Школьный бунтарь (ЛП)

Гребаное сумасшествие.

Я проверяю наручные часы, с улыбающимся Микки Маусом на циферблате, который своими руками указывал на часы и минуты, и издаю шипящий звук. Уже почти четыре часа, что значит, что мистер Френч придет отпустить нас в любой момент. Мои ботинки издают громкий стук, шаги гулко отражаются от бесконечного ряда потертых серых шкафчиков коридора, и я отчаянно борюсь с желанием сорваться на бег, устремляясь к выходу. Это всегда происходит. Я боюсь, что коридор никогда не закончится, что буду идти по нему вечно, стараясь дотянуться до створчатой голубой двери, которая ведет наружу... но не могу дотянуться до нее. Или что когда достигну ее, то она будет заперта, и я не смогу открыть ее, несмотря на то, как бы сильно ни толкала, ни пинала, или ни умоляла открыться, и окажусь в ловушке в этом аду на всю свою жизнь.

Я все-таки достигаю двери. Когда толкаю ее, мои ладони прижимаются к деревянной поверхности, и я немного подталкиваю — она приоткрывается: облегчение затапливает меня, заставляя тело на мгновение оцепенеть. Снаружи воздух поздней осени пахнет свободой. Я могу практически ощущать ее. На другой стороне пустой парковки стоит моя старенькая Шевроле Нова. Ожидая меня, когда же я заберусь в салон, заведу двигатель и уберусь отсюда на хрен, но...

Я слышу голоса.

Глубокий голос директора Дархауэра за последние четыре года был моей ежедневной мукой, поэтому я легко узнаю его. Не могу узнать женский голос — мягкий и властный — как и еще один мужской, грубый, с сильным южным акцентом, который звучит после нее.

— Мы понимаем, что это из ряда вон выходящая ситуация. Как для вас, так и для вашего учебного заведения. Если бы это зависело от нас, то мы бы уже отправили парня на пару лет в округ Свонсон, но судья постановил, что он все еще классифицируется как несовершеннолетний.

— Что насчет содержания несовершеннолетних под стражей? — спрашивает директор Дархауэр, в его тоне сквозит напряжение.

Я отхожу от выхода, позволяя моему порталу на свободу остаться по другую сторону. Крадусь тихо как церковная мышка, отходя влево. Никто не замечает меня, когда я заглядываю за угол в коридор, который ведет в кабинет директора. Там виднеется Дархауэр с его форменной выправкой, руками, сложенными на груди, и склоненной на бок головой, яркая полоска света над головой освещает небольшую залысину на затылке, которую он всегда старается так усердно скрыть. Напротив него стоит высокая, стройная женщина, одетая в брючный костюм, которая сосредоточенно перелистывает стопку бумаг так, словно пытается что-то найти. Мужчина рядом с ней одет в форму. Значок «Отдел шерифа округа Грейс-Харбор» на рукаве его темно-зеленого бомбера говорит мне все, что мне нужно знать о нем.

Заместитель шерифа вздыхает, снимая свою шляпу и потирает тыльной стороной руки лоб. Он выглядит напряженно.

— Колония для несовершеннолетних не вариант в этом конкретном случае. В настоящее время объект в Уэллсон-Фолс закрыт. Нам пришлось бы транспортировать его за пределы штата, тогда нужно было бы задействовать помощь властей, и бумажная волокита сама по себе просто... — он замолкает, и директор Дархауэр издает тяжелый вздох.

— Мне не нужно вам рассказать, насколько это будет неприемлемо для моих учеников. Может, школьный год только и начался, но наши выпускники уже готовятся к поступлению в колледж. У нас и своих плохих парней достаточно. Еще одна головная боль, снующая по коридорам школы, только усложнит жизнь для хороших и прилежных учеников.

— Джим, мы все знаем, поверь мне. — Женщина в сером брючном костюме наконец находит то, что так долго искала. Она протягивает зеленую папку Дархауэру, и я впервые внимательно смотрю на ее лицо. Ей около тридцати. Темные волосы. Темные глаза. Мне кажется, она вполне симпатичная. Тем не менее, ее усталость делает ее похожей на брошенного щенка. Я могу с легкостью представить ее приходящей домой и открывающей бутылку вина вечером, говоря себе, что все заслуживают стаканчик после тяжелого дня, и затем, прежде чем она понимает это, выпивает всю бутылку вина. Она работает социальным работником, я в этом уверена.

Она обращается к Дархауэру по имени, что означает, что они раньше уже имели какие-то дела. Директор хмурится, когда забирает файл у нее, быстро открывает и смотрит на первую страницу, затем резко закрывает, как будто он не может смотреть на содержимое.

— Я полагаю, у меня толком нет права голоса в этом вопросе, — произносит он. — Пусть приступает к учебе с понедельника.

Социальный работник и заместитель шерифа обмениваются взглядами, которые видны даже с того места, где я стою. Все трое начинают движение, как будто им дан негласный приказ двигаться, и они направляются к двери, ведущей в кабинет директора. Тогда-то я и понимаю, что там все это время был четвертый человек. Дархауэр и заместитель шерифа стояли так близко друг к другу, что закрывали мне обзор, и я просто не видела парня, сидящего на стуле справа от них.

Он молодой. Моего возраста. Его темные волосы практически черные, выбриты с обеих сторон головы, на макушке они чуть длиннее, густые и слегка волнистые. Он сидит на стуле, одновременно вытянув свое тело и расслабленно откинувшись на спинку стула, искусно устроившись в небрежной позе, подошвы его ботинок практически дотягиваются до противоположной стены коридора. Одежда темная и простая — серые джинсы, и простая черная футболка. Татуировки порывают его руки. Слева от его стула, на полу лежит черный мотоциклетный шлем вместе с видавшей виды, покрытой пятнами холщовой сумкой. Глаза прикрыты, кончики пальцев прижимаются ко лбу, словно он мучается от головной боли. У него резкий изгиб челюсти, высокие скулы. А рот... я не могу толком рассмотреть его рот.

Ведет себя тихо и расслаблено — пребывает в невероятном спокойствии — но что-то в рельефном теле и резком виде этого парня вызывает в моем теле панику. Энергетика, которая исходит от него с противоположной стороны коридора, отдает опасностью. Он совершенно не похож на Джейкоба и других парней из футбольной команды. Джейкоб — орудие хаоса, и это именно то, на что он может сподвигнуть своих тупых приятелей. Они преуспевают в манипуляциях и обмане, эти парни отчасти выросли и наполнили мышцами свои практически взрослые тела с чёртовой кучей тестостерона и гормонов, струящихся по их венам. Убеждены, что владеют миром, имеют право на него, и да поможет Господь всем, кто попытается помешать им заявить на него права.

Но этот незнакомый парень...

Он темная лошадка. Угроза извне. То, как он растянулся на стуле, не говорит мне ничего о том, что направляет или же мотивирует его. Придерживается самоуверенно высокомерного поведения, которое заставляет меня хотеть залезть в свой шкафчик и спрятаться там до конца семестра. Судя по тому, что говорили про него, он по уши в беде, и что бы ни натворил, его чуть не посадили за решетку.

Как будто чувствуя, что за ним наблюдают, парень медленно открывает глаза, опуская руку с лица. Я испуганно вздыхаю, отвешивая себе мысленный пинок за то, что задержалась так надолго, когда должна была ускользнуть еще три минуты назад. Хотя парень не поворачивается, чтобы посмотреть на меня; он лишь слегка разворачивает голову, наклоняя ее в мою сторону. Глаза остаются прикованными к полу, но я чувствую, что меня заметили. Легкая улыбка растягивается на его губах, и теперь я вижу, насколько у него рельефное и идеально сформировавшееся тело.

Замечательно.

Просто... замечательно.

Прежде чем я смогу повернуться и сбежать, социальный работник выходит из кабинета Дархауэра и останавливается перед парнем, положив руку на бедро. Она смотрит на него сверху вниз с явным и очевидным разочарованием.

— Хорошо, Алекс. Я не буду заморачиваться на разговорах. Мы оба знаем, что в этом нет смысла. Ты должен быть здесь в понедельник, в восемь утра. Тебе нужно зарегистрироваться на своих занятиях, а затем появиться на них. Понял?

Парень все еще сидит на месте, его голова чуть развернута в мою сторону. Но сейчас на его губах играет улыбка, односторонняя, больше похожая на саркастичную. Он неспешно поднимает голову, смотря ей в глаза.

— Понял тебя, Мэйв. Утро понедельника. Четко и ясно. Нет другого места, где я предпочел бы быть.

В его голосе явно слышится акцент, но не такой сильный, как у помощника шерифа. Тонкий, негромкий звук его голоса придает ему почти мелодичность, и волоски на моем затылке становятся дыбом.

У нас не было новичков вот уже три года. Мое существование здесь напоминает ад на земле, но это предсказуемый ад. Я не нахожусь в безопасности в стенах этого здания, но, по крайней мере, знаю, чего ожидать. Знаю, кого мне нужно избегать, и знаю, по каким коридорам я не могу пройти. Придя в понедельник утром, в мою и без того сложную, хрупкую экосистему ненависти будет добавлен новый элемент, и я уже знаю, что этот парень — Алекс — будет усложнять мне жизнь.

Вся футбольная команда будет уговаривать его вступить в их ряды. Он высокий, широкоплечий, и по нему понятно, что он не будет терпеть от кого-то дерьма. Джейкоб захочет его в команду, несмотря ни на что. Кем бы он ни был, этот новый парень выглядит так, как будто он может представлять угрозу для Джейкоба, и ему это не понравится. Он захочет контролировать его так, как он контролирует всех остальных. Джейкоб захочет, чтобы этого парня — Алекса — быстро пригласили в команду «Крутые парни Роли Хай», что может означать только одно: еще один человек, презирающий меня. Еще одному безмозглому последователю, пополняющий их ряды, поручат сделать мою жизнь настолько невыносимой, насколько это возможно.

Я делаю пару шагов назад, разворачиваюсь, и затем все-таки направляюсь к выходу. Холодный, жидкий страх распространяется по моим венам – это не к добру. Я могу чувствовать это нутром. Хотя на самом деле не должна быть удивлена. Потому что, когда уже не думала, что мои дела могут стать хуже... это обязательно происходит.

Так всегда происходит. Именно так обстоят дела в старшей школе Роли.

Глава 2.

Для самой ненавидимой девочки в школе моя домашняя жизнь была удивительно нормальна. Родители все еще вместе, и у меня есть младший брат, который вмешивается в мои дела двадцать четыре часа семь дней в неделю, как это любят делать младшие братья. Мама работает в местной бухгалтерской фирме, а папа - инженер-архитектор. У нас есть кое-какие деньги. Не очень много, но вполне достаточно. Мы живем в хорошем районе. Наш дом — красивый старинный колониальный особняк с широким крыльцом и выкрашенными в синий цвет ставнями. Каждое воскресенье мы навещаем бабушку в доме престарелых Ридженси-парк, и она кормит меня запеканкой и рассказывает истории о «Старом Свете», известном ныне как Италия.

В промежутке между восемью часами утра и двумя тридцатью пополудни я могла быть социальным изгоем: презираемой, осмеиваемой и пихаемой всеми подряд. Но дома я просто Сил: горячо любимая дочь, глупая старшая сестра и обожаемая внучка. Еще один год, и я смогу уехать к черту из Роли и начать учиться в колледже, где никто не знает моего имени. Мне даже все равно, в какой колледж поступлю, лишь бы я не знала там ни одной гребаной души.

Ранее субботнее утро приносит письмо о приеме в колледж, которое заставляет мою маму танцевать на кухне, петь мне дифирамбы еще до того, как мы позавтракали. Я возвращаюсь с утренней пробежки, а она все еще в своей пижаме в тонкую полоску, ее взъерошенные волосы торчат после подушки, и от улыбки на лице мне хочется броситься вверх по лестнице и запереться в своей спальне на весь день. Она не знает. Я ничего не рассказывала маме о том, что происходило со мной в течение последних девяти месяцев, и я не собираюсь рассказывать это сейчас. У нее и так хватает забот с работой и с Максом, и я не хочу добавлять лишних хлопот.

Впрочем, все признаки налицо. По выходным я обычно куда-нибудь ходила. Я часто бывала в гостях у своих друзей. Время от времени какой-нибудь симпатичный мальчик по утрам поджидал меня в пикапе, чтобы отвезти в школу. Теперь я провожу свои выходные за учебой, игрой на гитаре и чтением книг. Теперь сама езжу в школу на потрепанной старой «Нове», которую папа купил мне в начале лета. Теперь уже не улыбаюсь так часто, как раньше.

Какая-то часть меня злится, что она этого не заметила.

— Господи, Сил. Ты не сказала нам, что подаешь заявление в Дартмут (прим.пер. Дартмутский колледж (англ. Dartmouth College) — частный исследовательский университет, один из старейших в США, входящий в элитную Лигу плюща). — Мама держит в руках разорванный конверт и лист бумаги, размахивая им перед моим лицом. — Ты можешь в это поверить? Я не могу. — Она прочищает горло. – «Дорогая Мисс Париси. Рассмотрев ваше заявление, мы рады сообщить, что решили присвоить вам статус «вероятно». Пожалуйста, обратите внимание, что наше окончательное принятие Вашей заявки не будет подтверждено до марта следующего года, но вы можете предположить, что ваш «вероятный» статус обеспечит Вам поступление в Дартмут, если Вы сохраните свой текущий рекорд достижений и личной сознательности!»

Поначалу она говорит нормально, но потом постепенно переходит на английский акцент. К концу выступления она говорит, как Кейт Миддлтон, и кричит от волнения.

— Сильвер! — Она хватает меня за плечи и трясет. — Я не могу поверить, что ты получила предварительное письмо из гребаного Дартмута.

— Мама! Никаких ругательств! — Высокий, пронзительный голос Макса доносится из гостиной.

— Прости, милый, это плохое слово, — кричит она. — Я слишком увлеклась. Ты знаешь, что твоя сестра — гений?

— Я начал это подозревать, когда она вошла в ту стеклянную дверь в «Olive Garden» (прим.ред. американская сеть так называемых «демократических ресторанов»), — ровным голосом отвечает он.

Маленький ублюдок. Мне придется потом защекотать его до полусмерти. Для одиннадцатилетнего мальчика он действительно обладает удивительно точным пониманием сарказма.

Я беру листок из рук мамы и просматриваю слова, напечатанные черным по белому, ясно, как божий день. Жду волны триумфа, которые должны захлестнуть меня (в конце концов, это действительно большое дело), но они не приходят. Почему-то я чувствую себя еще более опустошенной, чем до того, как вошла в парадную дверь.

— Разве ты не рада, дорогая? – Спрашивает мама, заправляя выбившуюся прядь волос обратно за ухо. — Я ожидала большего... не знаю, истеричных прыжков?

Она разворачивается, направляясь к кухонной стойке, где готовила тесто для блинов.

— Ты не должна была открывать его, — тихо говорю я.

— Хм?

— Это было адресовано мне, верно? Письмо. Ты не должна была открывать его.

Мама вскидывает голову, и я на мгновение вижу промелькнувшее чувство вины. Ее глаза того же цвета, что и мои, голубые, как васильки и весеннее небо. Возбуждение в них исчезает, и кажется, что все ее лицо затуманилось.

— Господи, ты права. Я просто потеряла голову, когда увидела штамп с адресом. Вскрывала почту для тебя всю твою жизнь. Иногда я забываю, что ты уже почти взрослая. Прости меня, Сил. Я больше не буду этого делать.

Черт. Теперь я чувствую себя дерьмово. Не хотела, чтобы она чувствовала себя плохо. Это не особо важно, и обычно я бы даже ничего не сказала, но скрученный узел беспокойства, с которым проснулась этим утром, только усилился, пока была на пробежке, и чувствую, что прямо сейчас приближаюсь к настоящему нервному срыву. Естественно, я ничего этого маме не говорю. Натянуто улыбаюсь ей, кладу письмо из Дартмута на кухонный стол и направляюсь к лестнице.

— Куда ты собралась, милая?

— Мне нужно принять душ. Я вся в поту.

— Ладно, тогда поторопись, хорошо? Дэн попросил меня закончить работу по срочному делу. В понедельник им первым делом понадобятся документы на третий квартал, так что мне придется на пару часов съездить в офис. Я подумала, что мы могли бы поесть вместе, прежде чем уйду.

— Окей.

Я чувствую оцепенение, когда поднимаюсь на второй этаж. К счастью, в моей комнате есть ванная комната, и могу принять душ без Макса, стучащего в дверь и беспокоящего меня. Одевшись, я возвращаюсь на кухню, где стол ломится под тяжестью всей еды, которую мама приготовила для нас.

— Милый наряд, — говорит она, увидев меня. — Комбинезоны были безумно популярны, когда я была в твоем возрасте. Дреды уже вернулись? Мне всегда хотелось иметь дреды. Не думаю, что мне бы удалось их снять. Раньше я пела в трибьют-группе (прим. пер. группа, которая организуется как дань уважения какому-либо коллективу, то есть кавер-группа, но ориентированная только на одного исполнителя) Боба Марли. Ты это знала? — Она пропевает первую строчку «Солдат Буффало» (прим.ред. «Buffalo Soldier» песня Боба Марли и The Wailers) , и я невольно улыбаюсь. Я благодарю свою счастливую звезду за то, что она каждый день является моим родителем. Мама может быть упрямой, властной, маниакальной повелительницей, но обычно она довольно спокойная. Не слишком сурова. Она не следит за мной как ястреб, двадцать четыре часа в сутки, отдавая приказы и указывая, что я могу делать, а что нет. Мама также не пытается постоянно быть моей лучшей подругой. Она — это просто она. Просто мама, уверенная в своей роли, обычно справедливая и разумная. Но да. Также необычная.

— Возможно, ты уже упоминала об этом пару раз.

Я вытаскиваю блинчик из стопки, вгрызаюсь в него, и мама хлопает меня по руке.

— Неандерталец. Садись и ешь ножом и вилкой, как цивилизованный человек. Ты пойдешь к Кейси, чтобы отпраздновать это?

Я сажусь. Ииспользую нож и вилку, как мне было велено.

— Нет. У меня куча домашних заданий.

— Сделай это завтра, милая. Ведь не каждый день попадаешь в Дартмут.

— Вообще-то я туда ещё не попала. Всего лишь «вероятно». И ты прочла это письмо. Если мои оценки упадут, они откажутся от предложения. Я не могу расслабляться прямо сейчас.

— Сильвер, один день тебя не убьет. Я уверена, что мама Кейси еще не осушила бассейн на зиму. Ты должна надеть купальник и немного позагорать сегодня днем. В последнее время ты слишком много времени проводишь дома. Выглядишь немного по-вампирски. Ты начнешь светиться в темноте, если не будешь осторожна.

— Ух ты. Спасибо, мам. — Макс не единственный ребенок Париси с докторской степенью по сарказму.

— Я просто говорю, что немного отдыха никогда никому не повредит. Это полезно для души.

— Ну, тогда я в порядке. У вампиров нет души.

Мама показывает на меня вилкой, разговаривая с полным ртом еды.

— Это еще не доказано. Бесчисленные книги и фильмы заставляют нас поверить в обратное. А теперь, не могла бы ты немного расслабиться? Я пытаюсь жить опосредованно через тебя, а ты делаешь это очень скучным. — Она подмигивает, и я подумываю швырнуть в нее блином.

— А ты не опоздаешь? — Спрашиваю я, сверяясь с часами с Микки Маусом. — Уже почти без четверти девять. Ты даже не одета.

Ее глаза широко раскрываются. Вскочив на ноги, она хватает свою тарелку.

— Вот дерьмо! Опаздываю. Я так опаздываю!

— Господи! Не ругайся, мама! — Кричит Макс.

— Прости, милый! — Она вылетает из кухни, волосы развеваются за спиной, как медово-золотой флаг, и я вздыхаю с облегчением.

Рада, что наш разговор закончился. Почему-то мама даже не заметила, что мы с Кейси больше не друзья... и я не имею ни малейшего понятия, как объяснить ей это.

Глава 3.

Раньше я любила утро понедельника. Любить его нормально, когда ты находишься на вершине социально-экономической пищевой цепочки. Посещение средней школы никогда не казалось мне рутиной, потому что там меня боготворили. Давным-давно другие студенты спотыкались сами о себя, чтобы сделать мою жизнь как можно более блаженной и легкой.

— СИЛЬВЕР ДЖОРДЖИНА ПАРИСИ, ПОДНИМАЙ СВОЮ ЗАДНИЦУ, ПОКА Я САМ НЕ ПРИШЕЛ ТУДА И НЕ ВЫТАЩИЛ ТЕБЯ ОТТУДА!

Однако теперь, в понедельник утром, я натягиваю одеяло на голову, как и любой другой обычный студент средней школы Роли, и закрываюсь от мира, с горечью проклиная, что выходные не длятся дольше.

— Я НИКУДА НЕ ПОЕДУ, ПАПА! — Кричу я. — ШКОЛА ДЛЯ НЕУДАЧНИКОВ!

В комнате подо мной, папином кабинете, раздается оглушительный грохот и звук захлопнувшейся двери. Затем раздается барабанный стук торопливых ног, несущихся вверх по лестнице. Дверь моей спальни открывается, и я чувствую, как отец стоит там, уставившись на мой бесформенный комковатый пуховый кокон.

— Разве ты не хочешь быть замечательной сегодня, Сильвер? — спрашивает он.

— Я замечательна каждый день. Все остальные просто слишком глупы, чтобы заметить это.

— Я знаю, малышка. Но власти оштрафуют меня и заберут Макса, если я не навяжу тебе бессмысленное среднее образование. Так что не могла бы ты оказать мне солидную услугу и пожертвовать собой ради команды? Мы с твоей мамой действительно не можем позволить себе потерять Макса.

Я откидываю одеяло и свирепо смотрю на него.

— Вау. Я чувствую, что меня действительно ценят. — Спасибо, папа.

Он стоит, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди, в клетчатой рубашке на пуговицах и круглых очках в роговой оправе, которые, по его мнению, делают его похожим на хипстера. Темные волосы, тронутые сединой на висках, зачесаны назад, и... боже. Я щурюсь на него, пытаясь решить, не обманывают ли меня мои глаза. Неужели он отращивает бороду?

Папа подмигивает мне.

— Давай же. Мы оба знаем, что ты вылетишь из гнезда и будешь работать на Международной космической станции гораздо раньше, чем кто-либо из нас ожидает. Ты слишком умна, чтобы застрять здесь, в Роли, и работать в обсерватории. С другой стороны, твой брат обладает средним интеллектом. Это наш страховой полис. Если его заберут, кто, черт возьми, будет заботиться о нас, когда мы состаримся?

— Папа. — Я невозмутима, мой голос приглушен до шепота. — Это полная чушь. Скажи мне кое-что.

— Что?

— Пожалуйста, скажи мне, что ты не пытаешься отрастить бороду.

Он выпячивает челюсть, потирая рукой темную щетину, торчащую на его лице.

— Ага. Тебе не нравится? Мы с Саймоном заключили пари. Тот, у кого к концу месяца будет самая внушительная, самая мужественная борода, выигрывает сотню баксов.

— Я дам тебе сто баксов прямо сейчас, если ты зайдешь в ванную и сбреешь её. Я говорю серьезно. Бороды для горячих фитнес-моделей в Instagram, а не для архитекторов среднего возраста.