Вопреки. Как оставаться собой, когда всё против тебя

Поддерживать одновременно и полицию, и активистов трудно. Тем, кто выбирает такой подход, не избежать душевного напряжения и уязвимости. А то! Это и есть дикие условия. Критика приходит в основном от тех, кто стремится насадить ложные черно-белые стандарты «ты или с нами, или против нас» и застыдить нас по той причине, что мы, видите ли, отказываемся ненавидеть правильную группу людей. Выбирать точку зрения, в которой есть нюансы, гораздо сложнее, но это критически важно для настоящей причастности.

Один из участников моего исследования, бывший атлет из Университета штата Пенсильвания, рассказал на своем примере, как можно одновременно и любить систему, и называть ответственных в ее сбоях. Это необходимо для обуздания неминуемо возникающего напряжения, сопровождающего точку зрения, в которой есть нюансы. Участник исследования решил встать на сторону жертв Джерри Сандаски (и прикрывавшего его Джо Патерно)[27], в результате чего столкнулся с волной гнева со стороны друзей, которых знал лет по тридцать. И тем не менее он остался стоять на своем: «Когда ты любишь свой университет так, как мы, ты борешься за то, чтобы он стал лучше. Ты признаешь проблемы и стараешься их исправить. Ты не делаешь вид, что все в порядке. Прятать голову в песок – не лояльность, а страх».

Когда культура любой организации утверждает, что защищать репутацию самой системы и тех, кто находится на вершине власти, важнее, чем охранять чувство собственного достоинства тех, кто работает на систему, или тех, кем управляет система, можно с большой вероятностью утверждать, что в этой системе царит культура стыда, этикой управляют деньги, а ответственность несут случайные люди. Это верно для корпораций, школ, некоммерческих организаций, университетов, правительств, религиозных сообществ, школ, семей и спортивных учреждений. Если вы припомните любой из скандалов, который кто-то прикрывал, вы увидите ту же самую закономерность. Возмещение убытков и расследование прикрытия почти всегда происходит в диких условиях – когда один человек выходит из бункера и смело говорит правду.

Наблюдая за своим паломничеством от попыток вписаться к вхождению в дикие условия настоящей причастности, мы поймем и узнаем границы уважения физической безопасности всех участников, откажемся от участия в опыте или сообществах, где требуются дегуманизирующий язык или поведение. Думаю, называть вторую часть «эмоциональной безопасностью» не вполне корректно. Мы говорим не о задетых чувствах, мы говорим о фундаменте, на котором утверждается физическое насилие.

Трансформация конфликта

В дополнение к смелости быть уязвимыми и готовности практиковать навыки, входящие в список BRAVING, необходимость сближения с другими означает готовность к конфликту. Для этого нужно обладать навыками для управления конфликтом, который наверняка случится. Я попросила о помощи доктора Мишель Бак[61], мою подругу и коллегу. Мишель – преподаватель лидерства в Школе менеджмента им. Келлога Северо-Западного университета. Она провела последние двадцать лет за изучением трансформации конфликта. Подход Мишель способен изменить то, как мы ведем себя в конфликте. Ниже – мое интервью с ней. Я оставила его именно в таком формате, потому что хочу, чтобы вы услышали слова Мишель. Это очень сильные слова.

– Иногда, когда я чувствую себя обескураженной, мне хочется сказать собеседнику: «Давай признаем, что у нас по этому поводу разные мнения», и выйти из конфликта. Как ты относишься к такой реакции?

– Люди часто уходят в «давай признаем, что у нас разные мнения» и отказываются исследовать, в чем же они на самом деле разные, – в попытке защитить отношения и сохранить связи. Но избегая определенных разговоров и никогда не выясняя до конца, как другой чувствует конкретные проблемы, мы остаемся один на один лишь с предположениями. Нами движут домыслы, наши действия могут усугублять непонимание и возмущение. Возможно, такие результаты менее предпочтительны, чем так называемый конфликт. Ключ в том, чтобы научиться вступать в конфликт или выражать отличное мнение, углубляясь в общее понимание вопроса, даже если вы все еще не согласны друг с другом. Представь, что после серьезного и внимательного разговора двое глубже разобрали вопрос, укрепили связь и взаимное уважение, но все еще не достигли согласия. Это совсем не то, что отказаться разговаривать на сложную тему и узнать больше о мнении другой стороны.

– Допустим, мы решаем быть смелыми и продолжать диалог. Как пробиться сквозь уязвимость и вести разговор корректно?

– Один из главных советов, который я даю студентам и корпоративным клиентам, – открыто называть намерения, скрывающиеся под общими словами. О чем этот разговор? А о чем этот разговор на самом деле? Звучит так, как будто это просто, но все наоборот. Истинные намерения показывают истинную важность обсуждаемой темы. Мы должны понять, что по-настоящему имеет значение для нас в разговоре, и разобраться, почему эта тема важна для собеседника. Например, два родственника не согласны в вопросе планирования семейного праздника. Один из них (или оба) могут в глубине души хотеть просто чаще собираться за общим столом, но при этом использовать совершенно другие аргументы. Называть намерение, конечно, не волшебная палочка.

Не факт, что мы внезапно выясним, что намерения у нас общие. Тем не менее такой подход помогает двигаться в конфликте без агрессии, оставаясь верными себе, понимая интересы и мотивы собеседника, сохраняя и укрепляя связи.

– Одна из моих плохих защитных тактик в конфликте, когда мне страшно или беспокойно, – подлавливать на несостыковках. Я превращаюсь во вредного юриста и расспрашиваю под присягой, а не слушаю. «На прошлой неделе ты говорил вот это. А теперь – совершенно другое. Когда же ты говорил правду?» Эта тактика не работает, но помогает мне чувствовать свою правоту. В чем выход?

– Это распространенный подход. Но если ты хочешь преобразовать конфликт в возможность укрепить связь с собеседником, нужно разделять прошлое, настоящее и будущее. Когда речь идет о прошлом, легко провалиться в бесконечный водоворот «а он тебе? а ты ему?». Разбор того, что случилось или не случилось в прошлом, или что привело к сегодняшней ситуации, обычно нагнетает напряжение и понижает шансы договориться. Критичный первый шаг – сфокусироваться на том, где мы находимся сейчас, а важнейшая переломная точка вообще лежит в будущем. Чего мы надеемся достичь? К чему мы хотим привести наши отношения? Что нужно для этого сделать, даже если мы продолжаем расходиться во мнениях? Как создать счастливое будущее? Каким мы хотим его видеть для нашей семьи, для нашей команды, для нашей религиозной общины, для нашей сферы деятельности? Смена фокуса не значит, что мы согласны. Она помогает говорить о том, в чем мы согласны, – об общем будущем, которое мы хотим создавать вместе.

– Мне нравится, что ты говоришь о трансформации конфликта, а не о его разрешении. Звучит так, как будто это скорее про связи между людьми. В чем для тебя эта разница?

– Я фокусируюсь именно на трансформации, а не на разрешении конфликта. Для меня последнее – это ощутимый шаг назад, а еще намек на то, что кто-то выйдет победителем, а кто-то проиграет. Как будет разрешено несогласие? Чей вариант будет выбран как «правильный»? На контрасте с этим подходом трансформация конфликта предлагает творческое движение по разговорному ландшафту разных убеждений и мнений. В таком случае есть возможность создать что-то новое вместе. Как минимум мы лучше друг друга узнаем. В идеале мы можем обнаружить возможности, о которых и не догадывались поодиночке. Трансформация конфликта помогает достичь глубокого понимания. Мы видим не только наши точки зрения, но и перспективу, открывающуюся из них. В результате – укрепляем нашу связь, даже если сохраняются разногласия.

– Последний вопрос! В споре я часто ловлю себя на том, что вместо выслушивания другой стороны я, пока молчу, формулирую, что скажу в ответ. Готовлюсь парировать. В то же время меня бесит, когда так делает собеседник! Я же вижу, когда он не слушает. Отвратительное ощущение! Как притормозить в разгар конфликта, чтобы вести себя иначе?

– Основной и, возможно, самый смелый шаг к трансформации конфликта – не только оставаться открытым, но и слушать с намерением расширить свое понимание ситуации. Я верю, и я учу этому своих студентов, самый смелый ответ в трудном разговоре звучит так: «Расскажи подробнее, пожалуйста». И в тот момент, когда мы уже готовы выйти из разговора, сменить тему, парировать, как ты говоришь, – мы могли бы также задать вопрос и выслушать собеседника. «Помоги мне понять, почему это для тебя так важно» или «помоги мне понять, почему ты не согласен с конкретной мыслью». И слушать. Слушать всерьез. Слушать, чтобы понять, а не затем, чтобы согласиться или не согласиться. Мы должны слушать, чтобы понять, так же внимательно, как хотели бы, чтобы выслушали нас.

Отвага и сила, приходящие с болью: интервью с Виолой Дэвис

Я хочу закончить главу моим интервью с Виолой Дэвис. Вы могли видеть ее в фильме «Прислуга», сериале «Как избежать наказания за убийство» или в фильме «Ограды», за который она получила «Оскар» в номинации «Лучшая женская роль второго плана». Виола была первой черной актрисой, собравшей все три престижные премии («Эмми», «Тони» и «Оскар») в актерских номинациях. В 2017-м журнал Time включил ее в сотню самых влиятельных людей в мире.

История Виолы – пример того, как смелость, сопровождающая боль, уязвимость и страх, а также решимость жить с открытым сердцем и любить, приводят к настоящей причастности.

Я попросила Виолу рассказать о том, как все начиналось.

– Я провела три четверти жизни, чувствуя себя белой вороной. Я не вписывалась физически. Я выросла на Род-Айленде среди ирландских католиков, а это белые девочки с длинными светлыми волосами. У меня же была копна жестких кудряшек, темная кожа и другой выговор. Я не была симпатичной. Детство было непростым: жили мы на копейки, как нищие, родитель-алкоголик бил меня.

Я мочилась в кровать до двенадцати или тринадцати лет. Я плохо пахла. Учителя жаловались на этот запах и отправляли меня к медсестре. Со мной все было не так.

С этого все и началось.

Мои поиски принадлежности были попыткой выживания: смогу ли я принять горячий душ? Будет ли сегодня дома еда? Убьет ли отец мою маму? Увижу ли я опять на кухне крыс?

Я понятия не имела, что с этим делать: травмированность, страх, беспокойство, неумение защитить себя во взрослой жизни. Все это происходило и от стыда. Я тратила все силы на сокрытие секрета о том, насколько ущербным было мое детство. Я тащила эту историю за собой годами, но не могла открыто говорить о ней.

Я попросила Виолу рассказать о первых шагах в поисках диких условий.

– Я всегда знала, что боюсь конфликтов. Но пока не открыла для себя психотерапию – не подозревала, почему мне было так страшно вступать в конфронтацию. Один раз мне нужно было защитить себя от агрессии другого человека. В тот момент я почувствовала, как возвращаюсь в себя четырнадцатилетнюю. Я держала на руках свою сестру-младенца и смотрела на то, как отец раз за разом пытается вонзить карандаш в шею матери. Я не выдержала и крикнула: «Прекрати сейчас же! Отдай мне карандаш!» – и отец послушался. Ребенок был вынужден резко одернуть взрослого. Я попала во властную позицию до того, как должна была, – и до того, как оказалась к этому готова. За это я заплатила страхом.

Виола прошла путь от боязни диких условий через их освоение к тому, чтобы самой стать воплощением непокоренной силы. Мне хотелось узнать, как это произошло.

– В тридцать восемь лет все изменилось. Конечно, я не проснулась одним прекрасным утром и не увидела, что все стало идеальным. Я всегда знала о своей силе, но мне хотелось фаст-фудной радости – быстрой и простой. Я искала лайфхаки и простые решения. Временами я преисполнялась чувством недостаточности – недостаточно красива, недостаточно стройна, недостаточно хороша. Однажды психотерапевт спросил: «А что, если ничего не изменится – ни ваш внешний вид, ни ваш вес, ни степень вашей успешности – вы сможете с этим жить?» Это был чрезвычайно важный вопрос. Впервые в жизни я подумала: «Знаете что? Да, я смогу. Правда смогу».

В этот момент я поняла, что не позволю прошлому определять мою судьбу.

Я вышла замуж за удивительного человека, который смог меня разглядеть. Наверное, это подарок за годы работы над собой. Он был ко мне добр, а я наконец открылась и позволила себе быть уязвимой.

Когда вы принадлежите себе, обязательно кто-нибудь захочет критиковать ваш выбор и ваше мнение. Я спросила Виолу, как она справляется с этим.

– Актерская жизнь непроста. Обратная связь может выглядеть как критика: «Недостаточно привлекательна. Слишком старая. Кожа слишком темная. Недостаточно худая». Тебе советуют не принимать это близко к сердцу. О чем они умалчивают – что тогда перестаешь принимать близко к сердцу и все остальное. Любовь, близость, уязвимость.

Я не хочу так жить – не принимая близко к сердцу. Я хочу быть прозрачной и пропускать свет. Поэтому я не собираюсь верить чужим недостаткам и критике. Я не буду вдумываться в то, что вы думаете обо мне. Это ваше дело. Не знаю, есть ли более яркий пример жизни, в которой человек смог признать свою боль, принять свою историю и написать новое окончание к ней, преобразовывая боль в сострадание к другим.

– Я держала отца за руку, когда он умирал, – рассказала мне Виола. – Он умер от рака поджелудочной железы. Мы восстановили отношения и обрели любовь. Когда мы с сестрой решились выслушать его, мы узнали, что он всю жизнь ненавидел работу. Десятилетиями он ухаживал за лошадьми на ипподроме, а мы и не подозревали, как он был несчастен! Он ушел из школы после второго класса. Подрабатывал уборщиком. В детстве мы и представить не могли, как плохо ему приходилось, – было так страшно осознать, сколько боли он накопил за всю жизнь.

Считается, что важны только те истории, что оказываются в учебниках. Это неправда. Каждая история важна. История моего отца важна. Каждый из нас вправе рассказать свои истории. Каждый из нас вправе быть услышанным. Потребность быть увиденными и уважаемыми так же важна, как потребность дышать.

Виола Дэвис не просто освоила дикие условия – они стали ее частью.

Я спросила, считает ли Виола настоящую причастность ежедневной практикой. Она ответила:

– Да. У меня есть четыре простых правила:

1. Я делаю лучшее из того, на что я способна.

2. Я разрешаю себе быть увиденной.

3. Ко всем сферам жизни я применяю совет тренера по актерскому мастерству: двигайся вперед. Не бойся. Выкладывайся на полную. Ничего не держи в себе.

4. Я не хочу быть загадкой для своей дочери. Она узнает меня настоящую, я буду делиться с ней моими историями – историями падений, стыда и достижений. Она будет знать, что не одинока в диких условиях повседневности.

Вот кто я такая.

Вот моя история.

Вот мой хаос.

Вот что для меня значит принадлежать себе.

Пятая глава

Отвечай правдой на брехню. Корректно

Тот, кто лжет, и тот, кто говорит правду, играют за противоположные команды, если можно так выразиться. Каждый реагирует на факты, исходя из собственного понимания, однако одного защищает авторитет правды, а второй не собирается этому авторитету подчиняться и противостоит ему. Однако существует и третий – брехун. Он игнорирует существование правды, не уделяя ей никакого внимания.

Так что брехня опаснее лжи[28].

Гарри Франкфурт

Я благодарна Карлу Юнгу за напоминание о том, что парадокс – один из самых ценных духовных инструментов. Вероятнее всего, без него я бы просто злилась на практику настоящей причастности. Мне нравится идея отвечать правдой на брехню – и я верю в то, что это можно сделать корректно. Но меня бесит необходимость совмещать и то и другое.

В этой главе мы посмотрим на причины, по которым брехня поселилась на таких глобальных угодьях, и выясним, как оставаться вежливым и уважительным в противостоянии ей.

Брехня

Гарри Франкфурт – преподаватель философии в Принстонском университете, сейчас вышел на пенсию. Он работал в Йельском университете, Рокфеллеровском университете и Университете штата Огайо. В 2005 году вышла его маленькая книга «О брехне» – о том, чем брехня отличается от лжи и почему мы все временами ее предпочитаем.

В книге Гарри меня зацепили три вывода. Особенно приятно, что они совпадают с результатами моего исследования. Его участники говорили о том, как трудно оставаться верным своим принципам и быть цельным, когда тебя втягивают в эмоциональные дебаты и обсуждения, где нельзя оперировать фактами.

Первое различие между ложью и брехней: на мой взгляд, полезно видеть ложь противодействием правде, а брехню – полным отрицанием этой правды. Второе наблюдение Гарри заключается в том, что к брехне легко перейти в качестве аргументов, когда с нами говорят о том, чего мы не совсем понимаем. Гарри объясняет суть этой проблемы: нам кажется, что современный человек обязан иметь четкое мнение по каждому, даже незначительному, поводу. В результате, вместо того чтобы признаться в своем незнании, мы начинаем лепить что попало. Безумие – считать, что каждому из нас необходимо заиметь мнение по всем вопросам международной политики: от новостей из Судана и Вьетнама до результатов климатических перемен в Голландии или иммиграционного законодательства в Калифорнии.

Я поступаю так же. Трудно вспомнить, чтобы за последний год кто-нибудь спросил меня о чем-то, а я ответила, что у меня нет по этому поводу мнения. Даже если я ничего не знала, я вовлекалась в идеологические дебаты с той стороны, с какой бы выступило (как мне кажется) «мое сообщество». Точно так же я не могу вспомнить, чтобы в прошлом году я задала кому-то вопрос и получила ответ вроде «я не очень хорошо в этом разбираюсь, расскажи мне побольше».

Мы так редко проявляем любопытство! Ведь кто-то из «наших» имеет по этому поводу четкое мнение, и мы хотим помочь его отстоять. В культуре подстройки под других – дома, на работе, в более многочисленных социальных группах – любопытство видят слабостью, а если мы задаем вопросы, могут подумать, что мы ставим общепринятое мнение под вопрос (а не пытаемся разобраться получше).

Дальше Гарри рассказывает о том, что современная популярность брехни держится на нашем с вами скептицизме. Отрицая, что в принципе возможно узнать правду о том, как устроен мир, мы отказываемся от веры в конкретную четкую правду, которую можно узнать и распространить, а потому теряем шанс объективного подхода. Как будто мы все одновременно пожимаем плечами и говорим: «Какая разница? До правды докопаться так трудно, что я просто назову свое мнение верным, и дело с концом».

Слова Гарри выглядят пророчеством, которое сбывается в 2017 году. Он говорит, что как только мы решаем, что правду невозможно обнаружить, мы оставляем попытки быть честными и правдивыми с самим собой. Для меня это источник самой большой проблемы, к которой привела брехня в наше время: аргумента «ты с нами или против нас».

Кто не со мной, тот против меня

Как я говорила выше, одна из крупнейших причин сортировки – убеждение «ты с нами или против нас». Этот эмоциональный посыл слышен отовсюду. Все, от политиков до героев мультфильмов, регулярно просят нас занять какую-нибудь сторону. Это один из самых эффективных способов политической сортировки: в 95 % случаев мы выбираем сторону на основе эмоций и брехни, какие бы благие намерения за ними ни стояли.

Муссолини во многом опирался на фразу «Ты или с нами, или против нас» (O con noi o contro di noi). После 11 сентября Джордж Буш и Хиллари Клинтон обращались ко всему миру с той же формулой: или вы с нами в борьбе против терроризма, или вы против нас. Буш пошел дальше и выразился так: «Каждый народ должен решить: с нами он или с террористами»[29]. То же самое мы видим в любимых нами историях. В третьем эпизоде «Звездных войн» («Месть ситхов») Дарт Вейдер говорит Оби-Вану Кеноби: «Если ты не со мной, ты мой враг».

Мы приходим к соображению «с нами или против нас» в эмоционально трудные времена. Возможно, у нас даже нет цели манипулировать собеседником – мы пытаемся прояснить тот факт, что в этой ситуации сохранять нейтралитет опасно. Я согласна, что и такое случается. Одна из моих любимых цитат Эли Визеля: «Мы всегда должны выбирать, на чьей мы стороне. Нейтралитет поддерживает притеснителя, а не жертву. Молчание помогает мучителю, а вовсе не истязаемому»[30]. Но проблема в том, что эмоциональный призыв не всегда основан на фактах, и если нет, то он обращен к страху быть отвергнутым группой или считаться частью проблемы. Нам нужно разобраться, каким образом были выбраны стороны. Действительно ли это два единственных варианта? Разумно ли поставлен выбор, или это брехня?

В философии выбор «с нами или против нас» называется ложной дихотомией, или ложной дилеммой, – призывом игнорировать другие варианты, кроме некоторых двух рассматриваемых. Когда мы принуждаем людей выбирать одну из двух сторон, мы намеренно игнорируем другие возможности. А ведь если они существуют, бинарный вопрос «с нами или против нас» оказывается ложным. Но поздно: он уже эмоционально вовлек нас в некоторую вооруженную причастность: чтобы считаться своим, нужно выбрать правильную сторону. Вот только выигрываем не мы, а тот, кто бросил нам перчатку и предложил два тщательно сфабрикованных варианта. Критическое мышление помогает выйти за пределы формулировок «или-или». Но отказ участвовать в том, что подается как праведный гнев, требует смелости. Любопытство и право задавать вопросы (вместо того чтобы раз и навсегда решить) требует выхода из бункера уверенности в своей правоте. Даже если мы понимаем, что формулировка «или-или» – это слишком упрощенный подход, гораздо проще и безопаснее выбрать-таки одну сторону. Проблема представлена таким образом, как будто выход всего один. И если мы промолчим, нас автоматически демонизируют как «чужих».

Единственный правильный ответ – отказаться принимать условия игры и поставить под сомнение формулировку проблемы. Но не сомневайтесь: это выход в дикие условия. Почему? Ведь проблему подают так, чтобы замалчивать инакомыслие, очерчивая границы таким образом, чтобы дебаты, обсуждения и вопросы захлебнулись, отвергая все известные нам способы эффективного решения проблем.

Наше молчание дорого обойдется каждому из нас и обществу в целом. Люди расплачиваются цельностью. Общество платит разделенностью и тем, что мы разучиваемся решать проблемы сообща. Поданные эмоционально, но не основанные на фактах ответы редко опираются на эффективные и стратегические решения сложных вопросов. Люди не так часто обращаются к ложным дилеммам специально: реакция «или-или» обычно приходит в качестве защиты в ситуации, полной страха, кипящих эмоций, недостатка знаний. К сожалению, эти же условия – страх, кипящие эмоции и недостаток знаний – легко приводят к некорректной, скандальной дискуссии. Так можно войти в вечный цикл: брехня – грубый ответ – еще больше брехни.

Корректность

Гораздо проще оставаться корректными в борьбе с ложью – противодействие брехне быстро выносит нас за рамки учтивости. Брехня начинается не с правды и не опирается на нее. Поэтому спорить с ней трудно. Очень хочется тоже перейти на брехню: «Правда неинтересна, а важно только то, что думаю я». Здесь мне хочется вспомнить принцип асимметрии брехни Альберто Брандолини: «Для борьбы с брехней всегда нужно больше сил, чем для ее сочинения»[31].

Иногда брехня – это не страшно. Например, все понимают, что в слишком вежливом комплименте достоинства человека явно переоценены. Рассказываемые в моей техасской семье истории о том, как люди ходили в школу пешком по снегу вверх по горе, – очевидная небылица. Но когда ставки высоки, приходится отвечать на брехню правдой. Вот какие подходы могут быть в этом полезны.

Во-первых, отнестись к собеседнику со всей возможной доброжелательностью и щедростью. Постараться удержаться от предположения, что человек хотел навредить или увести внимание от важного. В горячих дискуссиях с нами случается всякое. Можно остро почувствовать стыд из-за того, что четкого мнения по вопросу нет, и это ощущение недостаточности подскажет какую-нибудь брехню. Можно искренне считать, что мнение основано на фактах, и не подозревать, что на самом деле это совсем не так. Кроме того, мы можем настолько застрять в боли и страхе, что правда и факты отойдут на второй план, а основное место на сцене займет эмоциональный призыв к пониманию или согласию. Щедрость, эмпатия и здоровое любопытство («Где ты об этом прочел? Откуда ты это узнал?») помогают прояснить источник информации и степень осведомленности собеседника.

Во-вторых, не забывайте о корректности. Институт цивилизованного подхода в государственных органах предлагает определение корректности очень близкое тому, что я обнаружила в ответах участников моего исследования. Основатели этой организации Кассандра Данке и Томас Спат пишут:

«Разговор корректный – значит бережный к личности, нуждам и верованиям собеседника. В таком разговоре не чувствуется унижения. Говорить корректно – это оставаться несогласным без неуважения, стараться находить точки соприкосновения при разногласиях, выслушивать собеседника достаточно долго, чтобы он преодолел свои предрассудки, показывать хороший пример. Корректный разговор – тяжкий труд истинного присутствия, особенно если разговариваем мы с тем, с кем во многом сильно и болезненно расходимся. Он важен политически, поскольку предвещает гражданские действия. Он важен еще и как возможность беседовать о властных структурах так, чтобы каждый голос был слышен и никто не был проигнорирован»[32].

Держа в голове все, что мы узнали о брехне, ложных дилеммах и корректности, послушайте две истории. В первой я расскажу о том, как столкнулась с подходом «с нами или против нас» в одной щекотливой ситуации. Вторая – о том, как я, не желая того, пропала в собственной брехне (как оно обычно и случается), и втянула свою команду в установку «с нами или против нас». Обе истории изменили меня, поэтому я хочу ими поделиться.

Носки на батарейках

Когда подошел мой четырнадцатый день рождения, я точно знала, что попрошу в подарок. Не надо мне свитеров Bobbie Brooks, лизунов, постеров Лейфа Гарретта и носков с пальцами. Я хотела серьезных, полезных подарков и составила список:

– бигуди Clairol (в удобном пластиковом контейнере с ручкой),

– альбом Rolling Stones ‘Some Girls’ (который я как-то одолжила подруге, а ее старший брат обменял его на пиво),

– джинсы Gloria Vanderbilt,

– сабо на каблуках Candie’s (их носили все крутые девчонки).

Мне подарили бигуди, джинсы Lee и замену альбому Rolling Stones. Родители предложили мне найти работу, чтобы позволить себе люксовые бренды Gloria Vanderbilt или Jordache, и найти других родителей, которые согласятся, чтобы я надела туфли Candie’s до того, как мне стукнет двадцать. Но перед тем как удалиться в свою комнату и погрузиться в песню Beast of Burden («Вьючное животное»), мне пришлось принять еще один подарок. По коробке было понятно, что он не из моего списка, но протягивая ее мне, отец еле сдерживал радость, и я сделала вывод, что там находится что-то ценное.

В коробке оказались носки на батарейках. Серые шерстяные самоподогревающиеся носки большого размера. Я, должно быть, выглядела растерянной, поскольку папа ободряюще сказал: «Да ладно тебе, малышка! Для охоты на оленя! Ноги не будут мерзнуть, пока в засаде сидим».

Я не почувствовала ни капли радости, получив этот бесполезный подарок. Я ни разу не подстрелила оленя во время предыдущих вылазок, но не была готова расстроить отца признанием, что больше не хочу охотиться. Ну допустим, я могла еще разок подстрелить куропатку или голубя, но уж точно не оленя. Охотничьи поездки были для меня лишь долгими днями торчания на одном месте в кустах с опаской отморозить все потроха и неуютными холодными ночами в спальных мешках с многочисленными двоюродными братьями и сестрами.

Я больше не ездила на охоту, носки не пригодились. А сейчас я с удивлением понимаю, какой большой частью моего детства была охота. Дом ходил ходуном, когда объявляли начало очередного сезона (даже если я решала не ехать). Моя семья жила в ритме этих сезонов – радостные семейные сборища, друзья в гостях, смех и вкусная еда.

Отец серьезно относился к охоте и учил нас тому же. Подстрелить можно только того зверя или птицу, на которых есть лицензия (и только в сезон). Убивать можно было только то, что потом подадут к столу. Эти твердые правила были для нас сродни заповедям на каменных скрижалях. Отец не одобрял тех, кто охотился ради трофеев или просто потому, что любил убивать. Мы готовили все, с чем вернулись охотники. В ресторане Бабба Гамп, например, круглый год угощают креветками, а мы постоянно ели дичь и оленину: стейки, сосиски, рагу, бургеры, солонину… Ничего не было лучше тех дней, когда охотники возвращались. Набивались по двадцать-тридцать человек в нашем доме или в доме тети и начинали свежевать мясо, готовить тамале, травить байки и смеяться. У моего отца было пять братьев и сестер, у меня – двадцать четыре двоюродных брата и сестры. Охота и рыбалка были и добычей провианта, и весельем для большинства из нас.

Все в семье владели оружием. В детстве у меня появилась пневматика, к пятому классу – охотничья винтовка. К этому возрасту большинство из нас начинали ходить на охоту. С оружием в нашей семье не шутили: нам не разрешали стрелять из того, что мы не умели разобрать, почистить и снова собрать.

Когда растешь в семье охотника, то знаешь, что пуля – это серьезно. Ты стреляешь, чувствуешь отдачу, знаешь, что произойдет, если попадешь в цель. Это не видеоигра. У моего отца и его товарищей по охоте отношение к автоматическому оружию всегда было простым: «Хочешь автоматику? Иди в армию».

Сейчас как родитель я оглядываюсь и вижу, до чего загадочно все было устроено в нашей семье: ты стрелял с детства, но по телевизору никаких жестокостей смотреть не позволялось. Фильмов, которые нельзя смотреть без родителей, я не видела до пятнадцати лет. Мы совершенно не считали стрельбу чем-то романтическим. Тогда не существовало видеоигр, но я хорошо представляю, как бы отнесся к ним отец.

Я гордилась семьей и нашими традициями. Как любой ребенок, я была уверена, что другие люди живут так же – скажем, им разрешено стрелять только на охоте, только по лицензии, только в сезон, только если они могут собрать и разобрать ствол. Со временем выяснилось, что все иначе. Законы о владении оружием приобретают все более очевидный политический подтекст и двусмысленность. Я теряю доверие к лоббистам, выступающим за свободное владение оружием. Национальная стрелковая организация (НСО) за последние годы резко изменила позицию. Когда-то она ратовала за безопасность. Сейчас она продолжает утверждать, что представляет интересы семей вроде моей, однако не поддерживает никакие разумные ограничения, ведущие к ответственному владению оружием.

Несмотря на мое отношение к политике НСО, мои родственники остаются на ее стороне, а многие друзья и коллеги резко выступают против любого владения оружием. Быстро стало понятно, что у меня нет крупной группы, к которой я была бы готова примкнуть, идеологически целиком и полностью ее поддерживая. В чем-то я согласна с одними, в чем-то – с другими. У меня не сразу сложился образ диких условий, чтобы описать, как одиноко мне было со своими убеждениями. Но это были (и есть) те самые дикие условия.

В прошлом году после выступления я беседовала со слушателями и упомянула радость, с которой мы с отцом готовимся учить моего сына стрелять по тарелкам. Одна слушательница с отвращением перебила меня: «Вот это да! Никогда бы не подумала, что вы любительница пистолетов и НСО-шница». Если вы считываете в этой фразе агрессию, неодобрение и презрение, то вы правы. Лицо ее было перекошено от недовольства.

Я постаралась ответить спокойно: «Я не уверена, что понимаю, что вы вкладываете в выражение “НСО-шница” и что вы подразумеваете, называя меня любительницей пистолетов». Она выпрямилась и строго сказала: «Если вы собираетесь учить ребенка стрелять, какие тут варианты? Значит, вы одобряете владение любым оружием и занимаете сторону НСО».

Вот оно. Ложная дилемма!

Если я учу сына стрелять по тарелочкам, то поддерживаю НСО? Ну уж нет.

Из всех организаций-лоббистов, исследованных мною за последние двадцать лет, НСО – лидер по использованию ложных дилемм и страха. Эта компания бросается словами «мы» и «они», разделяет людей на категории и рассказывает, кто прав и кто виноват. «Позволь другим покупать оружие – и они вломятся в твой дом, отнимут твои ружья, растопчут твою свободу, убьют всех, кого ты любишь, и покончат с американской мечтой. Они следят за нами. Они близко», – это чистая брехня. Точно такая же, как: «Если у тебя дома стоит ружье – любое ружье, – ты всегда можешь оказаться тем, кто стреляет в толпу. Мы видели это по телевизору». Нет и нет.

Я глубоко вдохнула, улыбнулась и ответила: «Ваше предположение ложно. Я поддерживаю право на ответственное хранение и использование оружия. Я принципиально не поддерживаю НСО, потому что я поддерживаю ответственное использование оружия».

Она злобно и растерянно посмотрела на меня: «Вы смотрите новости? Все эти массовые расстрелы в школах! Я не понимаю, почему вы не согласны, что у них нужно просто отобрать оружие».

Я сказала себе: «Давай еще разок!»

«Я не поддерживаю нынешнее законодательство по оружию. Я верю в проверку личности покупателя и периоды ожидания. Я не считаю, что закон должен разрешать продавать автоматическое оружие, большие патронташи и разрывные пули. Я не поддерживаю внос оружия в образовательные учреждения. Я…»

Она практически плюнула в меня: «Нечего рассусоливать. Вы или за, или против оружия – вот и весь разговор». Поскольку я уже начала писать эту книгу, мне удалось ответить так, как я всегда хотела отвечать в такие моменты, но раньше не хватало смелости. Я набралась сил и сравнительно спокойно сказала: «Я согласна, что это сложная и болезненная проблема, но кажется, вы меня не хотите услышать. Я не собираюсь участвовать в разговоре, где варианты урезаны до “за” и “против”. Этот вопрос слишком важен для меня. Если вы готовы поговорить детальнее, я согласна. И знаете, я не удивлюсь, если в процессе окажется, что нас с вами бесят и пугают одни и те же вещи».

Она извинилась, встала и вышла – больше я ее не видела. Вероятно, она теперь ненавидит меня. Люди, стоявшие в тот момент рядом, возможно, тоже меня ненавидят. Может, и вы ненавидите меня. Откуда мне знать? Это не хэппи-энд из кино, но мне нравится эта концовка, потому что она живая.

А еще я знаю: можно было бы сказать что-нибудь другое – успокаивающее, этичное. Можно было предать себя, уловить настроение группы и сказать то, что точно всем понравится, отреагировать как душа компании. Можно было слиться и не вступать в диалог в принципе. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что все в той группе были против оружия или как минимум против сложных разговоров об оружии. Наконец, я могла бы промолчать. Или впасть в истерику. Но вместо этого всего я выбрала принадлежать себе. Я сделала все, что могла, чтобы отказаться поддерживать разговор в формате «или-или». Я осталась в диких условиях, покинув безопасный идеологический бункер, которым в тот момент стала комната. И я говорила корректно, с уважением к собеседнице и к себе.

В диких условиях той ситуации мне было одиноко, но я справилась. Может быть, мне не понравилось то, как все повернулось. Может быть, это было не лучшим воспоминанием того дня. Но я оставалась цельной: мои слова соответствовали моим действиям. Пусть даже группа почувствовала, что я в чем-то ее предала, пустившись в трудные разговоры и отвечая подробно, но самое важное – я не предала себя. Знать, что в диких условиях возможно оставаться в живых – это знать, что можно придерживаться своих убеждений, доверять себе и преодолевать испытания эмоциональных джунглей. Это и есть настоящая причастность.

Глава администрации

Многих удивляет, что я не только преподаю и занимаюсь исследованиями, но еще и руковожу четырьмя компаниями, в которых работают двадцать пять человек.

Четыре мои компании называются «Смелые лидеры», «Путь отважных», магазин «Банка стеклянных шариков» и зонтичный бренд, управляющий остальными, – «Научно-исследовательский и учебный центр Брене Браун». Мои сотрудники присматривают за интернет-магазином, планируют мои выступления, следят за бесплатными волонтерскими проектами, разрабатывают мой авторский курс обучения, наблюдают за программой интернатуры социальных работников, поддерживают обратную связь с читателями и клиентами, анализируют вместе со мной большие объемы данных, производят и публикуют цифровой контент и проверяют, совпадают ли все эти конкретные дела с нашей миссией и учитываются ли в документах.

Общая миссия моих компаний – «делать мир отважнее с помощью любимой работы с людьми, о которых мы заботимся, так, чтобы наши действия совпадали с нашими ценностями». Каждый раз, входя в офис, я чувствую себя счастливой, потому что все эти прекрасные люди решили работать на меня. Больше всего времени я провожу с командой топ-менеджеров, состоящей из трех человек: Мердок (управляющий директор), Чарльз (финансовый директор) и Сюзанна (президент компании и исполнительный директор). Год назад я так закрутилась в потоке дел (работа над текстами, поездки и выступления, преподавание, исследования, ежедневное управление компаниями – тогда это тоже было на мне), что команда топ-менеджеров потребовала собрать срочное совещание в Гальвестоне, чтобы разобраться, как вывести меня из непродуктивного состояния. Мне становилось все хуже и хуже. Стив взял на работе выходной и присоединился к нам – он знает, как мне трудно делегировать и отпускать, и хотел убедиться, что на этот раз что-то изменится. Казалось, из «автора книги и блогера» я слишком быстро перевоплотилась в «генерального директора четырех компаний». Я получила слишком много разом и не успела перестроиться.

Мы собрались вдвенадцатером, включая троих топ-менеджеров. В повестке стояло три пункта: