Помоги проекту - поделись книгой:
Естественно, мы, выгрузив свои вещи, вместе с внучатами сразу же поехали в больницу к Бате. Нас удивил его вид – так сильно он изменился. На фоне белой подушки особенно бросалось в глаза его изможденное, высохшее, желтое лицо с ввалившимися глазницами. Он поднял нам навстречу худую тонкую руку. Хотел улыбнуться, но вместо улыбки, из сухих глаз выкатилась и упала на одеяло – слеза.
Врачи, с которыми мы переговорили, сказали, что у Бати – воспаление лёгких. Они делают всё возможное: уколы, капельницы, таблетки. Нужно калорийное, но диетическое питание…
Мы Батю навещали каждый день, носили ему бульоны и другую диетическую еду, но он ел очень мало. Один раз мы его привезли на машине домой. Он попросил помыть его. Мы нагрели воды. Он разделся, встал в таз, а на табуретке стоял другой тазик с водой. Нас поразила его худоба. Казалось, кожа обтянула так все косточки так, что по нему можно было изучать строение скелета. Батя посидел на крылечке, подержал в руках внучат, посадив их на коленки, что-то им нашёптывал.
Фотографии Бати с внучатами мы кому-то отдали из родственников, надеясь, что напечатаем новые, т. к. пленки остались, но так и не удосужились это сделать.
Кстати, за эти долгие годы мы растеряли, и раздали множество фотографий тех далеких лет. Тогда это были ещё только чёрно-белые фотографии. У нас лежит целый пакет неухоженных старых пленок. Интересно, годятся ли они сегодня для того, чтобы с них воспроизвести фотографии. Пусть они получаться не фешенебельными. Важно, что на них проявится наше забытое прошлое.
Возможно, среди этих пленок сохранились и два последних снимка с Батей. Я помню эти снимки.
Худой, изможденный, измученный болезнью, он сидел на верхней ступеньке крыльца своего дома. На коленях у него – правнуки – Димочка и Людмилка. Он обнял их и придерживал уже ослабшими трясущимися руками. Лицо в этот миг не отражали выражение боли. Оно светилось умиротворением. Странно, но мне показалось, что мыслями он был не здесь, и не с правнуками, а где-то там, далеко…
Погостив в Бресте, мы уехали домой, оставив Батю в больнице. К нему приезжал только Женя, который взял отпуск и проводил его тоже в Бресте.
Женя нам по телефону сообщил неожиданную для нас весть. Батя – смертельно болен. Мы видели его совсем недавно, когда приезжали в Брест. Ну, – болен. Ну, – лежал в больнице. Мы же говорили с лечащими врачами. Те сказали, что у Бати – воспаление легких. Но это же – не смертельно.
Оказалось, ему поставили неправильный диагноз – воспаление лёгких, а на желудок – не обратили никакого внимания.
А на самом деле у него был рак желудка, причём до того запущенный, что уже начались метастазы, перекинувшиеся на лёгкие.
Жене удалось перевести Батю в центральную городскую больницу. Один раз вызвали письмом Риту. Она приехала, побывала в больнице у отца.
Посидела около него и не нашла ничего лучшего, как начала высказывать ему свои обиды за прошлую жизнь, когда он бросил её с матерью.
Лежавшие рядом больные говорили, что их удивило отношение дочери к отцу. Ему бы умыться, обласкаться. Больничный уход – это равнодушие больничных нянечек.
Но Рита, «навестив» его, и посидев немного около его кровати, уехала домой с чувством выполненного долга. Неужели ненависть, живущая в душе долгие годы, не проходит?
И как можно умирающему человеку выплескивать в лицо накопившуюся желчь обид? Это своего рода – месть?
Она выговорила ему все свои обиды. Смертельно больному человеку – отомстила…
Совпало так, что в это время я была в командировке в Минске. Пару раз в день я звонила в Брест. И вот в очередной звонок мне Женя говорит, что врачи сказали, что Батя обречён. Им не нужно увеличение статистики смертности. Женя вынужден был забрать Батю умирать домой. Дни его были сочтены. Врачи приходили каждый день и делали ему уколы морфия, т. к. боли были нестерпимыми.
Я позвонила в Москву, попросила отпуск за свой счет и электричкой добралась до Бреста.
Эта электричка оставила мне отметину на всю жизнь. Она остановилась у платформы так, что последние вагоны до этой платформы не доехали. Мне пришлось прыгать. Ступенек в этих вагонах, таких, как в пассажирских поездах, не было. И мне пришлось прыгать на землю с высоты открытых дверей электрички. Да ещё и прыгнула я неудобно. Я приземлилась не на две ноги, а только на правую ногу. В результате, я почувствовала острую боль в коленке. С трудом встала. Через некоторое время коленка опухла. Но идти нужно было пешком, наискосок через железнодорожные пути до привокзальных улиц, где на Медовой стоял Батин домик. В общем, я туда кое-как дохромала.
Коленка у меня болела ещё пару месяцев, но так до конца и не вылечилась. Впрочем, как обычно, к врачу – то я не обращалась, да ничем особым её и не лечила. А в результате, я до сих пор опуститься и опереться на эту коленку не могу – больно. Временами она опухает, что-то выскакивает, или скрипит. И каждый раз в такие моменты я вспоминаю эту электричку, а следом – смерть Бати. Может быть, мне эту коленку судьба специально пометила, чтобы я не забывала…
Может быть, все мои многочисленные сегодняшние болезни – это тоже зазубринки, связанные с памятными событиями? Наверное, так и есть. И всё это даётся нам за наши грехи, и, чтоб – помнили…
Когда я добралась в домик Бати, застала там уже приехавших из Средней Азии – младших в многодетной семье Дудко – брата бати – Петра из Фрунзе и сестру Нину из Уч-Кургона.
Вдоль дома была построена веранда. Входя в неё с основного крыльца, можно было попасть сначала в кухонку дома, потом в жилые комнаты: – в большую проходную гостиную, а затем – в Батину спальню.
Позже Батя пристроил ещё одну летнюю веранду, которая прилепилась к дому с другой стороны. Вход в неё был с продленной первой веранды. Для удобства, из кухни на эту веранду было прорублено окошечко. На этой новой веранде Батя летом спал, уступая свою спальню приезжающим гостям. В стене кухни было прорублено и встроено окошечко, соединяющее кухню с верандой.
В этот раз на веранде разместились тётя Нина и дядя Петя.
В проходной комнате, на диване лежал Батя. Женя сидел рядом с ним.
Не знаю, был ли Батя в сознании. Глаза он не открывал. Но, когда Женя ему что-то говорил, он шевелил рукой, как будто что-то хотел сказать.
Иногда с усилием, он дотягивал согнутую в локте руку до левого плеча и указательным пальцем тянулся куда-то вверх. Значит он в сознании, всё слышит и понимает, и что-то хочет сказать. Но что? Никто не мог догадаться. Думали, может быть, он показывает на челюсть? Возможно, сдвинулся протез, и мешает ему. Проверили, вроде бы – нет…
Я сразу же на себя взяла все обязанности по хозяйству. Нужно было готовить еду и кормить гостей и Женю. Вскоре приехал и Витя, которого мы вызвали из Москвы. Тёте Нине и дяде Пете я тарелки с едой передавала через кухонное окошечко – на веранду. А Витя и Женя, да и сама я, по очереди ели, пристроившись к маленькому кухонному столику. Правда еда не лезла в рот, и мы давились, глотая её. Но нужно было есть, чтобы жить.
Как странно, жизнь продолжается во всех своих прозаических потребностях, даже тогда, когда рядом умирает человек, любимый, родной человек. И, мы не удивляемся, если возникает потребность чего-нибудь поесть, или выпить. Часто мы делаем это через силу, иногда – механически, но делаем…
Мы с Витей обосновались в спальне Бати. Там же поставили раскладушку для Жени. Но он не ложился спать ни в эту, ни в последующую ночь – последнюю ночь жизни Бати.
Мне кажется, что просиживая часами на стуле, рядом с умирающим отцом, Женя думал в первую очередь не о нем, умирающем, а о себе. Женя сидел, и как четки перебирал свои прожитые годы с Батей.
Что видел светлого в своей жизни этот молодой мужчина, по сути – в душе остававшийся обиженным мальчиком. Голодное детство? Ненависть к матери, внушенная отцом? Обездоленность?
Жизнь научила его считать и экономить каждую копеечку. Муштра в военном училище, ограничивающая свободу, вкус которой он так и не узнал.
Потом блеснула молнией любовь. Но и она ударила его по больному месту. Жена в момент сложившейся трудной ситуации на службе, не поняла и не поддержала его, а обрушилась с упреками и нравоучениями. А когда он приткнулось в поисках понимания к другой, и вовсе «предала» его, пойдя с жалобами по всему его начальству. Результат – понижение по службе, и – обида. Горькая обида даже не на жену, хотя и на жену тоже, а на все обстоятельства ещё сравнительно не такой уже и долгой жизни.
Сидел Женя и думал о прожитых с Батей годах. Несмотря на все лишения, отца он любил непонятной, глубокой и трепетной любовью.
Батя был единственным человеком, который всегда был рядом с Женей, даже тогда, когда наступали дни разлук, он был рядом – на расстоянии… Мечтал Батя пожить в старости в семье сыновей. Не удалось пожить с Виктором, который итак был отрезанным ломтем с раннего детства.
Мечтал пожить – с Женей. Но и здесь не удалось.
И вот теперь, когда казалось бы, территориально жизнь приблизила Батю и Женю друг к другу, когда предоставила возможность видеться чаще, она как будто подразнила их обоих обещаниями счастливого будущего, а потом опять отнимает миражные надежды – Батя умирает…
Может быть, Женя не об этом думал, но мне кажется – и об этом всём тоже…
Милый мальчик! Ну почему такой несправедливой была твоя СУДЬБА? От первого до последнего дня?
Неважно о чем он думал… Он сидел и прощался со всем, что было.
И с Батей тоже. Как бы тяжело или трудно ни было, Женя всегда знал, что Батя переживает за него, ждет от него писем, ожидает всегда его приезда в родной дом, где коротает в болезнях свою старость.
И вот теперь этого ничего не будет. Образовывается вокруг пустота и одиночество среди окружающих людей.
Не с кем будет поделиться сокровенным за стопкой Батиного "Белорусского коньяка", настоянного на эстрагоне. Не с кем будет посоветоваться, некому теперь и поругать большого мальчика, как – маленького…
Жене хотелось плакать. Но он сидел с застывшим лицом, не позволяя скатиться скупой слезе, хотя в горле стоял комок из этих самых слёз, пропитанных горечью накатившегося несчастья…
Но он – взрослый. Теперь решать всё должен сам. Он в ответе не только за себя… Нужно держаться. Нужно жить дальше…
К великому сожалению, ни у кого из нас не было опыта обхождения с такими больными. У Бати уже началось недержание мочи. Ему подложили клеёнку, меняли простыни. Утром, решив, что ему нужно в туалет по серьёзным делам, мужчины попробовали взять его на руки и подержать над ведром. Но Батя бессильно повис у них на руках, и его положили обратно.
Конечно, он ничего не ел. Может быть, сделал несколько глотков чая, и то едва ли, так как капли чая скатывались ему на шею.
Агония длилась два дня и вот, в ночь под 29 октября 1985 года Бати не стало.
Была полночь. Витя сидел на стуле, около кровати, Женя стоял рядом. Я не знаю, как они определили, что жизнь Бати уходит совсем, но они мне сказали об этом. Я побежала и через кухонное окошечко позвала тётю Нину и дядю Петю. Они не спали, и сразу же поспешили к нам, в комнату.
Бати не стало…
Позвали соседа Володю. Принесли длинную деревянную скамью. Положили на неё Батю, и Володя обмыл остывающее тело…
Говорят, родственники не должны это делать сами – плохая примета.
Когда Батю раздевали, увидели на спине у него в районе левого предплечья пролежень. Теперь стало понятно, почему он тянулся рукой к левому плечу. У него уже не было сил сказать, но он просил помощи…
Был ещё момент, неприятный для меня, как в тот момент, так и сейчас, при воспоминаниях. В последние дни Батя отхаркивал гнойную мокроту в стеклянную банку.
После того, как Батя уже умер, эту банку кто-то переставил на середину комнаты. Дядя Петя сказал – "Ира, это надо куда-то выбросить…". Я посмотрела на банку, и поняла, что, если я её возьму в руки, меня просто вырвет здесь же и сейчас же на пол…
Я молчу в ответ на реплику дяди Пети, и не трогаюсь с места. Он понял, что я это не смогу сделать, и вынес банку сам…
Мне не было стыдно. Я была ему благодарна…
Тело положили на раздвинутый стол.
На следующий день доктор сразу же выписала справку, т. к. наблюдала его все последние дни. Отвозить на вскрытие не было необходимости.
Гроб установили на столе в гостиной, т. е. в первой комнате дома. Долго выбирали костюм. В шкафу висел новый, неодёванный шикарный костюм, сшитый на заказ. В этом году Виктору исполнилось 50 лет. Скорее всего, этот костюм Батя шил в подарок Виктору.
В шкафу ещё висел военный китель и брюки, которые Батя одевал по праздникам. Решили одеть на него – военную форму, которая была ему привычней и ближе по духу. А теперь я думаю, ведь есть обычай – на покойного одевать всё новое. Неужели мы пожалели новый костюм? Спустя почти 30 лет трудно вспомнить такие подробности. Тогда у нас ещё не было опыта подобных событий.
Ботинок новых не оказалось. Купили на следующий день. Почему ботинки, а не традиционные тапочки? Не знаю.
Купили: носки, трусы и рубашку.
В похоронном бюро мы заказали всё необходимое в гроб – подушечку и т. п. вещи. Почему-то нам велели купить тюль, которой потом поверх белого покрывала накрыли всё.
Сразу же были нами отосланы телеграммы всем родственникам. Этот же день стали приходить от них соболезнующие телеграммы.
МОСКВА 486/15 19 30 1225 =
БРЕСТ МЕДОВА 3 СЕМЬЕ ДУДКО
ВЫРАЖАЕМ ГЛУБОКОЕ СОБОЛЕЗНОВАНИЕ СКОРБИМ ВМЕСТЕ С ВАМИ В СВЯЗИ С КОНЧИНОЙ ЛЮБИМОГО ДЕДУШКИ
01 229001 ДОС
01 245055/4 ДОС
ФРУНЗЕ КИРГ 55/55601 17 30 1000 =
БРЕСТ 14 МЕДОВАЯ 3 ДУДКО ВИКТОРУ ЕВГЕНИЮ =
СКОРБИМ ПО ПОВОДУ СМЕРТИ ДЯДИ АНАТОЛИЯ ПРИМИТЕ
СОБОЛЕЗНОВАНИЯ -
Министерство связи СССР
31 17 ч 24 мин.
№ 99/707
СР УЧ-КУРГОН ОШСКОЙ ФРУНЗЕНСКОГО 9801 22 30 1420 =
СРОЧНАЯ Г БРЕСТ ОБЛАСТНОЙ МЕДОВАЯ 3 СЕМЬЕ ДУДКО =
ИСКРЕННЕ СОБОЛЕЗНУЕМ ВАШЕМУ ГОРЮ УТРАТОЙ ОТЦА
ДОРОГОГО АНАТОЛИЯ ЕВСТАФЬЕВИЧА
Министерства связи СССР
29/10 11 час. 45 мин.
№ 33/786
СР ФРУНЗЕ КИРГ 606/73 22 29 1031 =
СРОЧНАЯ БРЕСТ 14 УЛ МЕДОВАЯ 3 ДУДКО =
ПРИМИТЕ НАШЕ ГЛУБОКОЕ СОБОЛЕЗНОВАНИЕ СВЯЗИ СМЕРТЬЮ
ДЯДИ ТОЛИ СКОРБИМ ВМЕСТЕ С ВАМИ =
Министерство связи СССР
29/10 13 час 35 мин.
№ 50/788
ФРУНЗЕ КИРГ 64/34701 20 29 1255 =
СРОЧНАЯ БРЕСТ 14 МЕДОВАЯ 3 ДУДКО ВИКТОРУ ЕВГЕНИЮ =
ГЛУБОКО СКОРБИМ ВМЕСТЕ ВАМИ СВЯЗИ КОНЧИНОЙ БРАТА АНАТОЛИЯ
ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ = АНТОНИНА СЕРГЕЙ
Министерство связи СССР
29/10 15 час 12 мин.
№ 76/793
ТАШКЕНТ 159/4401 25 29 1330 =
СРОЧНАЯ БРЕСТ МЕДОВАЯ 3 ДУДКО =
ГЛУБОКО СКОРБИМ ВМЕСТЕ ВАМИ БЕЗВРЕМЕННОЙ КОНЧИНЕ
ДОРОГОГО БРАТА ДЯДИ АНАТОЛИЯ ТЧК СОЖАЛЕЮ
СОСТОЯНИЮ ЗДОРОВЬЯ НЕ МОГУ ПРИБЫТЬ УЧАСТИЯ ПОХОРОНАХ =
Кроме телеграммы, мои родители прислали письмо:
29/10–85 г.
Только сейчас позвонили нам о кончине дорогого нам Анатолия Евстафьевича.
Примите от нас самые искренние сочувствия – соболезнования по поводу смерти Вашего отца.
Тяжелее этого горя ничего не может быть. Эта скорбь останется надолго и лишь время зарубцует эту душевную рану, но в памяти Вашей и нашей он останется всегда таким, каким мы его помним: отзывчивым, сердечным и добрым.
Мужайтесь!
Выражаем свои соболезнования Петру Евстафьевичу, Нине Евстафьевне и Ире.
Около гроба по очереди дежурили родственники.
Ночью пришла очередь Вити. Я сначала сидела рядом с ним на стульях у стены, и мы вместе смотрели на лицо бати.
Странно… Нам казалось, что он вот-вот вздохнёт. Над лицом стояло какое-то марево. Казалось, воздух шевелится. Я думала, что это только мне кажется, а Виктор подтвердил, что и у него такое же впечатление, что с лицом что-то происходит, будто оно живёт…
Я смотрела на лицо Бати и думала – наверное, мозг его ещё живёт, а значит, он может сейчас слышать мои мысли. Говорят, в последний миг, в голове проносится в мгновение – вся прожитая жизнь.
Успел ли он просмотреть этот фильм, прокрутившийся в его голове? Не знаю. А я, глядя на его мерцающее лицо, просматривала его жизнь, и думала – был ли он счастлив? Столько было в его жизни горя, потерь, трудностей, болезней…
Нет, конечно же были и минуты счастья, которое ему приносили многочисленные женщины. Наверное, он каждую из них любил, любил по-своему…
Но как тогда наравне с этим счастьем, расценивать жизнь оставленных им детей?
Интересно, а если на чаши весов положить всё полезное, сотворенного Батей за его, сравнительно долгую жизнь, и – то, что не имело права на существование, но – было? Что перевесит?
Но я – не Бог, чтобы оценивать ЦЕНУ прожитой жизни.
И я продолжала смотреть на Батино лицо. Вокруг лица было какое-то чуть различимое марево. И иногда мне казалось, что вот, сейчас, не только лицо оживет, а он сядет перед нами в гробу, и…
А что дальше произойдет? Но мне не было страшно, потому что я знала, что этого не будет. А это просто разгулялась моя фантазия. Виктор рядом…
Я взглянула на него… Он тоже не отрываясь смотрит на Батю. Значит, я не сплю. Интересно, – о чем думает Виктор?
А смогла бы я одна сидеть ночью у гроба? Наверное, при необходимости – да. Но всё-таки это страшно. Почему страшно? Это не поддается объяснению…
В это время Витя меня отослал полежать.
Устав сидеть около гроба, он вышел в кухню. Дверь в гостиную была открыта. Витя сел на табуретку. Начинал брезжить рассвет. Это была последняя ночь перед похоронами.
Неожиданно он услышал в комнате, где стоял гроб постукивания. Как будто кто-то костяшками пальцев постукивал по стене: – "Тук – тук… Тук – тук…" Постукивание приближалось. Потом оно раздалось уже в кухне – сначала на противоположной стене, потом рядом с Витей. Он встал, прошёл к входной двери и открыл её настежь. Стук вскоре прекратился. Говорят, душа просилась наружу…
Но лично мне не понятно. Зачем нужно было открывать дверь? Разве душа не может проходить через стены? Или в первый момент она ещё слепа и неопытна. И ей нужно учиться всему заново, как маленькому ребенку?
И только потом, освоившись в потустороннем мире, она приобретает опыт, уверенность и свободу действий?
Ещё, когда Батя – был жив, все родственники уговаривали Женю вызвать Тоню. Он понимал, что если её вызывать, встанет вопрос об их примирении. Женя долго не решался на это. И только, когда Бати уже не стало, он сам позвонил Тоне по телефону.
Не знаю о чём они говорили, но Тонечка приехала на следующий же день с детьми, и больше они с Женей не расставались, хотя в их отношениях было далеко не всё гладко.
Похороны были торжественными. Кроме соседей и родственников, было много военных из части, в которой он служил, вернее, работал вольнонаёмным – уже будучи на пенсии.
Всех на улице у гроба сфотографировали. Фотографировали и процессию, и сами похороны на кладбище. Потом, для того, чтобы всем, кто был на этих снимках, раздать фотографии, был сделан заказ. Нам напечатали 107 фотографий и стоило это – 50 рублей.
Я до сих пор сомневаюсь – нужны ли похоронные фотографии?
Ну, свадебные… Да, это память. А ритуальные? Даже спустя много лет, когда боль утраты притупляется, не очень хочется рассматривать эти фотографии. И в альбом их не вставишь.
Тем не менее, целая пачка подобных фотографий с разных похорон у нас хранится на дне старой коробки…
Поделиться книгой: