Вопреки. Как оставаться собой, когда всё против тебя

Но когда я спросила, готовы ли выпускники разорвать отношения с семьей ради своих убеждений, все ответили отрицательно. Разумеется, мир гораздо сложнее.

Можно было бы предположить, что сортировка по идеологическим и политическим вопросам приведет к тому, что мы станем чаще общаться. Но привела ли на самом деле изоляция от людей с другими мнениями к тому, что мы будем окружены друзьями и людьми, с которыми мы чувствуем глубокую связь? Разве не должен был вопрос «с нами или против нас» приводить к более тесным и близким связям? Ответ – громкое и неожиданное «нет».

Как и сортировка, одиночество бьет рекорды.

Бишоп сообщает, что в 1976 году менее 25 % американцев жили в городах и селениях, где в результате президентских выборов побеждал кто-то один со значительным перевесом. Другими словами, мы жили бок о бок с людьми других убеждений. Мы ходили с ними в школу и церковь по воскресеньям. Наши идеологические соображения были географически равномерно распределены. Сравните с 2016 годом: 80 % регионов страны отдали большинство голосов либо Дональду Трампу, либо Хиллари Клинтон. Многие из нас теперь живут в окружении людей со схожими политическими и социальными взглядами.

А вот что параллельно происходит с одиночеством. В 1980 году примерно 20 % американцев чувствовали себя одинокими. Сейчас эти цифры выросли более чем вдвое. Проблема касается не только нашей страны – процент людей, ощущающих себя болезненно одинокими, растет по всему миру.

Очевидно, отбор единомышленников в соседи и сознательное бегство от людей с другими убеждениями не приносит глубокого чувства причастности, к которому мы неумолимо стремимся. Давайте разберемся, что значит чувствовать себя одиноким и как эпидемия одиночества влияет на наши отношения.

Заглянуть в себя

Создатель социальной нейронауки Джон Качиоппо из Чикагского университета исследует одиночество более двадцати лет. Он описывает чувство одиночества как «ощущаемую социальную изоляцию»[14]. Мы чувствуем себя всеми покинутыми, когда не включены в ценную для нас группу, когда нам не хватает настоящей причастности. По сути, одиночество – это отсутствие значимых социальных взаимодействий: дружеских, семейных, интимных, даже рабочих или волонтерских. Важно отметить, что быть одному и страдать от одиночества – не одно и то же. Добровольное уединение помогает и придает сил. Я интроверт и люблю побыть одна, а рядом с людьми на меня вполне может накатить одиночество. Мы с мужем и детьми называем это тоскливое чувство одиноким настроением. Сколько раз я звонила Стиву из поездок пожаловаться, что меня опять накрыло одинокое настроение! Иногда помогает поболтать с ним или с детьми. А бывает, что работает такой совет мужа: «Может, тебе стоит пойти в номер отеля и немного побыть наедине с собой?» Такое уединение излечивает – и нет ничего страшнее одиночества в компании неприятных людей.

Одинокое настроение может появиться где угодно. Эллен или Чарли могут сказать: «Мне не нравится этот ресторан. В нем какое-то одинокое настроение» или «Можно, моя подруга останется переночевать? Она сидит дома в одиноком настроении».

Как-то раз мы вчетвером устроили семейный совет и попробовали разобраться, когда именно наступает одинокое настроение. Мы пришли к тому, что чаще всего оно появляется в местах, где нет ощущения настоящей соединенности с другими, где происходят встречи, которым недостает глубины и близости. В местах, пропитанных ощущением одиночества, невозможно представить разговор по душам с важными и дорогими людьми.

Я вижу подтверждение так называемой теории появления одинокого настроения как в своих исследованиях, так и в работах Качиоппо. Но только глубоко погрузившись в его материалы, я всерьез поняла, насколько важную роль в нашей жизни играет одиночество. Качиоппо пишет, что человек – это социальный вид. Мы получаем энергию не из закаленного индивидуализма, а из работы в группе: планирования, коммуникации, доведения важных дел до желаемого результата. Наше нейронное, гормональное и генетическое устройство поддерживает взаимозависимость, а не независимость.

Качиоппо объясняет: «Взросление социальных видов, включая человеческий, заключается не в том, чтобы стать автономным и одиноким, а в том, чтобы стать тем, на кого могут опереться другие. Знаем мы об этом или нет, но наш мозг и наше устройство ожидают такого результата»[15]. Конечно, человек – это социальный вид. Поэтому нам так важна связь с другими. Поэтому же стыд разоружает и переживается настолько болезненно. Мы созданы для принадлежности и причастности.

Качиоппо напоминает о том, что биологическое устройство человеческого мозга ожидаемо встает на дыбы, если благополучие и процветание его владельца оказываются под угрозой. Голод – предупреждение о том, что сахар в крови снизился и нужно его восстановить. Жажда – сигнал об обезвоживании. Боль указывает на возможное повреждение тканей. А одиночество говорит о необходимости установления социальных связей – такого же важного топлива для здоровья и жизни, как вода или еда. Качиоппо пишет: «Отрицать одиночество так же бессмысленно, как отрицать голод»[16].

Но, несмотря ни на что, мы его отрицаем. Исследуя чувство стыда, я снова попадаю на хорошо изученную территорию. Мы стыдимся признаться в ощущении одиночества – как будто оно означает, что с нами что-то не так. Нам стыдно, даже если у одиночества есть определенная причина: горе, потеря или разбитое сердце. Согласно Качиоппо, стигматизация одиночества начинается с того, как мы его описываем: скажем, «тягостное хроническое заболевание без надежды на выздоровление»[17]. Одиночество приравнивают к болезненной застенчивости, депрессии, отшельничеству и выпадению из общества, неумению общаться. Отличный пример у Качиоппо: описывая опасного человека с преступными намерениями, он использует слово «одиночка».

Качиоппо убежден в том, что переживание одиночества – не просто печальное, а по-настоящему опасное состояние. Эволюция научила человеческий мозг считывать ощущение близости к социальному периметру. Выходя за его пределы (если при этом все остаются внутри), мы запускаем режим самосохранения. Переживая изоляцию, разобщенность и одиночество, мы обороняемся. И отчаянная самозащита берет верх над любой попыткой найти связь с другими людьми. Чем меньше эмпатии, тем крепче оборона. Чем чаще заглушаются эмоции, тем меньше здорового сна. В книге «Стать сильнее»[18] я писала о том, как режим самосохранения влияет на истории, которые мы рассказываем самим себе: мы нагнетаем, подозреваем, становимся мнительными, раздуваем свои личные страхи и чувствуем себя неуверенно. Одиночество, которого мы даже не замечаем, владеет нами. Из-за него мы держимся подальше от других и боимся, что нас отвергнут.

Чтобы бороться с одиночеством, нужно научиться распознавать его и видеть в нем предупреждение. Ответом на одиночество может быть намерение установить значимые связи с другими. Что, кстати, необязательно значит присоединиться к куче групп или найти сотню друзей. Множество исследований подтверждают, что «дело не в количестве знакомств, а в качестве штучных значимых связей»[19].

Если мы с вами хотя бы немного похожи, то сравнение одиночества с голодом вам тоже могло показаться несерьезным. Хочу поделиться данными исследования, убедившими меня в том, что все так и есть. Джулианна Холт-Ланстэд, Тимоти Б. Смит и Дж. Брэдли Лэйтон провели метаанализ исследований одиночества[20]. Оказывается, можно сравнить влияние разных факторов на смертность. Загрязнение воздуха повышает раннюю смертность на 5 %. Ожирение – на 20 %. Регулярное потребление больших порций алкоголя – на 30 %. А одиночество повышает раннюю смертность на 45 %!

Нас привел сюда страх

Откуда же взялись рассортированность и одиночество? Мы не можем взять и предположить, что именно рассортированность стала причиной одиночества. Исследователи так не рассуждают. Нельзя придумать вывод самостоятельно. Мы можем лишь признать, что наше общество встретилось со множеством проблем, которые могут быть взаимосвязаны, и нужно попробовать разобраться во всем многообразии факторов, чтобы суметь что-нибудь изменить в нынешнем положении дел.

Всякий ответ на вопрос «Как мы сюда попали?» окажется длинным и запутанным. Но если бы мне пришлось выделить одну существенную переменную, подпитывающую нашу страсть делиться на фракции, усиливающую ее и в то же время отрезающую нас от настоящей связи с живыми людьми, я бы назвала страх. Страх почувствовать боль. Боязнь уязвимости. Страх быть отвергнутым. Боязнь конфликтов. Страх не соответствовать. Боязнь критики и неудач. Страх.

Мое исследование началось до трагедии 11 сентября, и я уже не раз писала, что смогла увидеть, как страх менял американскую нацию. Семьи, сообщества, компании – все пошатнулось. Общенациональные дискуссии подняли два вопроса: «Чего стоит бояться?» и «Кто в этом виноват?».

Я не эксперт по терроризму. Зато я изучала страх больше пятнадцати лет. Вот что я думаю: терроризм – это страх с часовым механизмом. Конечная цель и мирового, и местного терроризма – внедрить страх в сердце сообщества так глубоко, чтобы он стал стилем жизни. Этот бессознательный спутник исторгает столько ярости, столько праведного гнева, столько стремления найти виноватого, что люди бросаются друг на друга, как голодные звери. Терроризм достигает цели, когда страх становится частью социальной культуры. После этого неминуемо происходит деление на фракции, расселение по изолированным бункерам, кристаллизация ощущения постоянной недостаточности. Сортировка и культивация одиночества начались еще до 11 сентября, но данные подтверждают, что за последние 15 лет эти процессы ускорились и усугубились.

Дело в том, что общая травма и свидетельства жестокости крепко спаивают людей на некоторое время. И если в момент единства мы будем говорить об общем горе и страхе, раскроем друг другу раненые, но любящие сердца и обнажим уязвимость, настаивая на справедливости и правосудии, то может начаться исцеление. Но если нас объединяют лишь общая ненависть и сдавленный страх, о котором нельзя говорить, – мы обречены. Если политические и общественные лидеры стараются побыстрее выбрать идеологического врага, на которого можно натравить толпу, а не методично разбираются, в чем на самом деле проблема, и не исправляют ее – земля уходит у нас из-под ног, распадаются семьи, разобщаются группы.

Флаги развеваются с каждого крыльца, социальные сети пестрят репостами мемов – а тем временем страх накапливается внутри и метастазирует. Мы митингуем в едином порыве, стараясь не признаваться в том, как нам страшно, помогая страху путешествовать по стране и просачиваться в углубляющиеся трещины общественного разлома. Он расширяется и усиливается, защитные барьеры превращаются в неприступные стены. Страх находит способы пробраться в самые укромные местечки, расшатывая основы наших сообществ, уже ослабленные предыдущими потрясениями.

И терроризм – лишь одна личина страха. Насилие, свободная продажа оружия, системные нападки на группы людей, агрессия в социальных сетях – все это наполняет наши сообщества страхом, словно горячей лавой, просачиваясь в каждую щель, разрушая что-то изначально хрупкое, а местами уже и вовсе не целое.

Если говорить о Соединенных Штатах, я вижу три трещины в обществе (появившиеся и укрепившиеся благодаря методичному уходу от открытого обсуждения и общей нехватке смелости): раса, гендер и класс. Страх и неуверенность, вытекающие из наших общих травм, растравили три эти раны до яростных противоречий и неминуемой необходимости их снова и снова обсуждать.

Да, разговоры неминуемы – нам нужно ощутить этот дискомфорт. Придется признать, что мы совершенно не готовы вести сложные и уязвляющие дискуссии. Отказ от диалога привел пока что исключительно к самосортировке и разъединению.

Можно ли отыскать дорогу к себе и друг к другу, продолжая бороться за важные вещи? И да и нет. Нет, потому что не все смогут совместить одно с другим, если единственный способ защитить свои принципы – это отказаться их обсуждать, нападать на собеседника, отрицая его гуманность. Но так мы никогда не выберемся из бункеров. С другой стороны, я верю, что уязвимость может разрушить стены, конечно, если мы сами позволим им упасть. К счастью, чтобы все изменилось, потребуется лишь достаточно многочисленная группа людей, верящих в любовь и открытость. А если мы даже не готовы попробовать, имейте в виду: ценность того, за что мы бьемся, значительно упадет.

Данные, полученные мной во время исследования настоящей причастности, могут помочь соединить точки в размышлениях о том, почему мы рассортированы и одиноки, а может быть, даже пролить свет на способы возвращения к истинным ценностям и взаимной поддержке. В настоящей причастности нет бункеров. Чтобы двинуться к ней, придется выйти из-за баррикад инстинкта самосохранения и отправиться покорять дикие условия бытия. Сидя в бункере, не нужно волноваться об уязвимости, смелости или доверии. Нужно всего лишь держаться подальше от «них». Однако это никуда не приводит. Идеологические бункеры уберегут от всего, кроме ощущения одиночества и разобщенности. Другими словами, наши сердца все равно окажутся разбитыми.

В оставшейся части книги мы поговорим о том, как возвращать душевные связи и настоящую причастность в пылу сортировки и отчуждения. Нам нужно искать дорогу друг к другу – иначе страх победит. И если вы уже читали мои книги, вы знаете: я не обещаю легкого пути. Как и все важные путешествия, это потребует от нас готовности обнажить уязвимость и решимости выбирать действие, а не покой. Нам предстоит покорять дикие джунгли современности – или, вернее, нам предстоит самим стать сосредоточием буйной природной силы.

Пронзительная нота одиночества может звучать как гимн, если мы решимся признать свою боль и поделиться ею, вместо того чтобы перекладывать ее на других. Мы изменимся, когда решимся глубоко чувствовать, а не распространять боль. Я верю, что искусство и возможность им делиться помогут нам найти дорогу друг к другу. Тогда мы обретем смелость соприкоснуться друг с другом и перестанем трусливо кричать в спину, отказываясь поддержать чужие интересы.

В одной из моих любимых песен If I Needed You («Если я соскучусь по тебе»)[21] Таунс Ван Зандт пронзительно пел о лекарстве от одиночества:

Я приду к тебе,Я пересеку моряИ разделю твою боль.

Четвертая глава

Человека трудно ненавидеть вблизи. Сближайся!

Одна из причин, по которой люди упрямо продолжают ненавидеть, в том, что они чувствуют: стоит отпустить ненависть, и придется разбираться с болью.

Джеймс Болдуин[22]

В современном мире круглосуточных новостей, политических скандалов и соцсетей порой все, что попадается нам на глаза, – это общая ненависть. Демонстрация намерений, навешивание ярлыков, обмен унизительными репликами, на чьей бы стороне люди ни выступали. Мы видим, как политики сочиняют законы, которым они не обязаны следовать сами, как их решения отнимают у нас работу, семью и человеческое достоинство. Мнения в соцсетях не сопровождаются ответственностью за сказанное, факты далеки от правды, и хуже всего – эти высказывания анонимны.

Но если присмотреться к жизни отдельных людей, все будет иначе. Вместо отстраненности, ярости и ненависти мы чувствуем боль и любовь, надеемся на лучшее и преодолеваем трудности, восхищаемся красотой и переживаем травмы. В бытовом смысле у нас нет привилегий, мы не можем позволить себе роскошь анонимности. Мы стараемся жить полной и насыщенной жизнью, собирая и отвозя детей в школу, приходя на работу и стараясь украсить каждый день радостью.

Порой большой мир кажется местом, в котором не хватает нравственных рамок и продуктивной коммуникации. В ходе исследований я много говорила с людьми, которым удается находить себя в шуме современных мегаполисов, – с людьми, которым знакома настоящая причастность.

Они вовсе не игнорируют происходящее вокруг, но не перестают защищать то, во что верят. Они принимают решения и формируют мнения, исходя из конкретного жизненного опыта. Так можно избежать ловушки, в которую угодили многие из нас: «Я ненавижу большую группу незнакомцев, а представители этой группы, которых я лично знаю и люблю, – редкие исключения».

Давайте посмотрим на три конкретных примера.

Мнение:

«Демократы – просто неудачники».

Ваш опыт: поскольку вы всю жизнь были консерватором, звучит это вполне убедительно.

А как насчет вашей близкой подруги и коллеги? Именно она привезла вас с больницу, когда вашего мужа забрали из тренажерного зала на скорой с сердечным приступом. Она сидела рядом, пока вы ждали новостей из реанимации, а потом забрала ваших детей из школы и отвезла к себе домой. Позже она помогла спланировать похороны и взяла на себя часть задач на работе, пока вы разбирались с делами. Она вовсе не неудачница. Вы ее любите. И она – демократ.

Мнение:

Республиканцы – эгоистичные зануды.

Ваш опыт: вы согласны! Но партнер вашего сына так любит его, они чудесная пара, и вы знаете, как ему с ним повезло. Какое счастье, что он попал именно в вашу семью. Ведь этот человек (а не ваш сын) присылает вам с женой их семейные фотографии. Он не эгоист и не зануда. Однако он – республиканец.

Мнение:

Активисты движения против абортов – лицемеры и узколобые консерваторы.

Ваш опыт: как феминистка и активистка вы совершенно согласны. Но… у вас была чудесная учительница в католической школе. Она поддерживала ваше право высказываться, даже когда мнения расходились. Собственно, она и научила вас тому, что значит быть активисткой. Она не узколобая лицемерка. И она выступает против абортов.

Что, если мы будем опираться не на стереотипы и ненависть к группе иных, а на личное знакомство с живыми людьми? Что, если мнения с экрана телевизора и анонимов в соцсетях – это огульные обобщения в борьбе за внимание и власть? Живого человека трудно ненавидеть. А когда нам больно и страшно, ярость и ненависть всегда где-то поблизости. Почти все, у кого я брала интервью и с кем знакома, скажут: злиться куда проще, чем чувствовать страх или боль.

Я иногда представляю себе, как засовываю окружающий мир в текстовый документ и запускаю команду «Найти и заменить». Все слова и действия, основанные на ненависти, я заменяю на слова и действия, основанные на боли. Если бы я могла заменить ненависть тех, кто отрицает массовое убийство в школе «Сэнди-Хук», на их боль! Если бы я могла заменить ненависть к теориям заговора на душевную боль о мире, в котором люди способны на убийство в начальной школе! Какой разговор тогда мы смогли бы затеять? Получилось бы услышать друг друга? Смогли бы сторонники превосходства белой расы поговорить о боли, которой напитана их ненависть, провоцирующая столько боли и страха в ответ?

Иногда я готова признаться: мне тоже не хочется глубоко копать. Во время этого исследования я несколько раз хотела крикнуть: «Ну и оставьте при себе эту настоящую причастность! А я продолжу ненавидеть!» Однажды дочь показала мне книгу «Готовимся к школе». Первые три главы посвящались тому, как уберечься от изнасилования. Хочу ли я присматриваться к боли, заставляющей нетрезвых, агрессивных ублюдков таскаться по школьной территории так часто, что школьниц учат, как себя с ними вести? Нет! Пусть идут куда подальше вместе со своей болью, а я останусь преисполненной праведным гневом!

Ну и что? Игнорирование собственной и чужой боли ни к чему конструктивному не ведет. Сколько мы еще будем тянуть друг друга на дно вместо того, чтобы добраться до истока и разобраться в причинах? Как отказаться от праведного гнева и разбираться с болью вместе, не атакуя друг друга из-за баррикад?

Боль безжалостна. Мы не можем ее игнорировать. Сколько бы мы ни топили ее в зависимостях, физически уничтожали друг друга, душили успехом или нарочитой роскошью, давили ненавистью – боль напоминает о себе.

Боль отпустит, только когда мы признаем ее и разберемся с ее причинами. Обращение к боли с любовью и состраданием требует меньших запасов энергии, чем борьба с ней, – но приближаться к боли, разумеется, очень страшно. Нас не учили распознавать боль и честно называть ее своим именем. Наши семьи и общество верили, что уязвимость, необходимая для восприятия боли, – это слабость. Нас учили раздражению, ярости и отрицанию. Но нужно помнить: если мы отрицаем эмоции, они владеют нами. И только когда мы признаем чувства, в наших руках – сила. Мы можем пересмотреть ситуацию, в которой находимся, и разыскать свою дорогу сквозь боль.

Порой признание боли и свидетельствование жизненных трудностей приводит к тому, что мы злимся. Отрицая свое право на злость, мы отказываемся от права и на боль. Когда люди жалуются на то, что мы злимся слишком сильно, нас пытаются застыдить, чтобы получить над нами контроль. «Откуда столько злости?», «Не нужно впадать в истерику», «Что это ты так недовольна?» и «Не принимай так близко к сердцу» – это зашифрованные послания. Нам предлагают заткнуться и сидеть тихо. Жалуются на то, что наши эмоции слишком трудно выносить.

Правильный ответ на эти послания такой: «Разозлись и продолжай злиться!» У каждого из нас есть право и необходимость чувствовать и признавать свою злость. Это важный эмоциональный опыт. Кроме того, поддерживать высокий уровень ярости, гнева, презрения (сладкой смеси раздражения с отвращением) долго просто не получится.

Гнев – это катализатор. Долго кипеть не выйдет – ярость со временем лишает сил. Укрощение гнева отбирает у нас радость и душевность, а выплескивание его наружу мешает планомерно работать над переменами и устанавливать связи. Гнев может трансформироваться во что-то созидательное: отвагу, любовь, перемены, сострадание, правосудие. Возможно, за гневом прячется какая-то сложносоставная эмоция вроде горя, сожаления или стыда – нам нужны силы, чтобы разобраться, что мы на самом деле чувствуем. Гнев – мощный катализатор, но этот компаньон обессиливает.

Я не могу представить себе лучшего примера, чем фраза «Вы не дождетесь моей ненависти». В ноябре 2015 года террористы убили в парижском театре «Батаклан» Элен, жену Антуана Лейриса, вместе с восьмьюдесятью восемью другими жертвами. Через два дня Антуан вывесил на Фейсбуке открытое письмо террористам[23]:

«Вечером в пятницу вы отняли жизнь у одной удивительной и важной для меня женщины, любви моей жизни, матери моего сына – но вы не дождетесь моей ненависти.

Если Бог, кому вы слепо приносите кровавые жертвы, создавал нас по своему образу и подобию, каждая пуля в теле моей жены стала раной в его сердце.

Я не позволю вам удовлетвориться – я отказываюсь ненавидеть. Ваша цель именно в этом. Гнев в ответ на ненависть – это повторение вашей ошибки.

Вы хотите напугать меня, внушить страх к согражданам, принести свободу в жертву безопасности? Вы проиграли. Я не собираюсь меняться».

Лейрис продолжает:

«Мы с сыном остались вдвоем – и мы сильнее всех армий на свете. Не могу больше тратить на вас время, потому что Мелвил просыпается.

Ему год и пять месяцев. Сегодня я покормлю его завтраком, и мы будем привычно играть. Обычная жизнь этого маленького мальчика – счастливая и свободная жизнь – будет бросать вам вызов. Вы не дождетесь ни моей, ни его ненависти».

Смелость выковывается болью – но не всякой. Боль, которую мы отрицаем или запрещаем себе ощущать, превращается в страх и ненависть. Гнев, в который вы не всмотрелись, который не прожили, кристаллизуется негодованием и ожесточенностью.

Мне очень нравится, как лауреат Нобелевской премии мира Кайлаш Сатьяртхи сказал в выступлении на конференции TED в 2015 году:

«Гнев живет внутри каждого из нас. Вот секрет, которым я поделюсь за несколько секунд: когда мы заточены в узкой ракушке эго, в ловушке превознесения себя над другими, – наш гнев становится враждой, насилием, расплатой, разрушением. Но если выйти из плена, гнев может стать источником великой силы. Мы избавляемся от ограничивающих нас убеждений, используя внутренние силы: сострадание и единство с окружающим миром в стремлении сделать его лучше. Один и тот же гнев может приводить к очень разным последствиям»[24].

Мы платим за гнев нашими жизнями, и это слишком высокая цена.

Границы есть всегда. Даже в диких условиях

Решаясь сближаться с людьми, мы оказываемся с ними лицом к лицу и порой неминуемо ввязываемся в конфликты. За обедом, на работе, в очереди в магазине – переживать конфликты всякий раз сложно и некомфортно. Чего уж говорить о семейных ссорах! Если ваша семья хоть чуть-чуть похожа на мою, вас приучали оставаться вежливыми и любящими, пока на остальных накатывают разнообразные эмоции – от расстройства до ярости.

Оставаться собой в разгар семейного спора, в конфликте с незнакомцем или с приятелем – это и есть неприрученные, дикие условия. Иногда я думаю: «Пошло оно куда подальше! Это слишком трудно». И тогда в моей голове раздаются слова Майи Энджелоу: «Цена свободы высока. Награда велика».

Разбирая результаты исследования, я задумалась:

✓ Бывает ли в диких условиях граница, дальше которой не стоит заходить?

✓ Как отличить достойный диалог от разговора, в котором на меня нападают?

✓ Награда, может, и велика, но обязана ли я выслушивать соображения о том, что таких, как я, надо уничтожить, а лучше бы меня изначально не было на этом свете?

✓ В какой момент пора перестать вести сложные беседы и начинать заботиться о себе, отдаляясь от агрессора?

Ответ на первый вопрос однозначен: да.

Участники моего исследования, для которых настоящая причастность – повседневная практика, много говорят о психологических границах. Снова и снова подтверждается моя давнишняя находка: чем прозрачнее и яснее границы, тем выше уровень эмпатии и сопереживания. Меньше четких границ – меньше открытости. Трудно оставаться добрым, когда чувствуешь, что люди пользуются тобой или что от них исходит угроза. Погрузившись в данные, я нашла две важные границы, за которыми открытость вредит: во-первых, это физическая безопасность, а во-вторых – эмоциональная. С физической безопасностью все понятно. Уязвимости без нее не бывает. Мы не можем позволить себе открытость, если чувствуем себя незащищенными.

С эмоциональной безопасностью труднее. Иногда ею называют страусиный подход: «Я не собираюсь слушать ничего, что может повлиять на мое мнение, что меня расстроит, что кажется мне неправильным, что не подпадает под мои стандарты и может выглядеть неполиткорректным». Но он не вписывался в собранные мной данные.

Я попросила участников дать примеры эмоциональной безопасности и ее отсутствия. Так появилась четкая закономерность. Участники не говорили о том, что их чувства нельзя задевать, они не отказывались выслушивать мнения, отличные от собственных. Они говорили только о потере человеческого лица – о дегуманизации (в поведении или словах). Я сразу поняла, о чем идет речь. Я изучала дегуманизацию больше десятилетия и хорошо знакома с этим понятием.

Дэвид Смит, философ и автор книги «Недочеловек: почему мы унижаем, берем в рабство и уничтожаем других», утверждает, что дегуманизация – это реакция на конфликт принципов.

Когда мы собираемся нанести вред группе людей, возникает следующая сложность: ранить, убивать, пытать, уничтожать другого человека кажется нашему мозгу чудовищным деянием. Смит объясняет, что это наша врожденная особенность – воспринимать другого человека как существо, чья жизнь и чье здоровье ценны (а не как зверей, хищников или добычу). Смит пишет: «Дегуманизация служит способом преодоления этих убеждений»[60].

Дегуманизация – это процесс. Я согласна с определением Мишель Майезе, главы философского факультета колледжа Эммануэль в Кембриджском университете. Мишель определяет дегуманизацию как «психологический процесс демонизации врага, помогающий представить его недочеловеком, недостойным человеческого отношения»[25]. Когда мы занимаем противоположные стороны в идеологической борьбе, мы не только укрепляемся в идее того, кем является наш враг, но и теряем способность прислушиваться, обсуждать и проявлять хоть чуточку эмпатии.

Как только мы убеждаем себя, что «они» по другую сторону баррикад аморальны и опасны, конфликт превращается в эпическую битву между добром и злом. Мишель пишет: «Когда стороны конфликта определились, за что они борются, – их позиции начинают затвердевать. Это ограничивает дальнейшее развитие ситуации до двух вариантов: победа одной стороны и проигрыш другой – или наоборот. С каждой стороны формулируется намерение наказать или уничтожить противника, иногда с привлечением военных сил»[26].

Дегуманизация ответственна за бесчисленные акты жестокости, нарушения прав человека, военные преступления, геноциды. Она позволяет существовать рабству, пыткам, торговле людьми. Дегуманизация – процесс, оправдывающий насилие над человеческой природой и духом (для многих из нас насилие противоречит основам религии). Как это происходит? Майезе объясняет, что большинство из нас верит: основные человеческие права нельзя нарушать, то есть преступления вроде убийства, изнасилования, пыток противозаконны. Успешная дегуманизация помогает создать нравственное исключение из правил. Группы, объединенные идентичностью, будь то гендер, идеология, цвет кожи, расовая принадлежность, религия, возраст, нарекают недостаточно хорошими по сравнению с остальными, или преступниками, или даже дьявольским отродьем. В таком случае эта группа выпадает из списка защищенных нравственными нормами. Дегуманизация устраивает и оправдывает нравственное исключение.

Дегуманизация начинается со слов и поддерживается образами. Можно проследить ее путь в истории. Во время холокоста нацисты называли евреев Untermenschen – недочеловек. А еще их называли крысами и рисовали грызуна – распространителя заразы везде, от пропагандистских буклетов до детских книг. При геноциде в Руанде хуту называли тутси тараканами. Аборигенов часто называли варварами, что помогало истреблять их и захватывать новые земли. Сербы называли боснийцев инопланетянами. Рабов называли животными, что позволяло спокойно пользоваться их трудом.

Я знаю, трудно поверить, что мы с вами тоже могли бы поместить живых людей в нечеловеческие условия, но таково уж человеческое устройство: мы связываем то, что видим, со словами, которые произносим. Будет неправдой утверждение, что каждый участник или наблюдатель перечисленных выше зверств был отъявленным психопатом. Это безумное предположение отвлекает от основной проблемы. Мы все уязвимы перед медленной и вероломной дегуманизацией, поэтому мы все отвечаем за то, чтобы распознать и остановить ее.

Смелое принятие человечности

Поскольку власти предержащие в наше время продолжают выводить группы людей за рамки того, что мы считаем человеческим, много предстоящей нам работы лежит в противоположном процессе – регуманизации. Начинается она с того же: со слов и образов. Мы видим мир, в котором идеологические и политические дискурсы соревнуются в том, кого бы дегуманизировать в первую очередь. В соцсетях действуют те же принципы. Что в Твиттере, что на Фейсбуке – мы с легкостью выталкиваем людей, с которыми не хотим соглашаться, за черту нравственного исключения (часто с удобных анонимных позиций).

Вот во что я верю:

1. Если вас оскорбляет и задевает, когда Хиллари Клинтон или Максин Уотерс обзывают сукой и другими грубыми словами, вам стоит до такой же степени оскорбиться, когда подобные слова летят вслед Иванке Трамп, Келлиэнн Конуэй или Терезе Мэй.

2. Если вас унижает, когда Хиллари отправляет половину сторонников Дональда «в ведро отбросов», – следует видеть в равной степени унижающей фразу Эрика Трампа «демократы вообще не принадлежат к роду человеческому».

3. Когда президент Соединенных Штатов называет женщин собаками или говорит о том, чтобы хватать их за половые органы, кровь у нас должна застывать в жилах. Когда люди называют президента Соединенных Штатов свиньей, мы должны отвергнуть такой подход несмотря на свои политические убеждения – никакие идеологические распри не оправдывают нечеловеческого отношения к людям.

4. Когда мы слышим, как группу людей называют животными или инопланетянами, мы можем отреагировать примерно так: «Правильно ли я понимаю, что подобная попытка дегуманизации позволяет отказать этой группе в основных правах человека?»

5. Если вас оскорбляет мем, для которого Трампа фотошопят в образ Гитлера, вам не стоит фотошопить Обаму в Джокера и постить это в соцсетях.

Здесь есть граница. Она проходит по чувству собственного достоинства. Эту границу ежедневно по миллиону раз пересекают и левые, и правые. Мы не должны терпеть дегуманизацию. Это любимый инструмент насилия любого геноцида в человеческой истории.

Вовлекаясь в унизительные перепалки, распространяя изображения, попирающие человеческое достоинство, мы теряем свою человечность. Приравнивая мусульманина к террористу, мексиканца к незаконному иммигранту, полицейского к свинье, мы говорим не о людях, на которых нападаем, а о себе. О том, насколько цельно мы действуем (подсказка: не очень).

Дегуманизация отменяет обязанность отвечать за сказанное: какая ответственность может быть перед недочеловеком? Унижение и дегуманизация не приближают нас к справедливости, в лучшем случае они позволяют выпустить пар, в худшем приветствуют эмоциональное самолюбование. Если наша вера предлагает видеть Бога в каждом, кого мы встречаем, то в число этих людей должны быть включены политики, журналисты и незнакомые нам пользователи Твиттера, с которыми мы расходимся в убеждениях. Оскверняя их божественную природу, мы оскверняем и себя – и предаем веру.

Бросить вызов стандартам, по которым мы живем, и не опускаться ниже того, на что мы согласны, это значит постоянно быть начеку и сверяться с этими стандартами. Нас до такой степени задевают чужие слова и картинки в Интернете, что мы уже готовы считать нравственные исключения допустимыми. Вкупе с вниманием и сверкой с принципами нам необходима отвага. Дегуманизация работает, потому что непопулярные высказывания и выступления против неравенства провоцируют жесткие последствия.

Важный пример – дебаты о лозунгах «Черные жизни ценны», «Синие жизни ценны» и «Все жизни ценны». Возможно ли верить, что черные жизни ценны, и в то же время беспокоиться о благополучии белого полицейского? Конечно. Можно ли волноваться о благополучии полицейского и в то же время быть неравнодушными к злоупотреблениям должностными полномочиями, к систематическим проявлениям расизма в силовых структурах и системе уголовного правосудия? Да. У меня есть родственники, работающие полицейскими, – я не могу передать, как мне важно, чтобы с ними все было хорошо. Почти вся моя волонтерская работа связана с армией и полицией – и мне есть дело до того, как справляются с уязвимостью и стыдом люди в этих структурах. А когда нам есть дело, мы требуем от систем, чтобы они наилучшим образом отражали честь и совесть людей, которые служат им.

Но в таком случае, вероятно, стоит пользоваться лозунгом «Все жизни ценны»? Нет. Потому что моим черным согражданам отказывают в человеческом подходе так, как не отказывают никому. Чтобы узаконить рабство, нужно было совершенно дегуманизировать рабов. Участвовали ли мы в этом процессе или просто живем в культуре, в которой такое было приемлемо, – это влияет на наше восприятие. Мы не можем сделать вид, что история рабства окончательно стерлась за пару поколений. Я верю, что «Черные жизни ценны» – это движение регуманизации черных граждан. Все жизни ценны, но не все жизни нужно подвергнуть процедуре, обратной нравственному исключению. Не всех людей вовлекали в психологические процессы демонизации и расчеловечивания для того, чтобы остальные граждане могли убедить себя, что рабство законно.