«Уцелевший» и другие повести

Вот, а потом нашего губернатора отстранили, потому что выяснилось, что он деньги отмывал – и на строительстве Ледового дворца, и на строительстве пешеходных мостов через наше городское шоссе, и на других стройках. И вообще, это, наверно, правда было, иначе почему эти надземные переходы строили ивановские строители – у нас что, в городе нет хотя бы одной хорошей бригады? Там так на доске и было написано: «Строительство надземного пешеходного перехода ведет организация такая-то (г. Иваново)». И еще говорили, что он деньги брал от московских сетей, которых много в наш город напускал – «Копейки» там всякие, «Дикси», «Пятерочки» и так далее, потому что они все только при нем пришли и магазинов много настроили и очень быстро.

Отстранили его год назад, прямо перед тем Новым годом – мы еще, помню, вместе с развлекательными передачами новости специально смотрели, потому что это даже по Первому каналу показывали. Нового губернатора назначили из Москвы, и когда его наши журналисты спросили, будет ли он строить новый драматический театр, он сказал, что «в обозримом будущем нет», что достаточно уже и до него настроили, и улыбнулся так, и журналисты заулыбались. Он сказал, что какой-никакой, а драмтеатр у нас есть, а дороги у нас по статистике предпоследние по хужести в Центральном округе, и что он собирается лучше строить дороги и пенсионерам деньги выделять. Все согласились, что это, в общем-то, более правильно. Он и правда сейчас начал дороги потихонечку у нас ремонтировать, и стало лучше, и пенсионерам, я слышал, что-то вроде дали.

А я так и остался жить в своем подвале. Маман сначала на меня ругалась, когда выяснилось, что сносить деревню не будут и квартир никому новых не дадут, и даже как-то звала меня обратно жить, но я, понятное дело, уже не согласился, потому что худо-бедно, а я в своем подвале уже привык. Я и давно уже заранее знал, что мне одному будет лучше. Готовить я умею и почти никогда не ленюсь – первое там, гречку, рис, – а стирать на выходные привожу к ней, у нас же стиральная машинка автоматическая. Маман ее еще лет шесть назад купила, когда у нас обычная сломалась. Причем, купила она машинку со специальным режимом стирания детских вещей – пеленок там, распашонок и так далее. Когда нам мастер из магазина устанавливал эту машинку, она его про этот режим тоже спрашивала. А я потом у маман спросил, зачем ты с таким режимом купила, а она засмущалась и говорит: на всякий случай. Это, я так понял, она думала, что вдруг у меня скоро дети появятся. Вот умора!

И ремонт я начал в своем подвале делать: ванну новую купил, сантехнику хорошую, обои в комнате, где живу, поклеил, бледно-зеленые такие, дешевые. А больше, честно говоря, особо ничего и не делал. Одну комнату, где живу, кое-как обставил старой мебелью и на кухню необходимое, а в других ничего не делал. Мне по вечерам, признаться, заходить в другие комнаты страшно, я в них двери закрыл. И там мыши, я уже несколько раз видел. А мышеловки я им ставить боюсь и травить тоже боюсь. Бог с ними, пусть пока живут. Ну, и сырость у меня всегда, понятное дело, даже обои наверху отклеиваются. Но я ничего, после работы зайду в «Атриум», куплю себе чего-нибудь такого, и, когда прихожу домой, сразу включаю телевизор, громко, и свет зажигаю на кухне и у себя в комнате. И ужинаю, а потом просто смотрю телевизор или читаю. Я даже привык читать при работающем телевизоре. И я вечером всегда выпиваю, это да. Редко не выпиваю, только когда сильно болею и не хочется.

Я живу хорошо, мне нравится.

Действие 2

Акт 1

Я сейчас вышел из дома и иду по улице. Зайду сначала в «Атриум», затарюсь едой и алкоголем и на работу поеду, проставляться. У нас так принято, когда у кого день рожденья. Но сначала к маман с Бабаней заеду, они меня ждут – знать, поздравить хотят (маман вчера звонила). Каждый год одно и то же.

Снег – хорошо! – под ботинками скрипит, я иду по деревне так быстро, раскраснелся. Вот этот утренний морозный туманец очень люблю; не знаю, откуда он берется. Ну, конечно, есть, где еще и печи топят. Справа от дороги дядя Слава у своего дома широкой деревянной лопатой дорожку к гаражу расчищает, куртка нараспашку, грудь широкая. У него допотопный ярко-желтый 412-й «Москвич», идеальное состояние. Не знаю, зачем ему этот «Москвич». Мужик он, вроде, с нормальным достатком, мог бы себе машину и получше купить. Прикипел он, наверно, к этому «Москвичу». По воскресеньям с женой и двумя сыновьями-школьниками куда-то ездят.

А слева Еврей живет. Вряд ли кто-то знает, как его зовут, просто называют Еврей. Ну, он кудрявый такой, высокий, довольно нестарый, интеллигентный. На улицу выходит редко, мы с ним тоже здороваемся.

«Атриум», конечно, от моего дома хорошо видать – махина такая! Стекло, бетон, синего цвета. Парковка там перед ним такая большая, много иномарок хороших всегда стоит. И я даже не удивился, что сегодня Сашка дежурит. Потому что день у меня сегодня хороший! Мне сегодня все будет удаваться, это я еще с утра, когда даже не проснулся, почувствовал. Сашка – это охранник на первом этаже «Атриума», где супермаркет. Ну, такой он, здоровый, молодой, в серой униформе. Я его на самом деле не знаю, но слышал давно еще, как когда у них пересменка была – их там, охранников, четыре штуки стояло, –над ним один такой, рыжий, смеялся и что-то про него изображал и таким бабским голосом тянул: «Саша-а-а… Саша-а-а…» Остальные смеялись, а этот Саша просто улыбался.

Мне, на самом деле, что нравится – что он меня, когда я уже пьяный порядочно и мне выпить еще охота, ни разу не остановил, хотя, надо сказать, я, когда пьяный, по мне сразу видно: я сразу красный такой, как рак, язык у меня плохо вяжется. А в «Атриуме» я в один из первых разов, когда только здесь поселился, в одну из ночей даже тележки так порядочно задел и с барьерчиком их не сразу разобрался, а там у них ночью, понятное дело, тишина такая, как прям в морге (мертвый сыр – умора!), но он только на меня посмотрел так внимательно. Я думаю, все: сейчас подойдет ко мне так, вразвалочку, по-охранницки, как менты, дубинкой этой своей, гад, еще помахивать будет, и будет какой-нибудь скандал, а перед этим надо мной поиздевается всласть, и я со стыда умру. Но он ничего, просто отвернулся. А в следующие разы и подавно на меня не пялился, за что ему отдельное спасибо.

В этот раз я сначала сразу сыру себе взял, какой я люблю – «Охотничий», с красным перцем. Этот сыр для меня дороговат, но я такой люблю. И продавщицу я из сырного заметил. Она уже, наверно, второй месяц у них работает. Всегда мне улыбается и что-нибудь шутит, но так, глупо. Их тут, наверно, типо так обучают – клиентам улыбаться. И у нее еще, наверно, этот мандраж от новой работы не прошел, и она сама по себе старается. Я думаю, она из деревни какой-нибудь, приехала к нам карьеру делать, потому что, я слышал, в такие крупные магазины берут всякую шелупонь, потому что на самом деле платят им здесь мало, а требования большие. А если им не нравится – сразу же увольняют, потому что много таких находится, которые по незнанке думают, что раз магазин крупный, значит, им там будут золотые горы платить. И еще я подумал, что она из деревни, потому что она такая, в теле. Ну там, грудь, например, даже через одежду их фирменную белую видно, что порядочная – не такая маленькая, как у многих бывает. И, прикол, у нее лицо тоже в прыщах – так, пудрой сверху немного прикрыто! Вот была бы из нас парочка – у меня все лицо в оспинах и она прыщавая! Но нет, не нужна мне такая. Я ей даже редко улыбаюсь, только когда совсем пьяный.

Я еще вина купил – в коробках таких, 3-литровых. Две коробки, красного и белого, девчонкам. Водки я взял «Кедровой», потому что у нее такие хорошие медальончики на шпагатной веревке сверху. Помню, Лешка Артамонцев с работы рассказывал, что выпивали они как-то с друзьями, а наутро, говорит, проснулся дома, в одежде, ничего не помню, но в кармане три таких медальончика из-под «Кедровой»! Но про это ладно. Соку еще взял. А стаканчики в этот раз купил дорогие – 45 рублей за десять штук. Они красивые такие, голубые, а на них лошадки для детей нарисованы. А мы из них водку с вином пить будем! Я знаю, девчонки скажут: «Рома, зачем ты купил такие дорогие стаканчики!» – а я скажу: «А мне такие понравились!» Но потом я подумал, что десять стаканчиков будет мало, и взял еще двадцать обычных. Пакеты, опять же, хорошо, бесплатные. У меня уже дома таких много.

Акт 2

У-ух, какой ветрина у нас дома в арке! Я уж и забыл за это время. Сносит прямо меня с моими пакетами!

Я поднимаюсь пешком на 3-й этаж и, запыхавшись, звоню в дверь. Открывает маман, целует меня. Она в последнее время почти каждый раз меня целует, когда я прихожу, а раньше редко целовала. Но это потому, наверно, что мы теперь с ней редко видимся. На ней белый фартук, и она, вытирая о него руки и говоря то же, что и обычно, прежде чем уйти обратно в кухню, внимательно смотрит на меня. Она в последнее время тоже так стала внимательно смотреть, будто хочет по лицу увидеть, что у меня в жизни произошло.

Можно сказать, что я еще на лестничной площадке почувствовал, что маман готовит. Она, как обычно, жарит мне курицу с луком: в детстве я ее очень любил. С тех пор я успел попробовать еще много вкусных блюд, но у маман отложилось, что для меня ничего лучше этой курицы с корочкой нет. Ну, что ж, во многом она права.

Я иду поздороваться с Бабаней. Бабаня, я так заметил, в последнее время бывает в двух состояниях: либо просто сидит, смотрит в одну точку, задумывается о чем-то, ничего не ест, если маман ее не позовет, либо наоборот ходит все время по квартире, шаркает тапками, заглядывает во все комнаты и спрашивает у маман всякие глупости, чем чрезвычайно ее бесит. Особенно страшно, когда она ночью тихо подходит и просто стоит над кроватью – вроде как стесняется разбудить, думает, человек сам проснется от того, что она подошла, – а если видит, что человек не просыпается, сама трогает его за плечо. Мы с маман сначала очень пугались ее по ночам – стоит такая в своей белой ночнушке, почти бестелесая, прям как привидение. Обычно Бабане кажется, что мы форточки не закрыли, и просит закрыть, или кого-то увидит за окном и боится.

Сегодня Бабаня сидит в зале на диване, где телевизор, и ждет меня. Улыбается, руки на коленях сложила. Маман ее в последний раз подстригла под каре, как раньше, и у Бабани в волосах гребешок ее старый, который я в детстве очень любил. Надевал его себе на голову и так в нашем деревенском доме ходил, а еще нюхать любил – он так волосами хорошо пах. Но это ладно.

Бабаня неожиданно сильно, как обычно, хватает меня за шею и тоже целует, только если у маман поцелуй такой сухой, быстрый, то у Бабани, извиняюсь, слюнявый.

– Внучок мой!.. – говорит Бабаня, гладит меня по голове и заглядывает в глаза.

Бабане, собственно говоря, без разницы, день рождения у меня сегодня, нет: она всегда расцветает, когда я прихожу. Смысла дарить подарки она не понимает: ей самой за всю ее жизнь никто никогда ничего, наверно, не дарил, и она не понимает, зачем тратить деньги.

Но нет, тут Бабаня спохватывается, шарит рукой за собой и, не сразу найдя, передает мне белый сверток.

– С Днем рождения, внучок! Здоровья тебе желаю, счастья… Чтоб невесту себе хорошую нашел… – Бабаня и раньше-то не особо умела речи произносить. Улыбается так беспомощно. В такие моменты она особо остро чувствует свою необразованность. А про невесту – это она мне лет с пятнадцати по каждому поводу и без повода говорит. Причем, каждый раз она искренне надеется, что уж в этом-то году я обязательно найду себе «невесту».

– Спасибо, Бабаня ты моя хорошая! – говорю я, прижимая к себе маленькую старушку и разворачивая сверток. Там бордовая мужская сорочка и в тон ей галстук.

– Ма, ну я же тебе говорила! Что, неужели так трудно было запомнить, что дарить надо, когда мы за стол сядем?! – Маман стоит в дверях и негодующе вытирает руки тряпкой. Слух у нее дома феноменальный. Или, скорее, чутье, где и когда в доме что происходит. Даже из кухни, где все шипит и булькает, услышала.

– Идите, все почти готово. Роман, стул себе из зала возьми. – Это она, типо, меня поддела: мол, нет тебя, и стул твой убрали с кухни, чтоб не мешался. – И, чтобы не услышала ушедшая первой Бабаня, добавляет: – Это мне женщина с работы принесла, у нее дочь на рынке работает. Хорошая рубашка, качественная. Ты ее прям сейчас с галстуком надень и на работу иди, а то уж эта у тебя облезлая вся, поди. Сам ты себе нормальную рубашку не догадаешься ведь купить! – Вот не может маман без таких подколок.

Да, курица все та же. Бутылка водки запотевшая, из холодильника, посередь стола. У маман моей есть хороший способ лечиться от гриппа. Болеет она редко, но, как говорится, метко. Когда работа ее подкашивает, она достает из заначки бутылку, хлопает сразу стакан, надевает пижаму и шерстяные носки – и под пуховое одеяло. И так в любое время года. Причем это ей всегда помогает. Меня она, правда, так никогда не лечила, а лечила прочими народными средствами.

Маман сама разливает по нашим старомодным рюмкам. В детстве я их не любил: они у меня ассоциировались с кучей пьяных родственников, приехавших в гости, а теперь они мне кажутся даже немного милыми.

– Ну, Роман, – маман произносит тост сидя, но так горделиво выпрямившись, что все равно получается торжественно, – за тебя. Ты уже стал мужчиной. Желаю, чтоб все у тебя в жизни получилось, как ты задумал. И жениться тебе уже давно пора, хватит уже бирюком-то ходить! – Видно, что маман хотела нормальный тост сказать, да сбилась на то, о чем постоянно думает. И, негодуя на себя, залпом опрокидывает рюмку, громче, чем надо, стукает ею об стол и закусывает селедкой. Вообще же маман у меня хорошо тосты произносит, ей на работе всегда даже мужики уступают говорить. Она веско так говорит, что все прочувствуются моментом.

Бабаня моя пьет зажмурившись, маленькими глоточками, и закашливается.

– На, на, закуси! – сует ей маман кусочек селедки на вилке. Бабаня, как ребенок, послушно ест с ее вилки. – Много я ей налила, – говорит маман, скорее, себе самой и, уже обращаясь к Бабане: – Все, хватит тебе, больше не налью.

Бабане больше и не надо – у нее и так слезы выступили. Она ковыряется в тарелке; курицу не осиливает, клюет картошку.

Маман наливает еще. Я уже хочу протянуть рюмку, чтобы чокнуться с ней, но она – видно, что немного волнуясь – оборачивается и берет с холодильника что-то небольшое и плоское, завернутое в новенький целлофановый пакетик.

– Так, Роман, а это от меня, – говорит она и протягивает мне пакетик. Сквозь пакетик я сразу вижу, что это. Это голубая сберкнижка. Собственно, от маман такого можно ожидать, особенно в последнее время. Я достаю сберкнижку, разворачиваю.

«40 000 рублей». Хорошая цифра! Нет, видимо, маман моя и вправду стареет.

– Ты, это, ничего такого не думай. Это я тебе на всякий случай. На черный день, можно сказать… – Маман говорит быстро, немного оправдываясь. – Мало ли, на что они могут тебе понадобиться. На ремонт там, может, жениться надумаешь… В общем вот так.

Я как-то не воспринимаю этот подарок всерьез. У нас в семье всегда так было: все, что маманово – то мое. Так, наверно, я воспитаю и своих детей, если они у меня будут. Немного веселит цифра в 4,5% годовых, которая напечатана, видимо, на каком-то матричном принтере.

– Спасибо! – говорю. – Сильный подарок.

– Давай я ее пока у себя оставлю: тебе все равно сейчас на работу идти. Потом заберешь, – говорит маман, встает и, засунув книжку обратно в пакетик, убирает ее в ящик хозяйственного стола, где у нее лежат всякие рецепты, записанные на бумажках, и прочая лабуда.

Мы с ней выпиваем. Водка идет хорошо, настроение у меня улучшается, и я лишний раз убеждаюсь, что сегодня будет хороший день.

– На работе-то как, нормально? – спрашивает маман, обгладывая куриную ногу и подняв на меня глаза. Она, видимо, старается вернуть разговор в обычное русло.

– Да обычно все, по-старому, – отвечаю я.

– Постирать что-нибудь принес?

– Не-а. В выходные принесу.

– Какие выходные? Новый год уж в понедельник!

– А, да. – Я уж и забыл.

– Ладно, приноси. В гараж заодно сходим, картошки принесешь, а то у нас почти не осталось. И половики настраивайся все вытрясать, а то я одна тут не справлюсь. – Ну, не может маман вот без всего этого! День рожденья у человека, а она – половики.

– И к Зое вечером зайди в библиотеку, она просила. У них там как раз сегодня предновогодние посиделки. Подарок у нее для тебя. Даже мне не сказала, какой…

Последние два года тетя Зоя дарила мне парфюмерные наборы для мужчин, потому что увлеклась сетевым маркетингом. Вот ведь отличная тетка – и как она на него подсела? Она с самого моего детства помнит про мой день рождения и всегда мне что-нибудь дарит. Они с маман сдружились, когда вместе начинали работать в нашей центральной библиотеке – маман бухгалтером, а тетя Зоя – простым библиотекарем. Последние несколько лет Зоя Павловна уже директор этой библиотеки, и я с этого очень много имею: беру любые книги, которые мне захочется, и на сколько хочу, и меня там все знают. Но я к книгам всегда хорошо отношусь, даже обложки на них надеваю, чтоб не испачкать.

Маман дожевывает и смотрит на часы.

– Во сколько тебе сегодня на работу?

– Ну, после обеда, часам к двум…

– А времени уже второй час. Все, закругляйся. – Она у меня сама никогда не опаздывает. В школу меня всегда по полчаса будила и бесилась при этом, что я встать никак не могу.

Я доедаю и по привычке несу свою тарелку в раковину.

– Оставляй все, я помою! – машет на меня рукой маман и выходит со мной в темную прихожку.

ДУЭТ ПРЕСТАРЕЛЫХ ЖЕНЩИН

Бабаня вышаркивает к Бирюку и его матери из зала. Одновременно мать включает в темной прихожке свет, чтобы Бирюку было удобнее одеваться, разворачивается к зрителям и начинает петь:

О, мой сынок совсем уже взрослый,

Ромочка мой, кровиночка моя!

Дождусь ли я когда-нибудь

Внуков от него

Или так и умру,

Не услышав детский смех

Маленького родного существа?

Пока поет мать, старуха, закрыв глаза и улыбаясь, покачивается в такт из стороны в сторону, а затем, открыв глаза, вступает сама:

Мой сынок не умер, а стал внучком –

Я вижу те же глаза, слышу его голос…

Я Господа Бога на коленках молю:

«Ты меня возьми, только моего внучка

Спаси и сохрани!»

Абсолютно неожиданным движением старуха запрыгивает на деревянную этажерку для обуви. Из-за низкого роста она оказывается лишь ненамного выше матери. Обе они теперь смотрятся как-то монументально. Протянув руки к зрителям, они продолжают петь уже вместе:

Господи Боже, спаси и сохрани

Нашего Ромочку, нашего мальчика!

Наставь его на путь истинный

И дай ему простого человеческого счастья!

Окончив петь, мать стоит, по-прежнему вытянув руки вперед с восторгом на лице, а старуха роняет голову на грудь и закрывает глаза, но уже через мгновение, с непонятно откуда появившейся силой сама, выпятив зад, слезает с этажерки и, подойдя к Бирюку, снимает с себя простой алюминиевый крестик на грязно-белом шнурке и торжественно надевает его Бирюку на шею. Это ее настоящий подарок внуку на День рождения. Бирюк не ожидал этого и растроган до слез.

Действие 3

Акт 1

Снег-то как хрумкает, а?! Тишина, пар изо рта идет, и ветром его не сносит. Я вышел из маршрутки и иду со своими пакетами вдоль по улице Чехова на работу. Нет, ну это ж надо было улицу в такой глухомани назвать улицой Чехова?! Ладно бы, Полевая, или Школьная, или еще там какая-нибудь, а тут – Чехова!

А надобно вам сказать, что работа моя даже по меркам нашего города находится в тьмутаракани, в окраинном районе, где одни заводы, который называется Стрельцовка. Туда ездит только один маршрут автобуса раз в час и один нумер маршрутки. Такое ощущение, что, когда в Стрельцовку едешь, всех в лицо уже давно знаешь.

Да, водка что-то меня взяла… Чувствую прям – тепло так, хорошо! И мысли немного уже по-другому, и язык уже немножко не тот…

Очень я этот вот отрезок по пути на работу люблю. Город заканчивается, проезжаем так называемую центральную площадь Стрельцовки – и народец уже другой, другой, конечно, народец: лица простые, мужики часто пьяные, бабы толстые. Старух, опять же, много. Это вообще такой – неновый – район нашего города. На центральной площади почти все выходят, дальше еду один. Проезжаем пруд, начались деревенские домики. Детскую площадку около пруда какой-то депутат отгрохал… Нахера? Упс, извиняюсь… Нет, не люблю я все-таки днем пить: такое чувство постоянно свербит, что кто-нибудь заметит.

Ну и вот, вышел я, значит, из маршрутки и иду вдоль этого самого пруда с детской площадкой, а по другой руке у меня – деревянные дома. Улица Чехова, блин!

ДНЕВНАЯ АРИЯ БИРЮКА

Зритель видит Бирюка, весело хрумкающего по снегу, со спины. На главном герое глупая шапка, как у Жириновского, рыжая длинная дубленка, джинсы под ней и нечищенные с последней грязи тупоносые ботинки. Бирюк слегка подпрыгивает в такт словам и пытается немного размахивать пакетами в обеих руках, отчего бутылки погромыхивают.

Природа-Мать, ты – жизни колыбель.

Я так люблю твою простую ясность!

Ты – правды камертон. Я поверял опасность

В ночной раздрая час – тобой, круша постель.

Дуйте мне, ветры, в лицо!

Снег под ногами скрипи, скрипи!

Небо, сияй!

На заключительных словах арии Бирюк пытается сделать полный оборот вокруг себя, но, встав поперек, нога его соскальзывает обратно в автомобильную колею. Сделав невообразимый пируэт со взлетающими пакетами, Бирюку лишь чудом удается удержаться на ногах и ничего не разбить. Оправившись и выдохнув, главный герой идет дальше уже намного осторожней.

Акт 2

Это да… Я уже одиннадцатый год работаю в «Олимпии» менеджером по закупкам. «Олимпия» – самая крупная в нашем городе оптовая фирма по продаже бытовой химии, косметики и парфюмерии. Я, наверно, один из старейших работников фирмы. Молодежь у меня часто в шутку и не в шутку спрашивает, а как было по такому-то или такому-то вопросу раньше. Или мы часто – например, с Ольгой Анатольевной – вспоминаем прошлое, а все на нас дивятся. Ольга Анатольевна Строганова – это, если что – начальник планово-экономического отдела. Сильная, надо сказать, женщина. И мудрая такая, гибкая.

Моя функция на фирме состоит в том, что я закупаю товар, который потом продают. Ну, там, стиральные порошки разных марок, отбеливающие средства, шампуни и так далее, и даже средства от грызунов. Я на фирме не один такой, нас таких три человека. И еще три человека потом все это продают. В смысле, продают крупным оптом – то есть целыми фурами. Это у нас в «Олимпии» называется оптовый отдел. И есть еще несколько отделов, которые мы называем розничными.

Вот, и, как вы понимаете (ну, это для тех, кто правда понимает!), закупки – они нередко сопряжены с откатами, то есть со взятками лицу, ответственному за эти самые закупки. Ну, то есть, мне.

Я не сразу, конечно, стал брать, а тем более, как сейчас, требовать откаты. Когда я давно еще только пришел сюда на работу, дела мне передавал Олег Кузьмин. А до этого я работал в школе учителем истории, куда попал после окончания института, но из школы я ушел. Но это ладно. А у Кузьмина уже были свои схемы наработаны с поставщиками, и он, даже если бы захотел, не смог бы от меня кое-что скрыть. Ну, и передал немножко – так, по мелочи. Я сначала, конечно, опасался, но потом привык. Ведь ко всему человек привыкает. Хотя до сих пор, конечно, немного страшновато.