Помоги проекту - поделись книгой:
Осенью того же года я женился и переехал к жене на проспект Большевиков, никого с ФРГ я больше не видел…
Кира переживает за Донецк. Она сидит у меня на кровати, смотрит новости, показывают старушек в разгромленных домах.
Потом помогает мне заклеивать окна, говорит, что выходит замуж, что ее "увезут по осени", что беременна.
Планшет проебан, не беда, теперь у нее есть Лепешка молодой бомж, я их и раньше видел вместе. Они очень похожи Лепешка бородатый, в разных ботинках, у Киры на кроссовках вместо шнурков проволока, черные джинсы блестят от грязи, их можно принять за кожаные. Интересно, она ебется с ним? Не может быть.
Каждое утро топчут банки во дворе, рядом куча металлолома собранного по помойкам. Этого хватает на пару бомж-пакетов и поллитра разведенного спирта.
Как-то вижу – идут. Полные карманы конфет, у Лепехи слюни шоколадные висят. Кира высыпала мне в ладонь, дорогие конфетины – "трюфеля", "золотая Москва"
– Еще водка есть, будешь?
– Откуда?!
– С кладбища…
Лепешка захихикал, достал из карманов несколько недопитых бутылок, были еще бутерброды.
– Сегодня много похорон, удачно сходили…
Октябрь. Грязь, дождь круглые сутки. Тоска. Ничего не хочется. Надо убить мышь, каждую ночь это ничтожество шуршит попискивая, что-то грызет под тумбочкой, залить "макрофлексом" все ее норки.
Киру не видел несколько дней, думал шляется где-нибудь, как обычно. Но по вечерам горел свет в ее окне, заболела, наверное. Звоню.
– Ну, ч-ты?
– Сдохну сегодня.
– Так заходи, налью.
– Мне не встать, зайди сам. Дверь открыта.
Поднялся на второй этаж, вижу кляксы крови на ступеньках. Даже и не помню когда был здесь в последний раз "наверху", мне просто здесь нечего делать. В детстве ходил с бабушкой к соседям смотреть телевизор, это было очень давно. Почти ничего не изменилось. Двери все также обиты кожзаменителем, вата торчит из дырок…
В общем. Может быть, когда-нибудь я стану писателем, и смогу нарисовать, представить вам коробочку из дерева и полиэтилена, эти девять, может, десять или двенадцать квадратных метров под названием КОМНАТА КИРЫ. Сейчас я бессилен, у меня нет нужных слов, нет прилагательных и глаголов, деепричастий и междометий.
Но попробую. Начну с того, в единственном окне нет стекла, рама забита полиэтиленом. Как она здесь живет зимой, не понятно. Переступив порог, я оказался на дне воронки, стен не видно, от центра в углы комнаты до самого потолка, завалы самого разнообразного мусора. Больше железа – огрызки каких-то электроприборов, мотки проволоки, напизженный по огородам садовый инвентарь, допотопные осциллографы и системные блоки, дырявые ведра и кастрюли.
– Это мы потом сдадим…
Пакеты с каким-то говном, пола тоже не видно, есть маленький кусочек, эпицентр этого хаоса, на котором стоит табуретка. На табурете тарелка, кружка и оплавленный тройник с проводами в разные стороны – лампа, телевизор и электропечка. С потолка свисали два оголенных, растопыренных в разные стороны провода. У дальней стены кровать и большое зеркало с надписью лаком для ногтей – "я тебя люблю". На единственной живой стене портреты Аршавина, еще какие-то лица из журнала "COOL" с тех времен, когда Кира ходила в школу.
– Посмотри телевизор, совсем сдох. Скоро "Физрук" начнется.
– А где?
– Вон.
Его и не видно, хоть выпуклый экран торчал из завалов грязной одежды. Совсем старенький "Рубин" я таких тысячу лет не видел.
– Твоя кровь на лестнице?
– Наверное…
Она сидит на кровати в "кенгурухе" нахлобучив капюшон, вижу только ее губы разбитые в фарш. Конкуренты на кладбище поймали, Лепехе вообще не встать, по хребту каким-то железом уебали, лежит у себя в вагончике. Телевизор ее сдох, я даже ничего и не пытался.
– Ладно, – говорю, – пошли ко мне.
– Иди, попозже зайду. Спасибо за пиво.
Пришла вечером, принесла спирт, я отказался – завтра рано вставать. Уснула на диване. Ночью разделась, легла ко мне, включила порнуху. Я тоже проснулся.
– Слышь, иди домой.
– Как у тебя хуй, – говорит.
Я смотрю будто издалека на ее белое лицо в черных пятнах гематом, голые плечи. Комната в фиолетовой мгле, телевизор без звука, на экране жилистый поршень херачит ротовую полость, у Киры глаза блестят.
– Видел? Тоже хочу, что бы мне так на лицо кончили.
Она лижет воздух, имитируя шлюху на экране.
– Ладно, спи, кино кончилось, не буду тебе мешать.
Собрала одежду, ушла голая, хлопнула дверь наверху…
И вот повалил снег, как обычно атаковал ночью, пока все спят. И будто все вернулось на триста шестьдесят дней назад, все так близко, что было вчерашней зимой, прошлогодние дела и люди.
Метель танцует с яблонями за тонким стеклом, высвистывает на улицу, черное небо, белая земля и круглая луна. Печка лупит теплом, раннее утро, и замечательно, что пятница.
"Главное воспоминание моей жизни" наваливается и никуда не деться, особенно, когда не эта октябрьская подъебка с ложным ощущением весны, а когда валит по-настоящему, стеной и белым-бело, как в лесу.
Умные люди говорят – все не случайно, все логично. Великая Логика и есть – Он, Божественный Свет. Вот человечишко к примеру спортсмен, считает себя мастером, а на самом деле живет лишь для того, что бы спросить "который час" у прохожего в такое-то время, такого-то числа, что бы тот прохожий опоздал под колеса летящего грузовика, а потом этот прохожий в свою очередь отвлек другого, а тот что-то сказал следующему, и так далее, пока мистический грузовик не собьет того, кого надо, ради синхронизации каких-то блядских глобальных процессов. И спросил сколько время спортсмен у того прохожего и все, он больше не нужен, он выполнил свое предназначение, и гори ты инсультом. А у этого сердце, когда вскрыли, величиной с голову, не пил не курил, тридцать восемь лет, двое детей. Еще одна тридцать девять, на работе плохо стало, пока скорая ехала, все. Тромб. Сорок три, тридцать семь, парень совсем молодой ехал себе на машине вечером с работы, навстречу дурак пьяный за рулем, хоп! Как комара. Но я не об этом, грустное потом, а сначала…
И выползают на сцену персонажи полузабытой пьесы, едва тлеющие в памяти имена, декорации сточенные временем. Слышу шарканье тысячи ботинок по асфальту, музыку с палаток, какофонию большого перекрестка в самом центре города, Сенная площадь.
Декабрь тысяча девятьсот девяносто девятого года, газетная точка напротив "Макдональдса" прямо у входа в метро. Столик, зонтик от снега, газеты, журналы, железная банка из-под монпансье для мелочи. Под столом баул с газетами, лучше всего берут "Панораму" и "Спорт Экспресс", продавец в ватных штанах, валенках и ватнике. Это я. Сметаю снег щеткой с обложек, газеты перетянуты резинкой, что бы их потом не собирать по площади. Подходит человек в куртке "аляске" с нахлобученным капюшоном, на шее пижонский желтый шарф в мелкую клетку. Это Серега Тен владелец газетной точки, хозяин. Я отдаю ему деньги, честно говорю, сколько съел и выпил, бьет пушка на Петропавловской крепости, полдень…
С Серегой мы познакомились в шалмане в переулке Гривцова здесь не далеко, пройти дворами. Я сидел один за крохотным столиком у самого входа, двери постоянно на распашку, правая щека мокрая от брызг с плащей и зонтов. Под ногами сумка там штаны, рубашки, книги и пара видеокассет с Брюсом Уиллисом. Все что осталось от моей семейной жизни. К родителям дороги нет, брат недавно женился, занял все свободные углы.
Серега Тен ужинал с подружкой и другом Валерой тихим волосатым хипаном, я встал в очередь у витрины с закусками, необходимо было чего-нибудь сожрать, подошел Тен, попросил бармена позвонить, телефонный аппарат стоял тут же на стойке рядом с пивными кранами. Сереге нужна была мелочь, куртка осталась на стуле. Мне дали сдачу с бутербродов, видя его метания, я протянул несколько монеток.
– Неудобно, как-то…
– Да, ладно, – говорю, – все нормально.
Через пять минут они меня позвали за свой столик, познакомились, скинулись на бутылку водки…
У Сереги Тена осталась от родителей двухкомнатная квартира на Лиговском проспекте, родители геологи погибли давно, Серега рос с бабушкой, потом ушла и бабушка. Две комнаты одна огромная метров тридцать квадратных и малюсенькая, узкая похожая на кладовку, ну и кухня средних размеров, туалет, ванна телефон на стене в коридоре. В большой комнате жил он со своей подружкой болгарочкой, имя нерусское то ли Ясемина, то ли Лососина. В кладовке поселился я, здесь стоял диван, магнитола на табуретке, пол завален непроданными газетами и журналами.
В первое же утро Серега спросил:
– Торговать умеешь?
– Не знаю…
Торговать я еще не пробовал. Первые дни со мной под зонтиком сидел хипан Валера, он рассказывал про своих бесконечных знакомых коммерсантов, как люди деньги зарабатывают.
– Бумагу туалетную нарезают, покупают бревнами на заводе и дома шинкуют на рулоны. Еще один знакомый…
Ну и так далее. Серега спал до часу дня, потом приходил на площадь под ручку с Лососиной, забирал утреннюю кассу, спрашивал чего надо. Я писал на бумажке: панорамка, свежий спид, советский спорт, клубничка. Потом они уходили обедать во "Вмятину", через час приносили еще газет, мне маленькую водки и пакет с теплыми пирожками. Вечером Серега о чем-то шептался с Валерой, считали деньги, я собирал товар в черный брезентовый мешок на молнии, грузил на тележку и мы катили все хозяйство: зонт, стол, баул, на телеге в камеру хранения на Сенном рынке. Оттуда сразу в продуктовый, если Валера предлагал взять "на вечер" вместо водки симпатичную бутылку текилы или вискарика, Тен ругался:
– Знаешь, сколько я дяде Мише должен! Это пиздец!
Я не знаю, приносила ли торговля прибыль, Серега мне ничего не платил за работу, а я ему за жилье.
Ужинали все вместе в большой комнате, готовила Лососина. Валера после ужина прощался, жил он недалеко, я уходил в свою пещеру дрочить на Серегину подружку. О, как я желал ее выебать эту болгарку, ночью она бегала на цыпочках в туалет, наверняка, голая, брякал стульчак, потом в ванной рычал кран. Поймать бы ее там, усадить на край ванной, раздвинуть ноги… интересно, заорет?
Утром, проклиная все спиртные напитки на свете, я уходил на площадь. Валера уже ждал меня с сумкой полной свежайшей прессы, помогал разложить товар, ждал пока я сбегаю за пивом.
В декабре все чаще стал появляться этот мифический дядя Миша.
– Сергей где? Когда будет?
Один раз был Валера, они о чем-то пиздели в сторонке, мне казалось, что дядя вот-вот схватит Валеру за косу и уебет его головой со всей дури об стол с газетами. И если б не толпа снующая справа и слева, вероятно, он так бы и сделал, я видел, что дядя Миша даже руки в карман поглубже засунул.
Тридцать первое декабря, я торговал до шести часов, на площади безумие – петарды, пьянь в красных колпаках, кому сегодня нужны газеты? Пришел домой и лег спать.
Валера притащил гитару и свою подругу некрасивую бабу в свитере (сама вязала) на шее бусы, фенечки. Они вдвоем с Ясеминой накрывали на стол, готовили, мешали салаты в кастрюлях. Я решил до десяти часов не высовываться, а новогодней ночью пусть все нажрутся, уснут и я выебу эту лососину, сколько можно терпеть!
В темной комнате слушал свою любимую кассету, я делал сборники – записывал с радио красивые песни. Только-только прорезалось в эфире "Супер радио", правда, существовало до Нового года. Я в первый раз услышал Найка Борзова, "Смысловые галлюцинации"…
Вдруг стало светло, свет фар мощного автомобиля выстрелил по окнам. Несколько машин заехало во двор, я выглянул в окошко. Толпа людей под козырьком парадной, пиликает домофон, кто-то из наших летит открывать дверь.
– Может, соседи, у нас музыка громко.
А я все понял, сумку, магнитолу, куртку, ботинки в шкаф, сам успел нырнуть под кровать. Через минуту в коридоре крики, визг, грохот падающих на пол туловищ, заглянули в мою комнату, вспыхнул на секунду свет в люстре, погас. Захлопнулась дверь в квартиру, вопли на лестнице, громыхнула железная дверь, голоса на улице, опять свет фар, завелись, уехали. Стало тихо.
Минут двадцать лежал под кроватью, твою ж мать думаю, надо же, и чего теперь делать? В большой комнате горел свет, не буду его выключать до утра, стол накрыт, салаты, бутылки, пять тарелок с вилками, кастрюля с вареной картошкой. По телевизору Борис Ельцин прощался с народом:
– Дорогие россияне, я устал, я ухожу…
Я налил себе фужер водки, после боя курантов прилег на диван и очень скоро уснул.
Если б было куда, убежал бы сразу утром первого января. Но идти мне было некуда. Гулял по вымершему городу, в окнах шевелились тени за занавесками, мерцали телевизоры и гирлянды на елках, на улице я один, как во время эпидемии.
Никто не появлялся, шел четвертый день нового тысячелетия. Я выпил всю водку, съел все салаты и мясо, всю колбасу и сыр, нашел на кухне рис, макароны, чай, растительное масло, пряники. продуктов должно хватить на месяц.
Последний номер "Рекламы шанс" самый последний перед новым годом. Куплю, продам, работа, девушки.
– Грузчики на склад, рядом, на Лиговке…
Я устроился в кресле в коридоре у телефона.
– Здравствуйте, по объявлению беспокоят.
Язык мой заплетался с непривычки, я долго ни с кем не разговаривал.
Мужской голос выдохнул:
– Гоу-годом!
– Я могу поговорить насчет…
– Гоу-годом!
Трубку у пьяного мужика отобрали, и приятный женский голос спросил:
– Я вас слушаю.
– Извините, по объявлению, насчет работы.
– Я поняла. Хорошо. Грузчиком?
– Да.
– Вы можете завтра выйти?
– Завтра?.. Ну, конечно!
– Тогда запишите адрес, старшего смены зовут Антон, я ему сейчас позвоню, как вас зовут? Очень хорошо. Ну, до свидания, ждем вас.
– До свидания, с праздником.
Первая приятная минута в новом году.
Снегу за ночь навалило столько, что я с трудом открыл дверь подъезда, где-то в углу двора шаркал дворник лопатой, темно, раннее утро. Ветра не было, подморозило, снег скрипел под ногами. По мосту через Обводный канал, сразу направо, и за ткацкой фабрикой налево, и вдоль забора.
Черные, распахнутые настежь ворота, сразу за ними белое поле, в поле трактор сгребал снег в огромную кучу. Тракторист слушал музыку, из кабины доносилось – буц, буц, буц. Длинное, похожее на коровник, кирпичное здание с эстакадой, желтое пятно окошечка, мне туда. Двойная железная дверь, я вошел в коридор, сразу отметил, как здесь жарко. Стеклянная будка охраны, свет настольной лампы, несколько ключей с брелоками, кроссворды, авторучка и никого. В коридоре темно и праздничный аромат перегара, далеко в тупике спица электрического света, вероятно кабинет, и кто-то уже на работе.
– Но ты.
Я вздрогнул, на полу рядом с будкой валялась голова, голова повторила с блатной синкопой:
Поделиться книгой: