Он скомкал хрустнувшую сигарету и встал; разминаясь, прошелся взад-вперед. Губы его шевелились, что-то беззвучно бормоча. С силой потер ладонями лицо, серое и осунувшееся от усталости. Медленно вернулся к селектору, нажал кнопку:

- Сержант! Кофе и сэндвичи принесите мне сюда, - кивнул, будто его могли видеть, и вдруг раздраженно повысил голос: - Мне некогда болтаться взад-вперед!

Отключил селектор, снова взялся за телефон.

- Послушайте, майор. Вот что. Проследите его контакты за последние четыре часа. Даже самые случайные. Маркшейдер ничего не говорил, это ясно, мы вытрясли его до дна. Слух не зарегистрирован. Значит, какая-то сволочь, мнящая себя умнее всех, сказала только ему. Почему? Значит, эта сволочь избрала его своим ходатаем. Откуда она узнала, что мы вызовем его наверх? Погодите, не будем разбрасываться. Кипяток там, не кипяток... Здесь пахнет мощным подпольем, с выходом непосредственно в генералитет. Вот именно, не сообразили сразу. На совещании присутствовало только высшее руководство. И тем не менее информация о том, что профессора пригласят сюда, очевидно, мгновенно ушла в шахту. Как? К кому? Таким же образом он мог узнать, для чего нам сателлит. Если он поедет в башню, нужен будет очень тонкий контроль... Вот что... Отследите на этот же промежуток времени все контакты начальника артиллерии, только тактично. Разумеется, разрешение председателя штабов получено. Наконец-то вы поняли, это действительно очень серьезно. Все, чем мы с вами занимаемся, очень серьезно. И не копайтесь. Все дела должны быть подбиты сегодня. Именно сегодня. Что? Потому что я так приказал! - нервозно выкрикнул он. - Именно сегодня! Желаю успеха.

Он положил трубку, выдвинул верхний ящик стола и извлек две папки: на одной было написано "Мутант", на другой "Исход". Снова потер лицо. Медленно закурил, переводя блеклый взгляд с одной папки на другую. Беззвучно отворилась дверь, и, неся поднос, вошла стройная эффектная девушка с аккуратными сержантскими погонами, в туго схлестнувшем фигуру форменном платье, настолько укороченном, что при каждом шаге чуть мелькали, - так лапки плывущего утенка мелькают сквозь воду, - кончики резинок, поддерживавших алые чулки-паутинки. Начальник спецслужбы завороженно смотрел на папки - забытая сигарета дымилась в его отставленной руке. Девушка, перегнувшись через него и прижавшись грудью к его плечу, поставила возле папок поднос - кофейник, молочник с подогретыми сливками, блюдце с сэндвичами, рюмка коньяку и ломтик консервированного лимона, посыпанный сахарной пудрой и молотым кофе. На миг замерла.

- Нельзя, киска, заглядывать в мои бумаги, - произнес начальник спецслужбы, не поднимая головы. - Получишь нанашки.

Девушка фыркнула, распрямилась и, сильно играя бедрами, процокала вон из кабинета. У двери, остановившись, обернулась, сказала небрежно:

- Если завтра ты не выдашь мне пропуск наружу, я тебя задушу подушкой.

Начальник спецслужбы чуть повернул голову и посмотрел на сержанта пустыми глазами.

Когда дверь за девушкой закрылась, он вставил сигарету себе в серые губы и неловко, как бы чего-то стесняясь или опасаясь, дрожащими от волнения пальцами стал развязывать тесемки на папке "Исход".

...Дежурный по блоку растрогался и даже слегка подобрал живот. Он стоял перед своим столом, прижав к бокам короткие руки; свет висящей на шнуре лампы блестел в набежавших слезах крючковатыми искрами.

- Поступок твоей, профессор, жены будет примером мужества. Будет образцом стойкости духа и светлой человеческой честности для всего нашего блока навсегда. Только она, понимаешь, тебя проводила - и, даже в секцию не заходя, сюда ко мне. Сама! Не то что некоторые. Весь блок, профессор, будет гордиться твоей женой. Не дожидаясь выявления, не оттягивая неизбежное, заботясь обо всех об нас, она потребовала вызвать санитарную группу...

Сгорбившись и тоже зачем-то вытянув руки по швам, профессор стоял напротив дежурного и слушал. Потом дежурный замолчал. Выпустил живот, перевел дух и с облегчением опустился на стул.

- Теперь так, - сказал он обычным голосом. - В секцию ты теперь уже тоже не ходи. Секция твоя в обработке...

- Я могу ее видеть? - едва разлепляя помертвелые губы, выговорил профессор.

- Кого? Секцию? - удивился дежурный. Профессор молчал, и дежурный через несколько секунд догадался сам. - А... Брось. Знаешь ведь, в санитарный блок вход посторонним воспрещен. Нельзя больных волновать, сколько раз говорено... Ступай теперь в "кишку". В карантине ты, слышишь? - Профессор потерянно стоял, как бы ничего уже не воспринимая, и дежурный, начав раздражаться, повысил тон, словно говорил с глухим или слабоумным. Ты слышишь меня? Вещи мы твои сожгли, так что ступай в карантин! В карантин! Вон дверь!

Профессор постоял еще, потом безропотно шагнул куда ведено. Дежурный уже откинулся на спинку своего стула, сцепил пальцы на животе - но профессор оглянулся.

- Фотографии сына тоже сожгли? - как-то без голоса, одним воздухом спросил он.

- Я тебе человеческим языком говорю! По инструкции положено имущество больного профилактически уничтожать. А у вас имущество общее - ну? И вообще не стой уже тут! Ты в контакте был с носителем, утром вон даже, мне сообщали, вы того... А мне болеть никак нельзя, кто ж тут заместо... Тошнит меня сегодня, - озабоченно сообщил он.

- Меня всю жизнь тошнит, - вдруг ответил профессор. - Как себя помню.

- Будет уж, будет. Иди, - дежурный махнул рукой в сторону бокового выхода. - И не кисни ты! Никто еще от этой пакости не помирал.

- Но никто и не возвращался.

Дежурный, яростно оскалясь, с размаху, но как-то совершенно беззвучно треснул себя кулаком по лбу и ткнул одной рукой вверх, едва не достав низкий потолок, а пальцами другой, высунув язык, изобразил, как отстригает его ножницами.

- Болезнь нешутошная, - рассудительно сказал он затем, - долгая. Да и силы выматывает. Их там, может, два месяца потом на усиленном пайке держат.

Профессор медленно сглотнул - кадык затрудненно продавился вверх-вниз внутри исхудавшей шеи. Потом сказал:

- Может быть.

И сел на стул для посетителей.

- Ты чего?! - стервенея, заорал дежурный. - Воды тебе? Или охрану вызвать?

Профессор покачал головой. Потом выговорил:

- Мне будет звонить начальник спецслужбы, - он приподнялся и отодвинулся вместе со стулом метра на два. - Я здесь подожду, хорошо? Я буду дышать в сторону.

Щеки дежурного затряслись.

- Паразит, - просипел он, и тут до него дошел смысл всей фразы. Он подобрался, на лице проступила дисциплина. - Извините, господин профессор. Сорвалось.

Мимо шли люди, возвращаясь со смены. Потом шли люди, уходящие на смену. Косились на скорченную фигуру, резко высвеченную висящей под жестяным абажуром лампой, старались обойти подальше, непроизвольно задерживали дыхание. Когда зазвонил, наконец, телефон, дежурный стремительно схватил трубку, буркнул что-то и тотчас сказал елейно:

- Да-да-да, сейчас. Тут он.

Протянул трубку в сторону профессора:

- Вас.

- Спасибо, - ответил профессор, вставая. Принял трубку, - дежурный отдернул руку, будто боясь обжечься, соприкоснувшись с профессором кожей пальцев, - и, немного послушав, произнес: - Моя жена разрешила мне поехать сегодня. Только тогда уж давайте не будем терять времени.

- Я очень рад, - бодро и товарищески произнес голос начальника спецслужбы. - И я очень рад за вас. Я был уверен, что вы с супругой примете правильное решение.

СЫН

Девочка держала зеркало.

Женщина перед зеркалом тщательно, но спешно массировала увядшую шею, провисшие щеки, расшлепывала морщинки у глаз и губ. Слюнила пальцы, укладывала до времени поседевшие клочья волос. Примеривала лица: кокетливая улыбка, застенчиво опущенный взор, страстная запрокинутость, взволнованное забытье.

- Левее поверни, дуреха. К свету.

- Хорошо, тетенька.

Девочка утопала в коричневом мешке комбинезона. Штанины, прихваченные у щиколоток резинками, свешивались поверх и при каждом шаге мели заплеванный линолеум. Из широкого ворота торчали тоненькая шея, ключицы и, чуть не до половины, плечи; казалось, дунь или топни посильнее - и вытряхнешь ее всю через этот ворот.

- Теперь - брысь! Сиди тихо. Да не вороти рожу, а присматривайся покудова, как чего...

- Я присматриваюсь, - ответила девочка, с натугой поднимая зеркало. Вы не сердитесь, тетенька, я за ширмочкой сижу и все-все запоминаю.

- Бестолочь непутевая! Куда зеркало-то поволокла! В угол! На полку, где стояло!

- Ой... а я уж за ширму... - беззащитно улыбнулась девочка.

Тетенька достала из коробки под столиком маленький бумажный кулек, путаясь пальцами, развернула. Открылся заскорузлый, со следами зубов комочек жвачки; тетенька взяла его губами и начала сосредоточенно жевать, пусто глядя перед собою. Девочка, приблизившись, осторожно тронула кончиками пальцев песочные часы, и тетенька сразу очнулась: замахала руками, замычала:

- Положь!

Девочка шарахнулась.

- Оборву лапищи! - резинка едва не вылетела, тетенька языком пихнула ее за щеку. - Я тебе пощупаю! Вещь хрупкая, стеклянная, редкая... Поработай, тогда щупай!

- Тетенька, миленькая, - едва не плача, выговорила девочка, - да я когда скажете. Я же разве когда отказывалась? Это же вы сами: рано да рано...

- Конечно, - сварливо сказала тетенька. - Замнут тебя в полдня. Ведь в чем душа держится... кормлю, кормлю - за что кормлю? Меня уж соседки и то спрашивают: дура, спрашивают, ну за что ты ее кормишь? Ведь половину отдаю, честь по чести. Чего не растешь, глистуся? - почти нежно спросила она.

- Я не знаю...

- Видно, уж на роду мне, - пробормотала тетенька, лихорадочно двигая челюстями. - Мальца сбагрила, так тебя дьяволы на меня вынесли...

Мотая головой, она аккуратно выплюнула резинку в бумажку и, завернув, положила на прежнее место. Пальцем сделала девочке повелительный знак - та нагнулась, - широко открыв рот, дохнула ей прямо в лицо.

- Не воняет?

- Душисто... - ответила девочка.

- Брысь теперь!

Девочка юркнула за обшарпанную, покосившуюся ширму. Она не боялась тетеньку и не обижалась на нее. Она помнила, как недавно один из пришедших - пожилой, перхотливый стражник, - запутавшись в своих ремнях и застежках, буркнул: "Встала бы да помогла, колода! За что мы вас кормим?" И хотя именно он уплатил тетеньке этой самой, очень полезной для дела жевательной резинкой, девочка понимала, как горько бывает тетеньке порой и как ей необходим кто-то младший и подчиненный.

- Тетенька, - только и спросила она из-за ширмы, - а правда нас завтра уведут, где хорошо?

- Молчи, дура! - в панике закричала тетенька. - Молчи, чего не понимаешь! Кто глупости слушает да повторяет где ни попадя, тех всех стражники заберут! Вот уж будет тебе хорошо!

Девочка съежилась и застыла, приникнув к щелке, в то время как тетенька, пробормотав: "Все пойдут - так и мы пойдем..." и умостившись на трубно екающей кровати, нажала кнопку, - в холле, освещенном прерывистым светом жужжащей газосветной трубки, мигнула груша лампочки над дверью. Дверь начала открываться, а девочка вдруг почувствовала, что больше не в силах ни смотреть, ни слушать; к горлу у нее подкатило, руки дернулись к лицу, чтобы намертво захлопнуть глаза, а если удастся, и уши, - и замерли на полпути, потому что в комнату, одетый лишь в пыльную - рубашку? тунику? тряпку? - спокойно вошел мальчик.

С разинутым ртом тетенька приподнялась на локте. Потом, захлопав другой рукой по столику и не сводя с гостя остекленевшего взгляда, машинально нащупала и перевернула песочные часы - подставка громко цокнула в тишине, и, казалось, стало слышно, как течет песок.

Девочка забыла дышать.

- Ты... - выдавила тетенька, - ты... ко мне?

- К тебе.

Она прерывисто села, сбросила ноги на пол - протяжно закричали пружины. Одернула подол рубахи, непроизвольно попытавшись прикрыть тошнотворные колени.

- З-зачем?

Мальчик молчал, холодно глядя ей в лицо. Щеки ее вдруг стали пунцовыми.

- Господи, да что я!.. Миленький... иди, ну... не бойся...

- Ты меня не помнишь? - не трогаясь с места, спросил мальчик.

- Помню, - упавшим голосом сказала тетенька и нервно собрала у горла воротник. - Только я тогда знать не знала, что ты такой... - Совсем робко, тихонько спросила: - А... а правду говорят, будто от тебя... детки могут...

- Не знаю.

- От этих-то от всех грязь только одна... А?

- Ты хотела бы ребенка?

Напряжение вдруг спало. Тетенька поникла и кивнула почти равнодушно.

- Он был бы тебе благодарен?

- За что?

- За себя.

- Нас рожали - не спрашивали, - огрызнулась она. Потом мечтательно проговорила: - Я б его баюкала...

Мальчик демонстративно обвел комнату взглядом, спросил хлестко, как выстрелил:

- Здесь?

Она набычилась. Злобно выкрикнула:

- Ты зачем пришел? Ты мучить меня пришел? Вали отсюдова!

- Разве у тебя не было детей?

Она смотрела непримиримо.

- А я?

Она не сразу поняла. Потом вцепилась себе в голову, топорща жидкие волосы, так скрупулезно уложенные только что.

- Нет!! - дико закричала она. - Не я тебя рожала, не я!! Да что же это... Ой, мамоньки! Ведь прознают во внутренних делах - распотрошат, как есть живьем распотрошат - как, мол, я тебя выродила такого... Не я!! Не я! - отчаянный крик бился в тесные стены. - Нас на второй день, кто уцелел, сюда свозили - колесо лопнуло, шофер менять стал. А тут из рощи ты выполз - обгорелый, чокнутый, взрыв там был какой-то... Ну, я тебя взяла да вечером профессоровой жене отдала - ихний-то сыночек погиб... Из рощи приполз!! Поняли?! - неизвестно к кому обращаясь, выкрикнула она - и затихла, кулаками растирая слезы.

Мальчик бесстрастно наблюдал.

- Жаль, - сказал он затем и повернулся уйти. Но тут девочка гневной молнией метнулась к нему, с грохотом уронив ширму; ввинтился в уши тетенькин вопль: "Не тронь, заразишься!", и девочка с неожиданной силой дернула Мутанта за локоть, снова повернув к себе.

- Ты зачем? - угрожающе спросила она. - К нам же никто не придет, если узнают, что ты с нами знался! Ты кто? Тебе чего? Ты злой?!

Стало тихо.

- Здесь не получается быть ни злым, ни добрым, - наконец произнес мальчик, холодно глядя в ее громадные раскаленные глаза. - Только тупым.

- Не ври! Тетенька добрая! Она меня приютила, кормит, поит, заботится! Я ее люблю! А тупые не любят!

- Любят, - сказал мальчик. - Только - тупо.

Девочка вдруг растерялась.

- Да? - обезоруженно переспросила она.