Никто не хотел воевать

5

Оксана Тарасовна не разделяла беспокойства сестры. У нее никогда особо сердце не болело по матери. Впрочем, не в той степени переживала она и насчет дома, в котором выросла. У нее, в отличие от младшей сестры, имелась квартира в Виннице. И вообще, она смолоду жила по принципу: перво-наперво надо беспокоиться о самых близких, а об остальных по мере возможности. А мать для нее уже давно не являлась самым близким человеком. Тем более Оксане Тарасовне и без того было о ком переживать, ведь ни у неё самой, ни у ее детей жизнь в последнее время явно не складывалась. Какая это жизнь, когда она бывший директор школы, в свои шестьдесят лет вынуждена жить в качестве прислуги. Переговорив с сестрой, Оксана Тарасовна решила позвонить сыну, который трудился в бригаде строителей-шабашников в Подмосковье…

– Эй, западэнция, подай молоток!… Вон там саморезы возьми, неси сюда!… Шуруповерт подай!… Западэнция, шевели мослами, что ты ходишь как в штаны наложил!?… Ножовку принеси, да швыдче ходи!…

Все эти восклицания-подгонялки относились к болезненного вида, среднего роста и средних лет подсобному рабочему Богдану Панасюку. В бригаду украинских гастарбайтеров, шабашивиших по Подмосковью, он попал три месяца назад, хотя навыков к строительному делу почти не имел. Потому ничего более важного, чем выполнения команд подай-принеси, ему не доверяли. А работа, которую сейчас выполняла бригада, была непростой – замена огромных старых деревянных окон в зале ожидания одной из подмосковных железнодорожных станций на новые, пластиковые, со стеклопакетами. Как правило, гастарбайтеры с Украины были гораздо более квалифицированными, нежели узбеки и таджики. Потому и работу им поручали требующую определенных навыков «цивилизованного» строительства.

Как же в довольно квалифицированной бригаде оказался такой явно «балластный» экземпляр, как Богдан? Очень просто, «по звонку». Некий влиятельный тип, координирующий заказы для таких вот украинских бригад, буквально заставил бригадира взять этого великовозрастного неумеху подсобником. За это, правда, бригада в качестве отступного тут же получила вот этот выгодный заказ на замену окон сразу на нескольких железнодорожных станциях. Тем не менее, отношение к новенькому в бригаде от этого доброжелательным не стало. Его постоянно пинали и давали понять, что он здесь явно лишний.

Богдан с трудом переносил свое положение. Это читалось по выражению его лица. Не менее болезненно переносил он и прозвище, которое дали ему в бригаде. При этом он, в отличие от прочих членов бригады, грамотно и без гыкания говорил по-русски. Его так прозвали после того как узнали, что он из Винницы. А вся остальная бригада состояла из уроженцев Донецкой и Луганской областей. Такие по украинским понятиям считались почти москалями и их недолюбливали остальные украинцы, те же в свою очередь не жаловали и «западенцию» и «гэтьманщину». Не стал Богдан щеголять своей эрудицией, объяснять, что «западэнция» это выходцы со Львовской, Волынской, Ужгородской, Ивано-Франковской и прочих западноукраинских областей, но никак не Винницкой. Он лишь заявил, что его мать тоже из-под Донецка, и там у него живет бабушка. Но это не произвело никакого эффекта, похоже, ему не поверили.

Тяжело сносить такое отношение, когда тебе уже тридцать семь лет и ты по возрасту старше большинства членов бригады. Но куда денешься, если даже эту работу мать для него еле нашла через своих знакомых. Когда через пару недель такой работы Богдан позвонил матери и взмолился… Мать заверила, что долго ему так работать не придется, скоро она ему подберет что-нибудь более подходящее в самой Москве. Да, так уж сложилось, что как в детстве, так и сейчас все за него решала мать. С другой стороны он отлично понимал, что иметь такую мать – это великое счастье. Даже сейчас она не сидит сложа руки на нищенской учительской пенсии, а зарабатывает деньги, помогает детям. Вон сколько народа с Украины ищут работу по всей России, и далеко не каждый находит подходящую. А она в своем возрасте нашла таковую в самой Москве, и зарабатывает по тридцать пять тысяч рублей в месяц. Этому заработку и тому, что мать, живя у хозяев, не оплачивает съемную квартиру, жутко завидовала тетя Галя, младшая сестра матери – это Богдан знал точно. Хотя тетка со своим семейством вроде бы тоже в Москве пристроились, даже гражданством российским обзавелись, что позволило ей получать российскую пенсию, плюс муж с сыном торгуют мясом на рынке… Но все равно завидует тетка, привыкла завидовать, все время старшая сестра материально жила лучше младшей и сейчас опять лучше живет, хоть намного меньше в Москве прожила. Как говорится, кому, что на роду написано.

Семья младшей сестры Богдана тоже держалась на плаву в основном благодаря финансовой поддержке матери. Да и сам Богдан, долгое время лечившийся и бывший неработоспособным жил за ее счет. Богдан был безмерно благодарен матери и в то же время жалел ее. Он понимал, чего ей стоили эти тридцать пять тысяч, эта московская работа, какие моральные муки она испытывала. При этой мысли сердце Богдана замирало, а глаза сужались в злобном прищуре: его мама, умная, деловая, властная, пробивная и… прислуга. Но что он мог изменить, ее сын, ее надежда. Он до сих пор не завел своей семьи, зато успел напрочь подорвать здоровье, не имеет и мало-мальски пригодной для добывания хлеба насущного профессии. И это, несмотря на то, что он в свое время на «четыре» и «пять» окончил школу, поступил в институт и имел когда-то «вагон» здоровья.

Бригадир объявил перекур. Богдан устало сел на станционную лавку, и в его сознании, как в кино с ускоренной сменой кадров, прошла вся его жизнь…

Когда Богдан пошел в третий класс, Оксана Тарасовна стала директором той самой школы, в которой он учился. Тогда в 1986 году, в свои тридцать два года она считалась молодой перспективной директрисой с большим будущим. Богдан почти не помнил отца, с которым мать развелась, когда ему исполнилось три года. С родственниками со стороны отца мать отношений не поддерживала и Богдан фактически тоже с ними не контачил. Отчего умер его отец, через два года после развода, Богдан тоже толком не знал – мать наложила на эту тему строгое табу. Он лишь знал, что родитель сильно пил. Но так как всем для него являлась мать, то отсутствие отца в его жизни фактически никак не ощущалось – мать была и опорой и защитой.

Легко и приятно учиться в школе, где директор твоя родная мать. Но Богдан особо не злоупотреблял своим привилегированным положением. Оценки, за редким исключением зарабатывал честно и вообще мальчиком рос довольно скромным. Матери особенно нравилось, что он легко, без напряжения учится. Как-то она сказала:

– Господи как хорошо, что ты именно эту черту от отца унаследовал – способность к учебе. С нашей стороны ни у кого таких способностей нет, нам всем учеба тяжело давалась. Тебе бы к этим способностям, да еще мои бы характер и целеустремленность – горы свернешь, всего добьешься.

Уже тогда в его жизни все наметила и распланировала мать. После школы Богдан должен был по примеру матери поступать в областной пединститут. Потом немного поработать в школе, под ее опекой, если она останется директором или уйдет на повышение (а все к тому шло). Если в школе дела пойдут – тоже расти до директора. А если нет, то уходить на комсомольскую работу в райком, или обком, далее на более высокий республиканский уровень – все выше и выше… Но крах Союза загубил в зародыше, этот, казалось, реальнейший план. Впрочем, все начало рушиться еще раньше. Когда он перешел в шестой класс, преподавать историю к ним пришел молодой учитель…

Пропагандировать националистические идеи в те перестроечные времена стало и модно и почетно. Молодой историк наряду с официальной программой, начал сначала завуалировано, а потом и откровенно агитировать учеников за выход Украины из состава СССР и построение независимого суверенного государства. Он говорил то, что уже давно зрело в недрах украинского общества, прежде всего на западе республики. То, что СССР большая, мощная, но безалаберная и бестолковая держава, которая «делает ракеты и перекрывает Енисей», в то же время ее население в основном пребывает в нищете и бедности. Если же Украина станет независимой, то ее трудолюбивый народ станет работать не на ракеты и перекрытие Енисея, а только на себя. Она не будет кормить огромную бесхозяйственную Россию, отсталую и многодетную Среднюю Азию, криминально-коррумпированный Кавказ… И тогда Украина заживет так же счастливо и богато, как живут страны Западной Европы, без уравнительной коммунистической идеологии, давящей всякую частную инициативу, с открытыми границами и неограниченной торговлей со всем миром. И тогда не надо будет втихаря из-под прилавка, или с рук втридорога покупать импортные магнитофоны, джинсы и прочее шматье. Все будет в свободной продаже и в любом количестве…

Союз рухнул, когда Богдан уже учился в девятом классе. Украина стала независимой, а Богдан убежденным национал-патриотом. И лишь твердая позиция матери, что надо обязательно окончить школу, потом поступить в институт, удержали его тогда от вступления в какую-нибудь молодежную националистическую организацию. Но это все равно случилось, когда Богдан уже являлся студентом-первокурсником. Метаморфозы, произошедшие во всей шкале жизненных ценностей, очень сильно надломили тогда Оксану Тарасовну. И она в какое-то время упустила сына из под своего влияния. Богдан же с головой окунулся в водоворот тогдашней политической жизни. Эйфория, вызванная неожиданным и бескровным обретением независимости, рождала самые оптимистические прогнозы: пройдет пять-шесть, самое большее десять лет и Украина будет жить не хуже Франции, ну самое малое, как Испания. Ведь для этого имеется главное условие – Украина, наконец, избавилась от трех с половиной векового гнета москалей. Именно из-за этого гнета, трудолюбивый, живущий на тучных черноземах и в благодатном климате народ никак не может по-настоящему разбогатеть и жить в достатке.

Теперь кумиром Богдана стал опять-таки молодой институтский преподаватель Семен Порубайло. Как же слушали его студенты! Как замечательно он говорил о превосходных качествах и возможностях украинского народа. Он рассказывал о борцах за свободу Украины: Сагайдачном, Выговском, Мазепе, Грушевском, Петлюре, Бендере… Эти деятели, чьи имена были поругаемы в советское время, сейчас представали в ореоле героев и мучеников. Порубайло, обладая широким кругозором и нестандартным мышлением, буквально заражал студентов своими идеями. Особенно он любил сравнивать качества украинцев и русских, доказывая неоспоримые преимущества первых над вторыми. Например, он обращался к аудитории:

– Кто такой Мичурин, вы, наверное, знаете?

Большинство студентов, вчерашние советские школьники, конечно немало слышали об этом русском ученом-садоводе. Но Порубайло безапелляционно заявлял:

– Он вообще не ученый, а средней руки селекционер. А кто такой Симиренко?

Лишь единицы из сидящих в аудитории могли ответить на этот вопрос.

– Вот так, вы украинцы не знаете выдающегося украинского ученого, зато знаете посредственного москаля, который за долгие годы жизни фактически не вывел ни одного хорошего сорта, ни яблони, ни груши. А яблоко сорта ренет Симиренко, творение нашего соотечественника, прославлен на весь мир. Вот наглядный пример, как советская система образования, школа, оболванивала украинских детей, выдавая черное за белое, и наоборот.

В том же ключе Порубайло приводил множество примеров, подводя студентов к мысли, что своих вершин русская наука и культура достигла благодаря этническим украинцам, или выходцам с Украины. И студенты с восторгом, безоговорочно верили, что без Украины Московия осталась бы дикой, чисто азиатской страной. В подтверждение приводились имена выдающихся людей, которые вынужденно тратили свой талант не на благо исконной родины, а на развитие русской культуры, науки, языка. Особенно он любил смаковать решающую роль украинцев в деле разработки космических ракет:

– Кто стоял у истоков ракетной техники? Николай Кибальчич, уроженец Черниговской области, он еще в 19 веке выдвинул идею реактивного летательного аппарата. А имя Юрия Кондратюка у нас вообще никому неизвестно, настоящего гения, который еще в 1919 году впервые вывел основное уравнение движения ракеты, разработал схему и описание четырехступенчатой ракеты на водородно-кислородном топливе. Многие его идеи использовались американцами при реализации своих космических программ. И они в отличие от москалей это не скрывали и даже поставили ему памятник на мысе Канаверелл, вблизи космодрома. Ну, и самое большое воровство москалей у украинского народа это Сергей Королев, которого те объявили русским гением. Королев он только по фамилии русский, во всем остальном он украинец, ибо рожден украинской матерью и воспитывался у дедушки с бабушкой по фамилии Москаленко в Винницкой области… И вообще вся советская космическая отрасль держалась в основном на ученых украинцах, таких как конструктор жидкостных двигателей Глушко…

Порубайло не ограничивался учеными ракетчиками, он пропагандировал глобально:

– Писатели Гоголь, Короленко, Зощенко, Аверченко, великий ученый Вернадский, а художник Иван Марчук, которого коммуняки здесь гнобили, эмигрировал и стал одним из величайших современных художников в мире. Все эти москали типа Глазунова, Шилова и прочие они рядом с ним бездарные мазилки… Даже те русские по крови, ставшие великими родились в основном на Украине, или имели украинские корни: Пирогов, Чайковский, Сикорский, Булгаков… Сами москали на территории собственно России даже собственных руководителей не могли родить и воспитать. Ни один царь не был русским по крови, и Рюриковичи, и Романовы имели скандинавское и немецкое происхождение. И после падения царизма СССР не возглавлял ни один русский, рожденный в России. Ленин – чуваш с евреем, Сталин – грузин, Хрущев – родом с Украины, Брежнев тоже, Андропов – еврей, даже Горбачев по матери украинец. И все те гении из 19 века, которыми русские так гордятся, как правило, нерусского происхождения. Нетрудно сделать вывод, что нет более бездарного и безинициативного народа, чем москали, то есть русские, рожденные и выросшие в России, – резюмировал свои выводы Порубайло.

Ему безоговорочно верили даже те студенты, которые не были украинцами, даже русские. Ведь и они родились здесь, на Украине, а значит не имели отношения к тем тупым своим соплеменникам, что родились не на щедрой украинской земле, плодородной не только для хлеба, но и для рождения гениев. Те же родились в скудной Московии, на земле не способной рожать ни хорошего хлеба, ни талантливых, инициативных людей. Богдан слушал те лекции «с открытым ртом» и проникался убеждениями любимого преподавателя. А тот недвусмысленно подталкивал к следующей весьма провокационной мысли: русские, москали, не обладая талантами, преуспели в одном – угнетении других народов и использовании в своих интересах способностей и труда других народов, их природных ресурсов. Из этого уже вытекало, что Россия, москали, просто не могут быть не агрессивными по отношению к Украине, своему главному мозговому донору…

Не долго Порубайло читал свои лекции. То ли он сам ушел, то ли его «ушли». Но «семена» посеянные им в молодые головы вскоре дали всходы. Богдан вместе с рядом своих сокурскников вступил в молодежное крыло организации УНА-УНСО, где его кумир занял один из руководящих постов. И когда в 1995 году Порубайло предложил ему вступить в отряд формируемый УНА-УНСО для отправки в Чечню, чтобы воевать на стороне чечен против российских федеральных войск, долго уговаривать Богдана не пришлось. Ведь Порубайло убеждал не только словами, но и личным примером, став нечто вроде замполита в том отряде. Тогда юный романтичный Богдан искренне уверовал, что гордый и свободолюбивый чеченский народ поднялся с оружием в руках, чтобы сбросить колониальный гнет фактически уже издыхающей России.

– Наше участие в этой войне, которая неминуемо приведет к полному развалу России, не что иное, как схватка с заклятым врагом вдали от наших границ. Только при условии гибели России Украина сможет спокойно жить и развиваться, – пояснял ситуацию Порубайло.

Богдан взял в институте академический отпуск и, ничего не сказав матери, отправился на подготовительные сборы в лагерь военной подготовки УНА-УНСО. Полтора месяца их учили стрелять, бросать гранаты, приемам самообороны и выживания. Уже на тех сборах романтический ореол, окружавший тогда УНА-УНСО, в глазах Богдана сильно померк. Учили наспех, кормили плохо, инструктора были грубы, иногда просто оскорбляли. На практических занятиях частенько игнорировались правила техники безопасности. Однажды на глазах Богдана подорвался один из «курсантов», учившийся метать боевые гранаты…

Богдан очнулся от недолгого полузабытья. Мысли-воспоминания прервались как раз на одном из поворотных моментов его жизни. Если бы тогда он сбежал из того лагеря, как делали многие, его бы жизнь, наверняка, сложилась совсем иначе. Он бы не пережил того ужаса, который ему пришлось пережить, и главное – он бы сохранил здоровье. Но, увы, слишком он верил Порубайло, который стал для него высшим авторитетом во всем. И как было не поверить, ведь Порубайло не играл на публику, как большинство политических деятелей во все времена. Он искренне верил в свои убеждения, с ними жил, с ними и погиб…

Перерыв кончился. Бригада возобновила работу. Во время перекура прочие члены бригады обсуждали последние новости из Донбасса. Богдан в этом никогда не принимал участия, но по мере возможности слушал. Он не мог точно определить на чьей стороне эти донецкие и луганские работяги. Ему показалось – ни на чьей. Они одинаково негативно относились и к любой киевской власти, и к нынешним лидерам ополченцев, ни тех, ни тех не считая достойными политическими фигурами. Ни один из них даже не дернулся ехать за кого-то воевать. Их беспокоила только судьба близких, а также родных городов и поселков. Разве что бригадир, мужик уже в возрасте переживал больше всех. Он по нескольку дней на день звонил к себе в Луганск и буквально умолял жену сберечь детей, дочь школьницу и сына-подростка, вплоть до того что не выпускать их за порог дома. А когда разговаривал с сыном, обещал ему по приезду вырвать ноги, если он вздумает записаться в ополчение и пойдет воевать. Богдан уже был далеко не тот юноша из девяносто пятого года и не столь однобоко оценивал конфликт в Донбассе. Понимал он и настроение этих работяг, не веривших ни тем, ни другим. Понимал он и то, что война, в общем, идет за то, что одна сторона хочет сохранить власть, а вторая ее захватить, и кто из них прав…

Богдан стоял внизу, а два других члена бригады, взобравшись на подоконник, устанавливали раму стекления в оконный проем. Он подавал им инструмент и крепежный материал. Тут в его кармане «заиграл» мобильник.

– Я отойду? – спросил Богдан у бригадира, стоящего рядом и осуществлявшего общее руководство установкой окна.

– Валяй, – пренебрежительным тоном разрешил бригадир, в очередной раз давая понять, что Богдан бригаде совсем не нужен, что он есть, что его нет.

Звонила мать:

– Богдаша, сынок, как ты там?

– Да так мам, терпимо. Ты просто так звонишь, или случилось чего? – Богдан, предчувствуя, что мать по обыкновению заведет долгий разговор, а он не хотел надолго отрываться от работы, и без того на него все косо смотрят.

– Да, случилось. Тут тетя Галя позвонила, бабушкин поселок вчера сильно обстреливали. Тетя Галя туда звонила – никто не отвечает, вот она за бабушку и беспокоится.

– Понятно. Видимо кому-то придется туда съездить и узнать, что и как…

Богдан и вся семья Панасюков в отличие от Прокоповых не считали бабушкин дом под Донецком своим родовым гнездом и особо за него не переживали, впрочем, то же можно сказать и про отношение к самой Стефании Петровне. Богдан не гостил у нее, наверное, уже лет десять и про бабку думал примерно так же как и мать – она слишком зажилась на свете.

– Я не знаю Богдаша, поедет ли кто из них, но надеюсь, что ты этого не сделаешь? – в голосе Оксаны Тарасовны прозвучали педагогические повелительные нотки.

– Да ты что мам, с какой стати, – опасения матери удивили Богдана.

– Ну, и хорошо. Я тебе сынок еще вот почему звоню. Тут мои хозяева на неделю уехали на дачу. Так что квартира совершенно свободна. Ты можешь отпроситься и приехать?

Сознание Богдана оптимистично отреагировала на это предложение. Появилась возможность, хотя бы недолго побыть вне этой еле выносимой жизни в бригаде, поесть замечательного домашнего борща, вместо опротивевших супов из пакетов, ощутить бодрящий гидромассаж джакузи, выспаться на просторной с упругим матрацем кровати. Последнего хотелось более всего – бригада жила в тесной бытовке и спала на дощатых нарах. Поговаривали, что вот так спать на досках полезно для позвоночника. Бригадир увидев, что новый рабочий тяжело переносит такое «лечебное» лежание с усмешкой поведал об этой «пользе». Богдан, обычно молча реагировавший на такие шутки, ответил неожиданно резко:

– Про спорт тоже говорят, что он полезен для здоровья. А Жванецкий как-то сказал, что если бы это обстояло так, в каждой еврейской семье было бы по два турника…

Его отпустили безо всяких препонов. На неделю, так на неделю. Езжай, только знай, что за эти дни деньги ты не получишь. Богдана не пугала такая перспектива. Какая разница, сколько ему заплатят за этот месяц, десять тысяч, или восемь – и то, и то не деньги. А несколько дней жизни в человеческих условиях станут для него неожиданной отдушиной.

6

В электричке, под перестук колес Богдан вновь провалился в полусон-воспоминания…

В Чечню их перебросили осенью 1995 года, через Грузию. О специфики кавказских межнациональных отношений первое впечатление сложилось именно в Грузии. Грузины, с которыми им приходилось общаться, узнав, что украинцы едут воевать в Чечню против русских, едва ли не все вертели пальцами у виска и говорили:

– Мы тоже ненавидим Россию, но среди нас дураков воевать за чечен ни одного не найти.

В Чечне местные тоже отнеслись к украинским добровольцам по меньшей мере странно. Кто-то, едва не в открытую, называл их русскими шпионами, но большинство смотрели с усмешками и равнодушным презрением. Меж собой они говорили:

– Во дебилы, воевать приехали, даже не за деньги, а просто так – совсем глупый народ эти хохлы.

Ни благодарности, ни понимания Богдан не увидел в глазах чеченцев, ни среди повстанцев, ни среди обывателей. Некоторые в открытую интересовались, есть ли в отряде дети или родственники влиятельных и богатых людей. Зачем, вскоре выяснилось. Чтобы таковых выкрасть и требовать большой выкуп. Богдан на данный вопрос ответил, что рос без отца, а мать простая учительница. К тому времени это было чистой правдой, ибо Оксане Тарасовне новое руководство не простила ее чрезмерной активности в советское время, ее членства в КПСС. Ее сняли с директоров, и она действительно работала простым учителем. После этого Богдан в качестве «кавказского пленника» перестал интересовать торговцев людьми.

Примерно также как к украинцам чеченцы относились и к прочим добровольцам, прибывшим воевать за их независимость, даже к братьям по вере мусульманам: татарам, башкирам, среднеазиатам. К арабам тоже не испытывали добрых чувств, но в отличие от прочих им внешне оказывалось всяческое уважение, ибо из арабских стран шла основная финансовая помощь. Подставлять, посылать на самые опасные участки и задания, а при случае и просто продавать всех этих «интернационалистов» у чечен за предательство не считалось. Ведь за них никто мстить не будет, за них никто не спросит, как за своих. Если за деньги отравили даже Хаттаба, то мелкую сошку продавали сплошь и рядом, оптом и в розницу, лишь бы федералы деньги платили. Богдан, осознав всю «теплоту» союзнических отношений к ним, обратился за разъяснениями к Порубайло. Тот, вздохнув, поведал:

– Я и сам возмущен, но надо смотреть правде в глаза – чечены дикий, варварский народ, далекий от благородства и рыцарских традиций. Но они воюют с москалями, по-настоящему воюют, потому мы должны помогать им. Мы должны все это терпеть ради краха злейшего врага Украины.

Воевать слишком долго не пришлось, но полгода, что Богдан провел на той войне, стоили ему многих лет жизни. Холод, непривычная пища, русские вертолеты и штурмовики, казалось, постоянно висевшие в воздухе, осуществлявшие как огневое, так и моральное давление – этим в основном и запомнилась та война. Все это время отряд, в основном, скитался по горам, избегая боестолкновений с крупными силами федералов и нападая на мелкие подразделения. Тогда Богдана удивило не только отношение чечен к союзникам, но и потрясла их чудовищная жестокость по отношению к пленным. Солдат-срочников сразу делали бесправными рабами, за офицеров и прапорщиков обычно требовали выкуп, контрактников публично зверски убивали. Даже Порубайло при всей его ненависти к русским это не одобрял:

– Ну, расстреляйте вы их, и дело с концом. Нет, им надо чтобы обязательно корчились, умирали в мучениях. Они от этого удовольствие получают. Одно слово – дикари.

В начале 1996 года отряд, промокший, замерзший голодный… как обычно уходил по горным перелескам от преследовавших его федералов. В одном из ущелий, под угрозой окружения вместе с украинцами оказалось довольно крупное формирование известного чеченского полевого командира. Командир полка федералов, осуществлявшего преследование, люто ненавидел «бандер». Он отдал негласный приказ, в плен их не брать. Чеченцы решили на этом сыграть, чтобы ценой жизни союзников спасти свои. Через третьи лица полевой командир договорился с командиром федералов. За то, что он указывал точное место, где прячутся украинцы, сам он должен получить возможность беспрепятственно увести своих людей из сжимавшихся «клещей». Командир полка пошел на эту сделку, ибо его ненависть к «бандерам» оказалась сильнее ненависти к чеченцам.

Почти сутки полностью блокированный украинский отряд обстреливали с господствующих высот минометы, гаубицы и снайпера. Они вызывали по рации чеченцев, молили о помощи. Те заверяли, что спешат на выручку, а сами, тем временем, скорым маршем удалялись от места боя. Потеряв убитыми и ранеными более половины личного состава, израсходовав боеприпасы, отряд был вынужден сдаться. Богдана тяжело контузило разорвавшейся неподалеку миной. Находясь в сознании, он, тем не менее, плохо соображал и почти не мог двигаться. Порубайло спрятал его в выемке меж камней и кустов, наказав, если сможет выбраться, поведать на Украине о судьбе отряда, о том, как их «продали». Также спрятали многих раненых из боязни, что им не захотят оказывать помощь и добьют. Федералы прочесали окрестности. Нашли всех… кроме Богдана. И он, с трудом преодолевая тошноту и головокружение, смотрел, как сначала действительно добили всех раненых, а затем приступили к расстрелу сдавшихся. Порубайло перед смертью воскликнул:

– Хай живе незалежна Украина!

В ответ раздался издевательский смех. Полковник, не отказавший себе в удовольствии лично руководить казнью, взял у одного из солдат автомат, подошел к Порубайло, выпустил весь рожок ему в голову и тут же прокомментировал:

– Такие мозги не должны быть похоронены, они должны быть разнесены в дребезги.

Так и случилось, голову учителя и кумира Богдана буквально разорвало… Богдан пролежал в своем убежище до темноты. Он сильно замерз, зато обрел способность двигаться. Федералы ушли, бросив его товарищей там, где расстреливали, оставив их тела на растерзание зверям и стервятникам. Чтобы их похоронить Богдан не имел ни времени, ни сил. Только тело Порубайло с обезображенной головой он прикопал в воронке от гаубичного снаряда, после чего побрел на юг, к грузинской границе. У него почти не имелось шансов выбраться. Он мог наскочить на федералов и чечены уже не были для него союзниками. Они запросто могли объявить его шпионом, обратить в рабство, посадить в зиндан, или просто продать за деньги федералам. Как ему удалось контуженному, простуженному без чьей-либо помощи пройти эти горы и вырваться из ада!? Видно, сам Господь Бог пришел на помощь.

С Оксаной Тарасовной, все это время не знавшей, где ее сын, едва не случился удар, когда она увидела похожего на мумию, едва живого Богдана. Он долго лечился, но до конца оправиться так и не смог. Головная боль и дрожь в суставах стали его постоянными спутниками. Тем не менее, немного оклемавшись, Богдан попытался выполнить предсмертный наказ Порубайло – поведать правду о гибели украинских добровольцев. Но в УНА-УНСО его не захотели слушать. Ведь чеченцы к тому времени одержали победу в той первой войне и вокруг них образовался ореол благородного народа-героя. Богдану предложили не распространяться о некоторых обстоятельствах гибели отряда, а обнародовать для СМИ вымышленную, героическую версию. Де, горстка добровольцев УНА-УНСО погибла в неравном бою с несметными полчищами москалей, прикрывая маневр главных чеченских сил. При этом именно украинцы нанесли такой невосполнимый урон противнику, что и предопределило окончательную победу чеченцев в войне. В награду Богдану пообещали пост в организации и пиарславу патриота-героя. Богдан отказался играть в эти игры и вышел из «бандеровского комсомола».

Вся эта нервотрепка тяжело сказалась на и без того подорванном здоровье и Богдан вновь оказался на больничной койке. Проболев почти год, из больницы он вышел фактически инвалидом. Учиться не смог, и не только потому, что учебные нагрузки оказались не под силу. У него даже обыкновенный галдеж в институтских коридорах и аудиториях вызывал сильную головную боль, после чего невозможно было слушать лекции. Начались тяжкие годы борьбы за выживание. Пока мать работала, она во всем ему помогала. Но в незалежной Украине Оксане Тарасовне также комфортно устроиться, как в советской, не удалось. Бросить работу, стать бизнесвумен? Она на это не решилась, да и весь ее предыдущий жизненный опыт был заточен на совсем другое. Так что пришлось дорабатывать учителем и по достижении пятидесяти пяти лет уходить на пенсию. А на пенсии Оксана Тарасовна уже не могла серьезно помогать ни сыну, ни дочери. Сын же не мог работать по состоянию здоровья, а дочь сошлась с неудачливым бизнесменом.

Именно из-за тяжелого материального положения детей Оксана Тарасовна вновь «впрягаться в оглобли». На Украине, ей бывшему учителю русского языка и литературы, найти работу по специальности было нереально. Потому она поехала в Россию и определила основной «вектор атаки» – Москва. Оксана Тарасовна не надеялась, что ей помогут сестра и ее муж, уже несколько лет там живущие, но все же поначалу недели две прожила у них. За это время она в очередной раз убедилась, что, и сестра, и ее муж по настоящему так и не стали деловыми людьми и привычно стала сама себя устраивать в незнакомом ей городе. И в конце-концов устроилась. На ее объявление в газету «Работа для вас», вещавшее, что опытный педагог готов предложить свои услуги… Нет, она не искала платных учеников, она искала тех кто в конце-концов на объявление откликнулись – «богатеньких Буратино», которые искали именно такую немолодую, интеллигентную домработницу. Немало сделала Оксана Тарасовна, чтобы понравится в той семье и хозяину и хозяйке. Она прошла «испытательный срок» и стала получать не очень большие для Москвы, но вполне приличные для российской провинции и тем более для Украины деньги. Так Оксана Тарасовна вновь обрела возможность материально поддерживать и дочь, которая осталась жить в квартире матери со своим неудачным сожителем и маленьким ребенком и сыну, который, наконец, более или менее выздоровел.

Богдан выздоравливал крайне медленно. Казалось, он вообще никогда не вылечится. Только после 2005 года он постепенно пошел на поправку. Наконец в 2010 он вроде бы выздоровел окончательно и мог начать работать. Но что он умел? Дожив до тридцати трех лет он не смог, ни закончить институт, ни приобрести какую-нибудь востребованную специальность. Ко всему, хоть он и не считался инвалидом, но далеко не всякую работу вообще мог делать, потому, что до конца так и не восстановился. Тем не менее, он брался за все, что предлагали: был дворником, мыл машины, работал ночным сторожем. Получал он за все это сущие гроши, ибо зарплата в незалежной за подобный труд была крайне мала. Не мудрено, что в этой связи многие украинцы, как и его мать, искали более высокооплачиваемую работу за границей. До шести миллионов человек постоянно находились вне Украины на такого рода заработках.

Когда хозяева, у которых работала Оксана Тарасовна, уезжали на продолжительный срок, например на отдых за границу, Богдан приезжал в Москву и месяц, а то и больше жил у матери, в роскошной московской квартире. Частенько он вспоминал несбывшиеся пророчества Порубайло. Увы, даже два десятка лет независимости не принесли Украине ни богатства, ни процветания, а Россия без нее не развалилась. Богатой она тоже не стала, но отдельные состоятельные люди здесь появились, и в отличие от Украины в России таковых насчитывалось немало, особенно в Москве. Хотя отдельные СМИ утверждали, что этнических русских среди этих состоятельных «новых русских» весьма небольшой процент. Но Оксана Тарасовна жила и работала именно в русской семье. Она бы ни за что не пошла в прислуги ни к евреям, ни к кавказцам. Она, как и ее мать недолюбливала «москалей», но «жидов» и «черных» не любила еще больше.

Таким образом, Богдан получил возможность посмотреть условия жизни «новых русских», в общем-то обычных, ничем не выдающихся людей, которым посчастливилось разбогатеть в постсоветский период. Он ходил по огромной «двухэтажной» квартире, заставленной дорогой мебелью, набитую всевозможной видио и аудиаппаратурой, бытовой техникой. Он слушал стереомузыку, смотрел огромный плазменный телевизор, нежился в ванной с джакузи. Когда же навещал семью тетки, снимавшую квартиру у обычных небогатых москвичей, сразу ощущал разницу и понимал – москвич москвичу рознь.

Именно мать убедила Богдана, что ему на родине делать нечего, а работу надо искать в России, в Москве:

– Здесь многие украинцы устроились очень неплохо. Россия потенциально страна очень богатая. Умные люди со всего бывшего СССР этим пользуются и нам грех не воспользоваться.

На возражения сына, что тетя Галя со своими мужем и сыном, уже сколько лет тут живут, а ни разбогатеть, ни нормально устроиться так и не смогли… На это Оксана Тарасовна отвечала:

– Я же говорю об умных людях.

Богдан понимал – мать абсолютно права насчет России. Так-то оно так, но как воспользоваться богатствами России именно ему? Этого даже его сверхпрактичная мать конкретно сказать не могла, только советовала:

– Ты Богдаша, здесь оставайся, а там жизнь сама покажет, как быть.

Легко сказать оставайся. В квартире, где жила и одновременно работала мать, Богдан оставаться никак не мог. И вообще, чем ему тут заниматься. Он же не еврей, чтобы успешно делать бизнес на чем угодно. Он не умеет, как азербайджанцы прибыльно торговать на продовольственных рынках. Не мог он и как северокавказцы добывать деньги в составе этнических криминальных сообществ. Не мог, как грузины красть барсетки из салонов автомобилей. Не мог петь и хохмить со сцены, чем с успехом пробавлялись в России многие его земляки-украинцы. Даже пойти в дворники, как он делал в Виннице, он не мог. Московский рынок «дворничества» целиком и полностью заняли выходцы из Средней Азии и его бы туда не пустили. Подойти к мужу тетки и попросить, чтобы он взял его к себе в подручные торговать мясом? Это категорически не советовала мать – она ни чем не хотела одалживаться у сестры.

В конце-концов с работой тоже помогла мать. В Москве она уже успели обрести некий круг знакомств из выходцев с Украины, и даже встретила своего бывшего ученика, сумевшего стать чем-то вроде координатора базы заказов для строительных бригад с Украины. В одну из таких бригад Богдана и пристроили. Строительному делу в его возрасте и с его здоровьем обучаться оказалось непросто. Вроде бы несложная та же работа закручивать шурупы с помощью шуруповерта, но требовала определенной чувствительности в пальцах рук. А у Богдана как следствие контузии пальцы слушались плохо. Тем более не могли ему доверить более сложную работу. Все что он мог – это выполнять обязанности подсобного рабочего. Денег за такую работу ему причиталось немного, меньше всех в бригаде.

Оксана Тарасовна сына не видела больше месяца, с тех пор, как ее хозяева, вот так же в полном составе отправились отдыхать в Таиланд. Сейчас они уехали на более короткий срок и гораздо ближе. Более того, кто-то из них мог возвратиться в любой день – чего тут добираться из ближнего Подмосковья. Оксана Тарасовна слишком дорожила своим местом и не хотела, чтобы хозяева застали в квартире ее сына. Ее и на работу брали с таким условием: никаких посторонних и родственников. Потому она и приглашала Богдана только при абсолютной уверенности – их никто не «застукает». Сейчас же был не совсем безопасный вариант, но обстоятельства складывались так, что возникла необходимость срочно не по телефону обсудить один назревший вопрос…

Богдан привез с собой кучу грязного белья, и мать тут же загрузила его в стиральную машину. Потом он смывал с себя «пуды грязи», лежал в джакузи, пока Оксана Тарасовна разогревала его любимое с детства блюдо – борщ с говядиной и со сметаной. И борщ и второе – гуляш, Богдан ел жадно, как всякий человек, продолжительное время не вкушавшей качественной домашней пищи, к которой привык с детства. Оксана Тарасовна терпеливо ждала, когда он утолит голод. Наконец, сын кусочком хлеба вытер тарелку, которая еще пару минут назад была наполнена гуляшом и взялся за большую чашку с кофе. Он уже не спешил, а с наслаждением смаковал душистый напиток, заедая его пирожным. Попутно он оглядывал кухню, где ему накрыли стол. Все осталось без изменений, также как и в дни его последнего пребывания здесь, но вот мать… Мать смотрелась как-то чрезмерно оптимистично, будто получила хорошее известие и очень тому рада. Такой он ее часто видел в детстве, когда она успешно «шла» по жизни. Но уже много лет подобного настроения у нее не наблюдалось.

– Мам, ты как будто помолодела. Тебя замуж случайно никто не позвал? – не удержался от шутки Богдан.

– Да уж, мне только замуж и выходить, – чуть улыбнулась в ответ мать.

Оксане Тарасовне всегда нравились комплименты, касавшиеся ее внешности. Ведь смолоду она никогда не слыла красавицей, что особенно было заметно на фоне ее младшей сестры. Но сейчас, в свои шестьдесят, она действительно выглядела относительно неплохо, и очень надеялась, что наконец-то в этом компоненте не уступит младшей сестре. Да ей повезло, она сумела найти непыльное и достаточно хлебное место. Но, как говорится, везет тем, кто везет. Повезти может раз, два, редко кому везет всю жизнь. Потому Оксана Тарасовна все свои бывшие успехи по жизни считала не везением, а закономерностью, фундаментом которой являлись ее характер и целеустремленность. Да, у нее случилась черная полоса, когда ее поперли с директоров, и она до пенсии пребывала в ранге рядовой училки. Но та полоса прошла, она смогла перестроиться и вновь доказала, что умеет жить и никакие внешние катаклизмы не заставят ее безвольно сложить руки и опустится на дно жизни. Не хватило ей баллов в Донецком институте, она не испугалась поехать в Винницу и учиться там. В институте познакомилась с сыном декана, влюбила его в себя, стала его невестой. Ну, а дальше дело техники – тесть устроил ей распределение в Виннице. Когда выяснилось, что муж серьезно страдает распространенной «вредной привычкой», легко с ним рассталась – в качестве «балласта» он ей был не нужен. Казалось, труд педагога муторен и тяжек. Да, если до пенсии оставаться рядовым учителем – все нервы истреплешь. Оксана Тарасовна не собиралась таковой оставаться надолго, она использовала свои общественно-организаторские качества и ее стали «двигать». А уж завуч, а затем директор – это совсем другой уровень, здесь уже легче и жить и работать. Недаром же рвутся делать карьеру. Как говорится, чем выше поднимаешься, тем легче живется. Именно потому, что Оксана Тарасовна не надорвалась смолоду и мало переживала о всяких посторонних вещах, в том числе и о родной матери, не говоря уж о сестре, она и выглядела как и положено выглядеть прожившей не тяжелую и достаточно сытую жизнь женщина: статная, полная, но не рыхлая, с ухоженными черными волосами, которые не портила легкая седина. Когда-то сильно завидуя внешности сестры, сейчас она уже не смотрелась старше ее, наоборот Галина Тарасовна, будучи на три года моложе, внешне выглядела, пожалуй, старше.

7

Оксана Тарасовна не долго «смаковала» комплимент сына. У нее к нему назрело весьма важное дело, и она начала разговор, едва Богдан взялся за десертную грушу:

– Богдаша, сынок, выслушай меня, только внимательно…

Несмотря на то, что мать и сын наследственно недолюбливали «москалей», в их семье разговорным языком всегда был русский. Причем, даже не «суржик», имевшая широкое хождение на Украине смесь украинского и русского языков, а правильный литературный русский язык. Почему Оксана Тарасовна при наличии привитой ей еще матерью антимоскальской позиции в то же время явно не жаловала «мову»? Во-первых, она являлась профессиональным преподавателем русского языка и литературы, во-вторых, в советское время она не сомневалась, что при ее жизни и жизни ее детей, таких глобальных перемен, что случились в 1992 году, никак не произойдет, и жить им всем придется в СССР. Потому внешне она, как и полагалось сначала комсомолке, а потом и члену КПСС, являлась поборницей «пролетарского интернационализма», веры в идеалы коммунизма. Она собиралась делать советскую парткарьеру и до поры в том весьма преуспевала. Для этого она еще в институте стала кандидатом в члены КПСС, что и предопределило ее ранний карьерный старт. Уже в Перестройку ей предлагали работу в одном из винницких райкомов, но Оксана Тарасовна метила выше и отказалась, ибо хотела сразу со школы «прыгнуть» в обком, откуда открывалась прямая дорога в Киев. А в перспективе она, конечно, мечтала о союзном уровне, о Москве. И казалось, мечты начали осуществляться… Кто же мог тогда предвидеть, что внешне несокрушимый Советский Союз в одночасье рухнет.

Так что Оксана Тарасовна вообще не собиралась жить в незалежной Украине и тем более говорить на мове. Она собиралась жить в СССР и стать там не последним человеком. А для этого надо было грамотно говорить по-русски и желательно без характерного украинского гыкания. Ведь Оксана Тарасовна собиралась выступать с самых «высоких» трибун съездов и пленумов. Потому в ее семье мову до самого 1992 года не приветствовали и говорили только по-русски. Не изменяли своим привычкам они и теперь, тем более «мову» и мать и сын знали «не дюже хорошо», чтобы свободно говорить на любые темы.

– Мам, давай чуть попозже. Вот отдохну немного, телек посмотрю, – Богдан не был расположен к серьезному разговору, подозревая, что мать собралась читать ему нотации воспитательного характера.

Ему же хотелось посмотреть репортаж из Донбасса, узнать новости с мест боев. Хоть российские телеканалы подавали события со своей точки зрения, Богдан пытался выявить в той информации рациональное зерно и составить собственное видение ситуации.

– Да, мам, тетя Галя больше не звонила, что там с бабушкой? – словно спохватившись, спросил Богдан.