные встречи. Общие переживания необязательно должны быть серьезными – мы можем вспомнить о неразрывной связи между людьми, проговорив пару часов со случайным соседом в самолете.

Проблема в том, что мы не хотим переживать этот опыт – хотя, очевидно, нуждаемся в его терапевтическом эффекте. Присоединение к общей радости или горю – большая уязвимость. Мы стоим на концерте, держа руки в карманах. Мы закатываем глаза, видя, как кто-то танцует на улице. Мы надеваем наушники, чтобы сосед по купе не начинал разговор.

Зачем отваживаться и переживать минуты единения? Это время так ценно, потому что единение происходит отнюдь не всегда. Только представьте, что начнется, если вы выйдете на поле стадиона в Мельбурне и спросите мнение болельщиков о выходе Великобритании из Евросоюза. Или включите свет в кинотеатре и попросите родителей фанатов Гарри Поттера назвать плюсы и минусы частных школ в сравнении с общеобразовательными или домашним обучением. Да Волан-де-Морт покажется добряком!

Соберите всех мужчин и женщин с шоссе FM 1960, не упоминая о трагедии с «Челленджером», и уточните, во что следует инвестировать правительству США: в военные расходы, социальное обеспечение, освоение космоса? Неужели вы ждете, что люди начнут обниматься и хлопать друг друга по спине? Проведите на концерте Гарта Брукса опрос о политических предпочтениях, и люди взвоют. Все эти сценарии прямиком ведут к разобщению и форсированию предположения о том, что мы все разные и ничего общего между нами нет.

Но готовность раскрываться в моменты общей радости и собираться для совместного переживания горя – вживую, лицом к лицу, не в Сети – сильно усложняет отрицание общечеловеческой связи. Она есть даже с теми, с кем мы не разделяем жизненные ценности. Переживание объединяющих эмоций напоминает нам о том, на что способны отношения между людьми и как силен человеческий дух.

Мы рождены для общности. Но чтобы растворить двери наших бункеров, эта общность должна быть подлинной.

Ощущение священнодействия

В книге «Элементарные формы религиозной жизни»[42] 1912 года французский социолог Эмиль Дюркгейм предложил термин «коллективное вскипание». На религиозных церемониях он наблюдал необычные переживания, которые затем исследовал. Коллективное вскипание, по Дюркгейму, – это опыт переживания тесной связи друг с другом, разделения общих эмоций, ощущение священнодействия, случающиеся, когда мы становимся частью чего-то большего. Он предположил, что в таких ситуациях фокус присутствующих перемещается с себя на группу.

Исследовательницы Шира Габриэль, Дженнифер Валенти, Кристин Нарагон-Гейни и Ариана Янг выработали инструмент, позволяющий измерить, как на нас влияет переживание «коллективного присутствия» (они предложили такой термин). Они выяснили, что такие ощущения привносят «чувство осмысленности бытия, улучшают настроение, усиливают переживание близости к другим людям и ослабляют чувство одиночества – все, что нужно для счастливой и здоровой жизни»[43].

Они писали в статье 2017 года: «Коллективное присутствие – больше, чем просто люди, собравшиеся посмотреть игру, концерт или спектакль. Это возможность почувствовать себя связанным с чем-то большим, чем мы сами. Приглашение ощутить радость, близость к другим, покой и смысл жизни. Коллективное присутствие всегда было частью человеческого опыта. Наша работа рассказывает о его качественном влиянии на психологические аспекты жизни»[44]. Влияние этого феномена значительно – эффект распространяется не только на сами события, но и на жизнь после них.

Я порадовалась, узнав, что ведущая исследовательница группы, Шира Габриэль, пришла к работе над коллективным присутствием через собственный жизненный опыт. Она в студенческие годы увлекалась музыкальной группой Phish, как и мой младший брат, поэтому я сразу почувствовала, что понимаю, о чем она говорит. Группа исследовательниц во главе с Широй начали работу с изучения вопроса о том, почему обычаи, паломничество и дни праздников играют такую важную роль в каждой религии и почему мы ходим на митинги, спортивные соревнования и концерты. Все дело в том, что нам хочется, чтобы в наших жизнях было больше смысла и чувства объединенности.

Участники моего исследования называют музыку одним из самых мощных объединяющих элементов, будь то коллективное переживание радости или горя. Она сопровождает духовные собрания, праздники, похороны и марши протеста. В 2012 году на одной конференции в Портленде я предложила тысяче зрителей спеть вместе – и больше не сомневалась в том, какой мощной силой обладает музыка. Недавно я прочитала в письме одного из участников того события наблюдение, с которыми наверняка были согласны все присутствовавшие тогда в зале: «Я пробую найти слова, чтобы описать свои переживания, но подходящих слов не существует. Это волшебство».

Министерство присутствия

Все, что может привлечь внимание людей сейчас, – это святость. А святость не связана ни с идеальностью, ни с добротой. Она связана только с причастностью, с ощущением присутствия, и благодаря качеству этой причастности в присутствие вовлекаются другие. Святость не приводит к укреплению связи с отдаленным Богом. Она помогает понять, что мы уже с Ним.

Джон О’Донохью[45]

Совсем недавно я оказалась в переполненной церкви маленького техасского городка. На похоронах отца моей подруги Лауры не было ни пианино, ни хористов. Только несколько сотен человек, сидящих на раскладных стульях и читающих некрологи, выведенные на стену с помощью компьютера и проектора. Позже нас попросили встать и спеть один из любимых гимнов отца Лауры (мне тоже он очень нравится) – «Великий Бог». Я засомневалась: как двести малознакомых людей смогут спеть в один голос старый гимн без аккомпанемента? Но мы справились – и пережили тот самый момент святости.

Отец Лауры был героем своего маленького городка. Он не выезжал за его пределы и был знаком только с местными жителями. Я подумала: «Ему бы понравилось, как нестройно мы поем, как мы поем всем сердцем». Невролог Оливер Сакс называет музыку уникальным видом искусства, одновременно и совершенно абстрактным, и глубоко эмоциональным. Музыка, говорит Сакс, пронизывает сердца насквозь и не требует помощников[46].

Похороны – один из ярчайших примеров того, как горе облегчается благодаря коллективному присутствию. Участники моего исследования про доверие часто называли их в числе трех способов, которыми друзья, коллеги и родные могут повысить уровень близости. Присутствие на похоронах имеет важное значение. Не только для ближайших родственников, а для всех, кто пришел. Процесс общего горевания (а порой и радости), в который мы погружаемся, отмечая, что один из нас закончил земную жизнь, – один из самых ярких опытов переживания неразрывной связи между нами. Смерть, потеря и горе – великие усилители ощущений.

Пока я работала над этой книгой, умерла моя тетя Бетти. Я вспоминаю ее и думаю о смехе, походах, плавании в реке Нуэсес, поездках на ее ранчо в Хондо, а также о нашем молчаливом уговоре не обсуждать политику. Когда мне было семь, я умоляла ее пустить меня в «карточную комнату», где родители вместе с бабушками, дедушками и детьми постарше вопили, смеялись, ругались, курили и играли в «христианский покер». Детская комната по сравнению с карточной казалась ужасно скучной. Тетя ласково трепала меня по щекам и отвечала: «Тебе туда нельзя. Кроме того, ничего интересного там не происходит, уж поверь мне».

Вместо поминок тетя Бетти попросила нас собраться на барбекю на заднем дворе дома моего двоюродного брата Дэнни, чтобы мы встретились и повеселились. Дэнни прочитал молитву, мы вспоминали смешные истории, Нейтан подыграл на гитаре, Диана спела «Аве Марию». В Техасе стояла привычная жара, слова и музыку заглушало звонкое скворчание цикад. Весь тот день я думала: «Вот что значит быть человеком».

Общечеловеческое единство разбивает все наши различия. В 2017 году Шерил Сэндберг и Адам Грант опубликовали совместную книгу «План Б»[47]. В ней Шерил делится чудовищно сложной историей об общем горе. Однажды во время отпуска неожиданно умер ее муж Дэйв. Их дети тогда учились во втором и четвертом классах.

Шерил пишет: «Когда мы приехали на кладбище, дети вышли из машины, рухнули на землю и заплакали, не в состоянии сделать ни шагу. Я тоже опустилась на траву и стала обнимать их. Подошли их кузены и тоже легли рядом. Так мы и лежали вместе, всхлипывая, а взрослые столпились вокруг, тщетно пытаясь хоть как-то успокоить детей».

Шерил сказала детям: «Это второй самый страшный момент в нашей жизни. Мы пережили первый и обязательно переживем и этот. Дальше все будет только лучше». После этого она начала петь песню, которую помнила с детства, – «Осе шалом», молитву о мире. Шерил вспоминает: «Я не помню, как я решила запеть и почему выбрала именно эту песню. Только потом я узнала, что это последние строки «Кадиш», еврейской поминальной молитвы. Наверное, именно поэтому она полилась из моего сердца. Вскоре все взрослые присоединились к нам, за ними и дети, и рыдания прекратились».

Опыт переживания боли вместе с другими не освобождает от горевания или грусти. Это так называемое «министерство присутствия». Такие моменты напоминают: мы не одиноки в кромешной тьме. Наши разбитые сердца соединены с каждым сердцем в мире, знавшим боль, с самого начала времен.

Против общего врага

Помню, как пришла в гости к подруге и увидела у нее на диване подушку, на которой было написано: «Если не собираешься говорить ничего приятного – садись сюда»[48].

Я, конечно, исследовательница и стараюсь жить хорошо и правильно. Но я еще и человек. Существует ли более простой и быстрый способ подружиться с незнакомцем, чем сплетни об общем знакомом? Есть ли что-то заманчивее, чем упасть рядом с кем-нибудь на диван и перемыть кому-нибудь косточки? А еще заманчивее – поосуждать. Конечно, потом мы почувствуем себя паршиво – зато как приятно в процессе! Это отличный способ поближе познакомиться с кем-нибудь. А еще – крайне интересное времяпрепровождение.

Но у той подушки есть и вторая сторона. Связь, которую мы укрепляем осуждением и насмешками над другими – это не настоящая, искренняя, доверительная объединяющая сила. А вот боль, которую такие обсуждения могут причинить, вполне реальна. Близость, замешанная на сарказме, вовсе не близость!

Многие участники моего исследования чувства стыда говорили о том, как больно бывает подслушать сплетни о себе. Мне было так неприятно это услышать, что я начала отказываться от сплетен. Как же это оказалось сложно! Мне стало ужасно одиноко. Но в то же время это решение принесло большую пользу: через пару недель выяснилось, что нескольких моих приятелей и приятельниц на самом деле интересовали исключительно разговоры о других людях. Когда я перестала вовлекаться в сплетни, нам оказалось просто не о чем поговорить. А я-то думала, что мы дружим.

Если посмотреть на политически разобщенный мир, в котором мы живем сегодня, похоже, что партнерами для совместного сарказма становятся вовсе не те люди, с которыми мы чувствуем себя уютно или кто нас поддерживает. Скорее это те, кто ненавидит тех же людей, что и мы. Это не неразрывная объединяющая сила. Это тот самый, хорошо известный нам подход «с нами или против нас». Дружба против общего врага.

Я плохо тебя знаю и не очень хочу вкладываться в наши отношения, но мне импонирует тот факт, что нас бесят одни и те же люди.

Дружба против общего врага – это фальшивая объединяющая сила, совершенно противоположная настоящей причастности. Если все, что нас объединяет, – это раздражение, наше чувство взаимопонимания может быть чрезвычайно сладким, быстро приходящим и поддерживающим в моменты боли и гнева. Но оно так же быстро проходит. Выгорает, оставляя на донышке ядовитые эмоции. И если мы внимательно прислушаемся к своему состоянию, то ощутим что-то вроде эмоционального похмелья.

Я действительно в это влезла? Куда это меня продвинуло, что дало? Не занимаюсь ли я тем же, что так осуждаю в других?

Я знаю, что времена сейчас трудные. Мне тоже частенько хочется приблизиться к кому-нибудь идеологически подходящему и выстроить карточный домик иллюзорной причастности. Но она ненастоящая. Даже если в моем бункере политической или общественной праведности куча народу – в нем все равно будет чертовски одиноко. Те, кто сплетничает о других, постоянно держит ухо востро: а не сплетничают ли о них самих? Мы теряем силы, беспокоясь о том, что о нас подумают или скажут. И больше не можем высказать свежие мысли и рождать ценные идеи. Для того, кто сконцентрирован на том, во что он верит (а не на том, кем он является), смена мнения или идеологии – большой риск. И мы перестаем прислушиваться к себе.

Группа или сообщество, не допускающие разности мнений, блокируют неразрывную, объединяющую нас мощную силу. Вместо настоящей причастности – молчаливое согласие ненавидеть одних и тех же людей. Истинная разобщенность.

Некоторые общие переживания сильно влияют на нас, но не приводят к ощущению единства. Если объединение достигается ценой осуждения других, оно не способно исцелять духовный кризис и бороться с чувством одиночества. Наоборот, оно их подкармливает. Не бывает искренней радости ценой насмешки над другими – она никогда не будет ощущаться настоящей. Когда футбольные фанаты скандируют расистские шутки, ни настоящей причастности, ни объединяющей силы между ними нет. Собирая мнения участников моего исследования, я задала вопрос о митингах. Становятся ли марши протеста источником вдохновляющей радости или боли? Они отвечали так же, как и на вопрос о посещении церкви: «Когда как». Я задала уточняющие вопросы, и проявились знакомые границы. Дегуманизация и объективизация высушивают радость и затыкают боль.

Сорокапятилетняя женщина рассказала: «Бывает, что я приду в церковь, а там настоящая благодать. Я чувствую духовную связь со всеми прихожанами, а себя – частью чего-то большего. А в другой раз прихожу и обнаруживаю, что священник продает пастве политического кандидата. Причем второе случается чаще и чаще. Когда-нибудь я просто перестану туда ходить». В 2017 году мы с дочерью решили принять участие в вашингтонском марше женщин. В какие-то моменты я ощущала глубокое единение, в какие-то его совсем не было. День начался с того, что водитель такси по ошибке высадил нас в сомнительном, опасном районе. Мы увидели конец демонстрации. Полиция нервничала, прохожие в трамповских бейсболках вопили непристойности участницам марша в футболках с надписью «феминистка».

Ощущение было не очень.

Мы прошли квартал и увидели, что политические экстремисты (с любого края) ближе друг к другу, чем к более мягким своим сторонникам. Они нападают на идеологических противников, чтобы отвлечься от своей боли, от ощущений незначительности и бессилия. Результат таких выступлений токсичен и опасен.

Большинство выступавших на марше тронули наши сердца, но некоторые из них использовали подходы, против которых мы и собрались на эту демонстрацию (включая дегуманизацию представителей другой политической партии). Было любопытно ощущать, как энергия толпы меняется с «вот что мы можем и во что верим» на «вот кого и что мы ненавидим» – и обратно.

Коллективное присутствие отвечает базовой человеческой потребности получать значимый социальный опыт. Однако нам нужно учиться замечать, не эксплуатируют ли эту потребность, не манипулируют ли нами те, кто рулит мероприятием. Есть ли у события и другие цели, кроме объединения? Какие?

Коллективное присутствие может исцелять раны больного сообщества… или растравлять эти раны. Делясь радостью, надеждой и болью, мы растапливаем вездесущий цинизм, отвлекающий от природного стремления становиться лучше. А вот объединяясь под флагом дружбы против общего врага, мы раскармливаем цинизм и растаптываем наши общие ценности.

Социальные сети

Можно ли в социальных сетях прикоснуться к общей радости и общему горю? Или это вотчина хейтеров и фотографий с котиками? Помогают ли соцсети настоящей причастности или отвлекают от нее? Думаю, каждый из нас сталкивается с этими вопросами.

Временами я обожаю социальные сети – их неумолимую справедливость и бесконечный поток фотографий вкуснейших капкейков. В другие дни я убеждена, что Фейсбук, Твиттер и Инстаграм лишь раздражают, вводят в уныние, напоминают о недостатках и кормят эго троллей.

Я вывела для себя такое сравнение: соцсети – как огонь. Можно пользоваться огнем, чтобы согреться и приготовить еду, а можно спалить сарай. Все зависит от ваших намерений, ожиданий и контакта с реальностью.

В разговорах с участниками моего исследования выяснилось, что личная встреча лицом к лицу обязательна для практики настоящей причастности. Это подтверждают исследования по всему миру. Соцсети несут ощущение поддержки, только когда на их базе создается настоящее сообщество – со структурой, целью, смыслом и личными встречами.

Одна из наиболее уважаемых исследователей в этой области – Сьюзан Пинкер. В книге «Эффект деревни: как общение лицом к лицу несет нам здоровье и счастье» она пишет так:

«Приматы, от которых произошли люди, по-прежнему живут в группе и считывают каждый жест и намерение соседа. Но люди за короткий срок превратились в разъединенных отшельников, занятых каждый собственным экраном»[49].

Сьюзан утверждает, что ничто не заменит живое личное общение. Оно укрепляет иммунитет, синтезирует гормоны радости и отправляет их по кровеносным сосудам к мозгу, позволяя нам жить дольше. Сьюзан называет этот процесс «постройкой деревни»[50], вопросом жизни и смерти.

И она не шутит, когда говорит о жизни и смерти. Выкладки Сьюзан подтверждают все, что мы узнаем об одиночестве. Человеческое общение лицом к лицу позволяет жить дольше и оставаться здоровее. Сьюзан пишет: «Отказ от контакта с важными людьми так же опасен для здоровья, как пачка сигарет в день, повышенное давление или ожирение».

Хорошие новости: этот контакт необязательно должен быть долгим и глубоким. Посмотреть в глаза, пожать руку, дать пять другу – все это понижает уровень кортизола и выпускает в кровь дофамин, снижая стресс естественным химическим образом. Сьюзан пишет: «Судя по результатам исследований, игра с друзьями в карты раз в неделю или встречи в Старбаксе по средам удлиняют жизнь настолько же, как прием бета-блокаторов или решение бросить курить».

Соцсети помогают построить сообщество, но за настоящей причастностью, настоящим единением, настоящей эмпатией приходится выходить в офлайн. Приведу свой пример.

Настоящая дружба и Фейсбук

Помните, в первой главе я упомянула Элеонор, мою лучшую подругу из Нового Орлеана? Мы познакомились, когда нам было по пять лет. Первая лучшая подруга – это так же незабываемо, как первая любовь. Мы были не разлей вода. Каждый день мы отправлялись на велосипедах в школу, а после уроков ели мороженое или заходили выпить газировки в маленькую студенческую кафешку.

Мы придумали свой танец под песню Band on the Run Пола Маккартни и группы Wings. Мы сбегали с мессы и гордились, что этого никто не замечал. Однажды мы забрались в хипповскую церковь через заднюю дверь и съели облатки, предназначенные для причастия. Мы понимали, что попадем за это в ад, но ведь там мы бы оказались вместе! Мы с Элеонор выросли в больших семьях, поэтому больше всего прочего любили сбегать из дома и отправляться на великах навстречу приключениям.

Как я уже писала, когда я училась в четвертом классе, отца перевели в Хьюстон. Наши с Элеонор сердца были разбиты. Мы заключили пакт о том, чтобы навещать друг друга, когда только сможем.

В преддверии переезда родители забрали меня из школы и отвезли вместе с братом и сестрами к бабушке в Сан-Антонио, чтобы они смогли спокойно выбрать в Хьюстоне новый дом. Мне было девять, Джейсону – пять, а близнецам всего по году.

Мы прожили у бабушки всего день – близнецы сразу же чем-то отравились. Потом заболела я. Потом брат. Бабушка убедила родителей, что она со всем справится и возвращаться не нужно. Через два дня на курином бульоне все, кроме меня, пришли в себя. Мне стало хуже. Через сутки меня увезли на скорой с перитонитом. Бабушка, разумеется, не могла догадаться, что со мной, ведь симптомы у всех нас были одинаковые. Проблемы продолжались: хирург в ночном отделении скорой помощи был нетрезв, у меня начались осложнения после операции. В итоге родители, невзирая на несогласие персонала, выкатили меня на коляске и перевезли в другую больницу, где я восстанавливалась две недели. После этого я осталась в Техасе у бабушки, пока родители занимались переездом.

Я так и не увиделась с Элеонор.

Но в 2009 году я нашла ее на Фейсбуке. Отправила запрос – и через несколько минут мы снова весело болтали (хвала Фейсбуку!). Теперь наши семьи часто проводят время вместе. Я обожаю ее детей, она – моих, наши мужья приятельствуют. Это был один из самых приятных сюрпризов в моей жизни – снова сдружиться с Элеонор! Когда мы снова увиделись, несколько часов ушло на то, чтобы обсудить все, что происходило в наших жизнях все эти годы, – от горя и потерь до самых ярких моментов счастья. Этому разговору не подошел бы формат онлайн.

Нам были совершенно необходимы диван, середина ночи, чай и пижамы.

Радость дружбы с Элеонор не заключается в том, что мы добавились на Фейсбуке. Она опирается на долгие прогулки, семейные турниры по пинг-понгу, игру в мяч и совместный просмотр фильмов. Фейсбук был лишь катализатором нашего общения, а человеческая связь проживается вне Сети.

Радость и храбрость

Когда я рассказываю студентам о концепции уязвимости, дело не обходится без видеороликов с флешмобами и другими примерами общего веселья. На них хорошо заметно, что дети школьного возраста с легкостью присоединяются к толпе, взрослые – по ситуации, а подростки практически никогда. Вместо этого они сгорают со стыда. Радование и горевание – эмоциональный опыт, делающий человека крайне уязвимым даже наедине с собой, а уж с незнакомцами-то и подавно.

В основе храбрости лежит уязвимость, наша способность переживать неуверенность, риск и эмоциональную открытость. Чтобы публично вовлекаться в переживание радости, нужна большая отвага. Я писала в прошлых книгах о том, что переживая радость, мы становимся как никогда ранимы. Нам страшно радоваться. Кажется, только реши мы, что все хорошо – все тут же испортится. Многие из нас перескакивают к мыслям о чудовищных возможных последствиях, не успев по-настоящему проникнуться счастьем.

Наш ребенок едет на выпускной – мы репетируем трагедию: вдруг что-то случится? Нам хочется в отпуск – начинаются дурные предчувствия о каком-нибудь урагане. Вместо того чтобы прожить момент радости, мы представляем худшее из того, что может случиться, или вообще суеверно стараемся не чувствовать ничего, чтобы не накликать беды. Я называю такой способ защиты предчувствием беды в моменты радости.

Единственное, что спасает в такие моменты, – ощущение благодарности. Много лет я исследую вопрос уязвимости: мужчин и женщин, которые умеют наиболее полно переживать радость, объединяет их способность быть благодарными. В минуты уязвимости и большой радости, наедине с собой или публично, нам нужно учиться чувствовать благодарность.

Для переживания боли тоже требуются уязвимость и храбрость. Когда нам плохо, гораздо легче причинить боль кому-нибудь другому, чем пережить свою. Мы разносим боль, не пуская ее вовнутрь.

В данных, собранных в ходе моих исследований – а это больше двухсот тысяч интервью, – нет ни одного примера храбрости без уязвимости. А вы можете найти такой пример в своей жизни? Момент храбрости без риска, неуверенности, эмоциональной открытости? Я все-таки думаю, что ответ будет отрицательным, ведь я столько раз обсуждала этот вопрос с разными людьми (включая военных, участвовавших в спецоперациях). Нет уязвимости – нет храбрости. Нужно открываться, быть заметными. Когда кто-то начинает петь и нам хочется танцевать, как минимум мы будем подпевать и притоптывать ногой! Когда на глаза наворачиваются слезы, потому что с нами поделились чем-то тягостным, – мы выслушиваем и остаемся рядом с человеком в его боли, сопереживая ему.

Как бы мы ни хотели справляться с проблемами самостоятельно, как бы ни было одиноко в группе, объединившейся на идее фальшивой общности, где-то глубоко в сердце нам хочется верить, что несмотря на различия, несмотря на необходимость выхода в дикие условия, нам не все и не всегда нужно делать в одиночку.

Седьмая глава

Гордая осанка. Мягкий взгляд. Дикое сердце

Как часто наша так называемая сила опирается на страх, а не на любовь!

Так часто вместо опоры на себя мы прикрываемся щитом. Другими словами, мы прикрываем защитными действиями недостаток уверенности в себе. Ведь гордо выпрямляясь, мы пытаемся скрыть свою мягкость и беззащитность.

Как заботиться о других и открываться чужой заботе, расправив плечи и позволяя себе быть нежными и уязвимыми? Я верю, что это приходит с готовностью видеть мир таким, каким он есть, и позволять ему увидеть нас.

Роши Джоан Халифакс[51]

Джоан Халифакс рассказала мне о подходе «гордая осанка, мягкий взгляд», когда мы встретились перед мероприятием в моем любимом институте «Омега» в Нью-Йорке. Признаюсь, что я стеснялась: Джоан – буддийский наставник и гуру дзен-буддизма, антрополог, активистка, автор нескольких книг по буддизму. Мы увиделись впервые на репетиции вечерней беседы. Волновалась я, кстати, зря: Джоан оказалась живой, простой в общении и ужасно смешной. Когда репетиция закончилась, я сказала: «Как же я устала! Но, наверное, надо идти к гостям. Они уже начали подтягиваться, было бы вежливо со всеми познакомиться».

Джоан ответила: «Лично я собираюсь пойти в номер и отдохнуть перед выступлением. Вы тоже можете так поступить».

Я сказала, что идея выглядит заманчиво, но мне стыдно сбегать от гостей, даже если я чувствую себя уставшей. Джоан ответила, и я никогда не забуду ее слов:

«Вдох сменяется выдохом. Сегодня мы будем выдыхать и делиться знаниями со сцены. А сейчас время вдохнуть. Легко поверить, что кто-то способен выдыхать постоянно, не вдыхая. Но одно подразумевает другое. Выдохнуть нечего, если ты не вдохнул».

Бом! Как будто кто-то ударил в колокол!

Вечером Джоан объясняла зрителям буддийский подход «гордая осанка, мягкий взгляд». Пока я работала над книгой, этот образ постоянно возвращался ко мне. Для настоящей причастности нужны гордые спины и мягкие взгляды. Нам пригодятся и отвага, и уязвимость, когда мы покинем уверенные и безопасные воды наших идеологических гаваней и отправимся в дикие условия.

Настоящая причастность, конечно, гораздо большее, чем гордо выпрямленная спина и мягкий взгляд. Найдя смелость для того, чтобы стоять на своем, говорить о том, во что мы верим, несмотря на критику и страхи, мы можем возвращаться из диких условий в обычную жизнь, но дикие условия остаются в наших сердцах. Это не значит, что возвращаться туда становится легче, – это значит, что у нас есть опыт жизни там, и теперь мы хорошо понимаем, из чего можно выбирать. Мы можем предавать себя и подстраиваться под других, лишь бы только не оставаться в одиночестве. Но теперь мы знаем, что можно также выйти вперед и отстоять себя.

Наша планка поднимается все выше. Наши дикие сердца отказываются подстраиваться и оплакивают предательство.

Гордая осанка

Всем нам предстоит и выпрямлять спину, и смягчать взгляд, и прислушиваться к голосу наших диких сердец. Однако для некоторых из нас особенно трудным оказывается первая часть, которая касается гордой осанки – ведь нами часто управляет то, что о нас думают. Уверенно расправить плечи нам могут помешать такие привычки: доводить все до идеала, радовать и восхищать всех и всегда, доказывать, что мы достаточно хороши, притворяться, что с нами все в порядке.

Один из способов укрепления внутренней осанки зашифрован в аббревиатуре BRAVING:

Границы. Учиться устанавливать, удерживать и уважать границы. Вызов – в отказе от того, чтобы всем нравиться, и в преодолении страха разочаровать кого-нибудь.

Надежность. Учиться говорить то, что имеете в виду, и подразумевать именно то, что говорите. Вызов – не обещать того, с чем не сможете справиться, лишь бы кого-нибудь порадовать обещанием.

Ответственность. Учиться отвечать за свой выбор, брать на себя ответственность, извиняться и исправлять испорченное. Вызов – отказаться от обвинений и не культивировать стыд.

Тайна. Учиться ни с кем не делиться той информацией, которая нам не принадлежит. Вызов – отказаться от сплетен, прекратить дружить против общего врага, разучиться раскрывать лишнюю информацию в надежде на близость.

Цельность. Учиться отстаивать ценности, даже когда это неприятно и трудно. Вызов – в выборе действий вместо комфорта.

Отказ от оценки. Учиться просить о помощи и учиться помогать, только если просят. Вызов – отказаться спасать всех и каждого, отклеить этот навык от идентичности и не связывать с самоценностью.

Благородство. Учиться устанавливать границы, позволяющие максимально проявлять душевную щедрость. Вызов в том, чтобы честно и ясно говорить, как со мной можно поступать и как нельзя.

Майя Энджелоу говорила Биллу Мойерсу: «Я принадлежу себе. И очень этим горда! Для меня очень важно, какими глазами я смотрю на Майю. Майя очень много значит для меня». Наш вызов – прийти к тому, чтобы мы себе нравились, чтобы мы замечали, когда одергиваем себя без причины или разрешаем кому-то затыкать нам рот. Дикие условия требуют высокого уровня любви и уважения к себе.

Хороший пример гордой осанки – моя подруга Джен Хэтмейкер: писательница, духовный наставник, филантроп, духовный и общественный лидер. В прошлом году я наблюдала ее выход в дикие условия: она сделала это с изяществом и болью, гордо распрямив спину[52]. Джен довольно известна в умеренно-консервативных христианских кругах. Она поддержала права ЛГБТ-сообщества – и получила жесткую реакцию от религиозной общины. Я спросила Джен, как выглядели и ощущались ею дикие условия. Она ответила:

«Подслащивать пилюлю не буду: кровь стынет в жилах, когда только выглядываешь в дикие условия. Необходимость ощущать принадлежность настолько фундаментальна, что угроза потерять связь со своей стаей и выйти вперед в одиночестве сковывает по рукам и ногам, не дает даже посмотреть в сторону диких условий. Одобрение социальным кругом – один из наших драгоценных идолов. Ради него мы изо всех сил стараемся оставаться удобными для своего круга, чем бы ни приходилось жертвовать.

Дискомфорт – большая преграда, мешающая нашему поколению развиваться. В то же время защита статуса-кво, не совпадающего с нашими внутренними ощущениями, доступна не всем – маргиналам без привилегий ничего не остается, кроме как выходить в дикие условия каждый день. Это требует невероятной отваги. Ведь даже от первого шага захватывает дух.

Властные структуры решают, кого впускать, а кого оставлять за дверьми. Бросить им вызов не только смело, но и опасно. Такой поступок может лишить ощущения причастности. Потому в диких условиях весьма одиноко. Потому же они ощущаются как наказание, что, опять же, сдерживает наше развитие.

Самые одинокие – первые шаги; пока новая территория не изучена, дорога кажется пустой, а в зеркале заднего вида все еще отражаются знакомые места. Но довольно скоро, делая шаг за шагом, мы находим массу попутчиков – людей, которые исследуют свои дороги, танцуют, создают то, чего еще не было, празднуют, ощущают себя причастными. Это не пустошь. Это не дикие джунгли. Это не место, куда не ступала нога человека. Дикие условия – место творчества, пророчества, риска, поиска альтернативных путей, и они всегда были здесь. Это плодородные земли. Ходить по ним трудно, но тут и происходит настоящая жизнь.

Дикие условия стали моим домом. Эта нелегкая мысль наполняет меня радостью. Когда я только начинала свой путь в диких условиях, озвучив разногласия в интерпретациях священного текста, близкий друг прислал мне сообщение о тридцать второй главе Ветхого Завета. В ней Иаков всю ночь борется с Богом в самых настоящих диких условиях, не сдаваясь: „Не отпущу тебя, пока не благословишь меня”. Бог касается бедра Иакова и повреждает его навсегда, оставляя напоминание о той битве – убежденному, упрямому, неотступному человеку достался впечатляющий и чрезмерный подарок. Тогда и там Бог назвал Иакова Израилем.

Сообщение моего друга звучало так: „Ты как Иаков – отказываешься отпустить Бога, пока он не благословит тебя. Так он и поступит. Ты отыщешь свою землю обетованную – но за это будешь прихрамывать”. Я выбираю дикие условия, потому что здесь я могу нести свою правду и отважно проповедовать – и травма всегда будет напоминать о том, какую цену я заплатила за эту свободу, что оставила позади, и почему мне грустно, когда ноют эти раны.

Стоило ли оно того? Определенно да. Мои ушибы расскажут соседям по диким условиям, что я на короткой ноге с болью – из этой битвы не выйдешь невредимым.

Дорогие мои изгои! Я надеюсь, наши многочисленные травмы не помешают устроить танцевальный вечер в диких условиях».

Танцы в диких условиях? Я за!

Мягкий взгляд

История о том, как Джен справлялась с дикими условиями своего бытия, приводит меня к двум выводам:

Во-первых, гордая осанка – это постоянный процесс, а не разовая смелость.

Во-вторых, чертовски трудно сохранять мягкость взгляда, когда на тебя нападают.