Феррара

Девушка в бело-розовых носках-овечках, с вывязанными на них ушами и глазами, лежала на кожаном диване в холле, подложив под спину расшитую бисером подушку. Терзала айфон. Служитель в расписной попугайской куртке как раз поставил перед ней на стол чашку. Она поблагодарила его кивком. «Чья-то дочка», – решил Аркадий и прошел к стойке регистрации.

Он путешествовал налегке, как настоящие мужчины. Один потертый чемоданчик. Семь пар носков и трусов. Пара плавок. Шлепанцы. Шорты. Три футболки. Две рубашки. И костюм, который на плечах. Ему посоветовали съездить в Феррару. Отдохнуть. Отоспаться. «Спится, как нигде. И женщины чувственны до безумия. Только не пугайся голосов, там они звучат повсюду». Феррара – старинный итальянский город, новый курорт деловых людей, в прошлом – богемное местечко.

– Не желаете ли фруктовый напиток из тамаринда?

У напитка вкус был как у пыльных книжных страниц.

– Еще чашечку?

Он отказался.

В номере за тонкой дверью (пальцем надави – прожмешь дырку с лучами-трещинами) длинные марлевые занавески обнимали закат. Простая в доску кровать. Скрипучий шкаф-гардероб. Ни льва, ни колдуньи. Стол – полированное чудовище. Отличный повод начать писать.

– Обедают у нас в восемь.

Он не хотел спускаться к обеду, повалился в кровать. Из тумбочки у кровати, из верхнего ящика, заунывно, со страшным акцентом, вещал путеводитель: «…отсюда Вы легко добраться по железнодорожной ветке… два-три часа до Флоренции, полтора-два до Венеции. Замки семьи д’Эсте. Петрарка. Тициан. В нескольких минутах ходьбы Вы сможете посетить наиболее важные места художественных, исторических и религиозных интересов… Алмазный дворец. Музеи. Галереи. Уникальный архитектурный стиль: смесь средневековья и Ренессанса. Можете пользоваться нашим щедрым завтраком, обогащенным выпечкой и вкусными тортами ручной работы… Здание гостиницы было реконструировано в 2000 году. Принимаются кредитные карты».

Легкие, словно бумажные, одеяла, молодые, без единой морщинки, простыни, подушки, набитые лавандой. «Вот почему у них так спится», – едва успел подумать и провалился вниз, на первый этаж и еще ниже, в адскую кухню, где по разделочным доскам стучали мясницкими ножами поварята-дьяволята. Сквозь бурлящий котел он вышел на пьяный луг. Вдохнул медовый аромат. Ноги его подкосились, и он полетел с откоса в кровавые волны, с белой пеной стирального порошка, которую взбивали голорукие прачки. Одна из них обратила к нему лицо – в рамке белокурых кудрей, красный нос-пимпочка, горячий на ощупь. Прижалась носом к его щеке. «Любовник, проснись».

Он открыл глаза. Солнце шмыгало по комнате. Вчера он забыл закрыть окно, разинутым ртом оно улыбалось. На трехногом умывальнике в медном тазу плавали фиалки. Вымылся фиалковой водой, плеснул в лицо – освежился. Полотенце с вышитыми углами. Небеленый лен. И, сам себе не веря, поцеловал уголок. На губах остался привкус талька.

Несколько человек сидели в холле, дожидаясь гида. Гид, с черными усами, закрученными в кольца на щеках, появился. В стоптанных сандалиях на смуглую босую ногу, в рубашке с закатанными рукавами и почему-то в гигантском сомбреро. Захлопал по ляжкам, забулькал, как детский петушок-свистулька с водой, и оказалось, что, кроме своего, он не знает ни одного дополнительного языка. Но мимика его была столь выразительна, что слова ни к чему не обязывали.

В столовой ветер играл пустотой. Поднимал скатерти, складывал из них гигантские конверты. Пустые, без посланий внутри. Только вчерашняя девушка сидела за столиком у окна. Как наказанная за капризы, будто родители оставили ее доедать овсянку. Начищенное серебро кололо глаз. Официант в белых перчатках. Аркадию налили из кофейника, положили горку блинов на тарелку.

«Мне не нужно выдумывать связь с подростком, восхищенно разглядывать каждую чувственную девочку, воображая ее порочной лолитой, чтобы потом отбиваться от нападок в совращении малолетних, блистать фотопортретом на обложке «Плейбоя» и каждый раз подчеркивать, что я всего лишь писатель и живу среди литературных образов».

– Вот как? – спросила она, как будто услышала его мысли. Или догадалась по выражению лица. Или просто задала вопрос ни о чем, ни к чему.

– Прости? – он по-птичьи склонил голову к плечу.

– Не прощу, – она отвернулась к окну.

«Где же твои родители?», – подумал он, разворачивая салфетку с венком незабудок по центру.

– Умерли давным-давно, – ответила она, не поворачивая головы.

«Ты словно читаешь мои мысли», – снова подумал он.

– Да, я это делаю, – на этот раз она повернулась. В глазах цвели незабудки. – Люди редко думают о чем-нибудь сложном. Обычно их мысли читать довольно просто.

– О чем я сейчас думаю?

– Об апельсинах, – не задумываясь, соврала она.

– Меня зовут Аркадий.

– Арк? – с усилием выговорила она, подлаживаясь под чужой язык. – В Ферраре много арок. Станешь своим. Ты уже был на улице Сводов?

Он не ответил. Нож и вилка. Разрезал, подцепил:

– Пресные блины.

– Масло все исправит, – сказала она с такой уверенностью, как будто отвечала и за масло, и за повара, и за маслобойку, которая взбивала это масло, и за корову, которая дала молоко. И в самом деле – неизгладимый солоноватый вкус украсил пресный блинчик как корона.

– Эмилия, – представилась она и щелкнула пальцами, подзывая официанта. Тот принес ей кофе, не налил из кофейника, принес в большой чашке, похожей на пиалу для бульона. – Мое лекарство, – пояснила она, замечая удивление Аркадия.

Она лечилась горьким, как сок алоэ, кофе, смешанным с кардамоном. Никто в здравом уме не стал бы пить этот напиток дьявола.

Аркадий сменил тему на ту, что была ближе к сегодня:

– Кто живет в городе?

– Поэты, художники, аптекари, рестораторы, музейщики, отельщики. Теперь ты живешь.

– Ну, я-то турист…

– Откуда ты знаешь? – улыбнулась она. Улыбнулась настоящей улыбкой, с зубами, с растянутыми до края щек алыми губами. Глаза сузились в щелки, продлились к вискам «гусиными лапками». Ресницы торчали остро и бархатно. Эмилия, будто застыла в своей улыбке. И тут же, разрушая скульптуру тела, потянулась к чашке, подхватила ее со стола обеими руками, как святой взял бы череп еретика, чтобы в последний раз заклясть его, наставить не при жизни, так хоть после смерти.

***

Аркадий гулял по улицам древнего города, дворцы западали в душу. Он дышал самыми верхушками легких. И был уверен – прерван процесс старения. Окисление перечеркнуто двумя жирными линиями. Клетки благодарно вздыхают. А свободные радикалы лопаются, как мыльные пузыри.

Реторты, колбы и перегонные алхимические кубы в витринах аптек разлетелись в куски, когда он увидел ее. Она сидела на площади, прислонившись к позорному столбу, заведя за него руки, ноги скрещены, как у старика-турка, тощие, серые от пыли, лодыжки. Сделала вид, что не видит его. Он прошел мимо, уловив ее запах: пота, фиалковой воды и лавандовых подушек. Не мог дождаться, когда увидит ее за ужином. Она не пришла. И фирменный макаронный пирог с тыквой показался ему пресным, как утренние блины, только на этот раз его не спасло даже масло.

В номере он погладил чудовище-стол рукой. Раз, другой. Сел, поставил локти на полированную столешницу. Вот так, никакого пиетета. На бланке отеля написал: «Я встретил ее в гостинице. Девушка в бело-розовых носках-овечках…». И подумал: «Кем я, черт побери, себя возомнил?» – смял лист и бросил в мусорную корзину. Забрался в душевую кабину, на дверцах которой была наклеена пленка из средневековых кирпичей. Пропарил кости. Хоть в окно вливалась теплая вечерняя влажность, не закрыл ни окон, ни ставень. «Не беда, не озябну», – решил, вспенивая мыльный цветок, то ли гвоздика, то ли хризантема. Вытерся одним полотенцем, обкрутился другим, и еще осталось для лица и еще размером чуть больше. Не скупятся они на полотенца. Интересно, меняют, как положено? Или раз в неделю? Он не позволит себя дурить, чуть что скандал закатит, будь здоров. А то думают себе, гости мол, медведи сиволапые, зачем им свежие полотенца?

– А что он здесь забыл? – отчетливо спросили из одного угла.

– Он здесь впервые, – ответили из другого.

– Что же он ищет?

– Может быть, вдохновение?

– Вдохновение в шкафу между пиджаком и брюками висит, – голоса стихли.

Он оглядывался, дрожал, завернутый в полотенце. Но в мирно открытые ставни влетал седеющий вечер. В коридоре послышались шаги и голос, схожий с тем, что прозвучал из угла первым, грубо спросил снова, зачем-то по-французски:

– Паулина, дрянь этакая, где ты ходишь?

Невидимая Паулина не ответила, но он сразу успокоился. А на секунду было подумал, правы те, кто предупреждал его о голосах. Все чушь и муть, и нервы ни к черту, расшатаны, как игла в старом проигрывателе.

Смеясь над собой, почесывая голову, он открыл шкаф. Пиджак, брюки, нет между ними никакого вдохновения. И как оно должно выглядеть, вдохновение? Кусок газового шарфа? Рулон полотна? Шляпа в дырках? И что с ним делать, если бы оно и впрямь оказалось в шкафу. Нужно ли оно ему? А он ему?

Вдохновение – бесполое создание, бескрылый гений, рожденный от непорочного зачатия матерью-девственницей. Но после его рождения уже никто не верил в то, что она девственницей и осталась. «Ребенок прошел по твоим путям», – кричали ей в лицо. «Он разорвал тебя изнутри». «Почему ты не могла столь же непорочно родить: без боли, без криков, без разрывов?» «Тебя же теперь шить-не-перешить», – возмущался доктор в белой маске, с белыми, по локоть в муке, руками. «Вот так скрываемся от докторов, тянем до последней минуты. Надеемся, что все рассосется. Само собой разойдется по организму. Ага, вдруг расплавятся синие глаза младенца, растекутся его пальцы и пяточки, и мозг под скорлупкой молодого грецкого ореха, так и останется нежной соединительной тканью, не превратиться в орган мысли.

Орган! Орган! Тут должен звучать орган. И вечно страдающий Бах пусть наяривает свою фугу. Рыба фугу, друзья-господа, с легкой руки заключенного замка Иф, стала обычным деликатесом, символом роковой смерти, которую мы едим каждый день, потому что знаем – виновны. И готовы повару-китайцу, весьма приблизительно знакомому с японской кухней, повару, который ненавидит все японское, лишь потому что его дед воевал с япошками, мы готовы отдать наши жизни. Мы вручаем ему свою судьбу и свой желудок. И наивно полагаем, что он мастер своего дела. Нет, мастеровой.

Аркадий очнулся на циновке возле кровати. Солнце заливало лицо. Он успел в ресторан, гости размещались парами, тройками, говорливыми четверками. Подсел за стол к Эмилии, хотя было еще два-три свободных.

– Доброе утро!

– Доброе, – констатировала она, погружаясь по макушку в пиалу с кофе. – Попробуй торт ручной работы, не пожалеешь.

– Его чистыми руками месили?

– Спроси, – равнодушно кивнула она в сторону официанта.

Но он не стал спрашивать. Заказал торт. И спросил ее:

– Кто ты?

– А разве не видишь? Муза. А ты? Король в изгнании?

– Бухгалтер, на самом деле, – поправил он ее. И тут же сам поправился. – Был бухгалтером. Хочу стать писателем.

– Ладно, как хочешь, – она пожала плечами, будто для нее не было ничего невозможного. И перевернула чашку на скатерть. Черное пятно поползло из-под края.

– Тебе хвост не накрутят за порчу скатерти?

– Ты заплатишь, – дернула она плечом.

– Дашь попробовать свой кофе? – официант стоял на готове и уже нес еще одну пиалу. Она шевельнула рукой, что-то вроде: пробуй, мне какое дело.

И тогда-то он узнал, что кофе исходит горечью, вырви глаз.

– Как ты можешь это пить? – отплевываясь, он тянулся за салфеткой, и никак не мог ее достать, хотя вот же она, у края, почему же он промахивается? – Как кардамон может так испортить кофе?

– Это не карадмон, его-то – щепоть, здесь на четверть – абсент.

– Господи, абсент!

– Именно его называют зеленым змием, но Господом его еще никто не называл. Думаю, ему приятно.

– Тебе можно пить алкоголь? Боже, глушить такими чашками! Сколько тебе лет?

– Хочешь узнать, можно ли тебе спать со мной? Не беспокойся, совершеннолетняя.

– Я не буду спать с тобой.

– Даже не сомневайся.

Он сомневался еще два дня.

***

– Пойдем, пойдем! – тянула Аркадия за руку Эмилия.

– Подожди, – сопротивлялся тот, – дай дослушать, – он уже начал понимать трескучего гида в сомбреро. – Про живописца де Кирико, который жил здесь.

– Все города запиханы кем-то, кто когда-то в них жил, иначе этих городов бы и не существовало. Пойдем! – сильнее дернула она Аркадия за руку. – Я все расскажу тебе про де Кирико, в 1926, в Париже я была на открытии его выставки.

– В 1926? – и он дал себя увести.

Куда уходят эти девочки? Неужели они превращаются в теток, рыхлых, ленивых, как непропеченные блины? Сколько им отпущено на свете? А может, они и не вырастают. Опадают с юных деревьев как листья осенью. На их месте через год вырастают такие же, молодые, зеленые, напитанные вековой древесной мудростью. Малышки с сапфировыми глазами старинных философов.

– Возраст – всего лишь иллюзия, – не смутилась Эмилия своей выдумки с выставкой де Кирико. – Это ведь ты всю жизнь за бухгалтерскими книгами проспал. Хочешь остановиться во времени? Есть тут один аптекарь…

Аптекарь и вправду был. С ярко-выраженным еврейским носом. Взвешивал на медных чашках весов леденцы из жженого сахара. Первое средство от кашля. На кончике носа зеленые стекла очков в золотой оправе. Руки в белых латексных перчатках. Рукавицы из драконьей кожи на стене. На вбитом в стену, между двух кирпичей, ржавом гвозде. Он глянул на посетителей, задевших дверью хрустальный колокольчик, и тут же надел рукавицы из драконьей кожи поверх латексных перчаток.

Зашумели изумруды в траве, закопошились. А он – сапогами по их честным граням, уничтожая труд ювелиров, превращая драгоценности в пыль, прошел по лугу как победитель. Сыпал изумрудную крошку в еду, добавлял в пилюли…

– Чем могу служить?

И сам подсказывал ответ: отравителем, подателем йада, ювелиром снов.

– Чай из трилистника, пожалуйста. Две порции.

– Пахнет сеном, – отметил Аркадий, едва нюхнув чашку.

Она пальцами, за края, как пиалушку, взяла вторую:

– Горящим сеном, – поправила его Эмилия. – Пылающим. Огненным. Пламенем.

– На вкус – с кислинкой. Не слишком приятный вкус.

Она кивнула, будто соглашаясь:

– Ирландский писатель Киаран Карсон открыл всему миру чудодейственный напиток – чай из трилистника. Не сообщая рецепт, он описывает действие чая – одна чашка сводит на нет любое проявление враждебных намерений, потому что «отведавший ее стремится видеть мир как искусство, а не как жизнь, которая неизбежно заканчивается смертью». Он прописал чай ирландскому народу, чтобы люди забыли о границе. Граница ведь не по земле проходит и не по воздуху, она – в умах. И чтобы снять разделение, достаточно о нем забыть. Но я бы прописала этот чай всем, например, христианам и мусульманам не помешало бы его отведать. Только представь себе, Арк: общерелигиозная чайная церемония. И пусть напиток им даже в разных чашках подносят. Христианам в белых, фарфоровых, а мусульманам в стеклянных стаканчиках. И сахар-рафинад пусть – крепостной стеной на тарелке. Сахар не вредит свободе мыслей. Ты только представь! Одна единственная порция изменила бы их восприятие мира раз и навсегда.

– И наступил бы мир во всем мире? – скептически улыбнулся он. Как милы девчачьи мысли-идеалисты. – Ты же вроде не в конкурсе красоты участвуешь, чтобы речи произносить.

– А что? Я бы могла. Жаль людей, они проводят часы, годы в вечном страхе. Боятся, что их бессмысленные, тягучие жизни вдруг оборвутся. Они предпочитают умирать каждый день, медленно, в мучениях. Растить, поднимать детей на такую же жизнь и верить, что когда-нибудь, чудесным образом, их страдания превратятся в цветы, они полюбят ближнего своего, а ближний перестанет быть солдатом в черной маске и со щитом.

– Да, все было бы намного проще, если бы волшебный чай существовал. Но существуют лишь волшебные грибы и волшебная трава, – он улыбнулся. – И эти средства примирения уже использованы. Они не помогают. Их действие проходит, и люди вновь становятся теми, кто они есть.

–Теми, кем их приучили быть, – яростно возразила она. – Теми, кого другие привыкли видеть. Вот дети, например, всегда видят в своих родителях бессмертных героев. А знаешь, что у меня осталось от родителей? Картонный ящик, в нем никому не нужные документы, десятка два фотографий, медицинские справки, подтверждающие их смерть, а ну и три пары колготок разных оттенков серого, мать их купила, но не успела надеть. Одни из них, – она задрала ногу. – Натягиваю их даже в жару. Мать носила только серые колготки.

– Мне жаль, что это случилось с твоими родителями.

– А мне не жаль. Они жили счастливо и умерли в один день. Разве не об этом пишут в сказках?

– Почему я сижу с тобой и выслушиваю весь твой бред?