Пощады нет

— Ничего, мама, мы как-нибудь справимся.

Если они не заберут нас в тюрьму, я найду работу, я возьму все, что подвернется. Дядя ведь нам поможет немного, а?

— Нет, у дяди мы ничего не станем брать. Деньги. Деньги.

Она взглянула на рослого мальчугана обезумевшими глазами, это был взгляд утопающей, всхлипнула еще раз, и лицо ее снова окаменело. Ему стало страшно от пустоты, которая глядела из ее глаз.

Большой город

Утром он отвел малыша в школу. Мать, когда он вошел в кухню, сидела хмуро у газовой плиты. Матрац был уже убран к стене. Лицо у матери было все утро такое осунувшееся и несчастное, движения такие замедленные, что он, проводив братишку в школу, бегом бросился домой, взлетел, весь дрожа, на пятый этаж, — да, но что ему придумать? Ага, он скажет, что забыл носовой платок или нет — лучше — шляпу.

В кухне матери не было, она была в комнате, она лежала на неубранной кроватке малыша. Когда Карл открыл дверь, она судорожно скомкала подушку и прошептала:

— Почему ты вернулся?

— Я забыл шляпу.

Шляпа лежала на стуле. Карл не брал ее.

— Чего ты околачиваешься здесь?

— Встань, мама.

— Ступай. Слышишь?

Тихо, не глядя на нее, он настаивал:

— Я никуда не пойду, пока ты не встанешь.

Она вспыхнула, сделала сердитое лицо.

— Да, я не уйду из дому, пока ты не встанешь. Она спустила ноги на пол, обняла его за плечи, по пути захватила со стула шляпу и, обвив его одной рукой, повела через кухню к выходной двери. Открыв дверь, она вытолкнула мальчика на площадку, крепко нахлобучила ему на голову шляпу, протянула ему руку. Он умоляюще смотрел на нее. Она постаралась улыбнуться. Тогда он сделал над собой усилие и побежал вниз.

Стоял такой же зной, как и на прошлой неделе, когда они выехали из деревни. Косовица прошла еще при нем, сейчас, наверное, уже молотят. Как хорошо было там в их большой, славной усадьбе, теперь уж у них ничего нет. Он стоял у ворот; что мне делать, мама совсем растерялась, совсем потеряла голову, к кому мне обратиться? Он двинулся, зашагал наугад, без цели. Он заглядывал в лица прохожим: на что живет этот и вот тот, откуда берут на жизнь все эти люди? Как зарабатывал отец? Будь я сейчас в деревне, я мог бы наняться в работники, теперь работы в деревне много, и зачем только мама переехала сюда!

Вскоре он миновал тесные кварталы бедноты, вышел в другую часть города: здесь двигалась иная порода людей, часто попадались улицы, обсаженные деревьями, целые аллеи настоящих деревьев, украшенные каменными статуями площади, где играло множество детей. Он огляделся, посмотрел туда, сюда, без конца твердя себе: я должен за что-то взяться, что-то найти, — делают же это другие. До чего все удобно здесь! Все есть, чего только хочешь. В булочных выставлен готовый хлеб, темный, белый, пирожные, весь тяжкий путь хлеба уже позади, вся работа — вспашка, сев, прополка, косовица, уборка, молотьба, и помол, и торги-переторжки с артелью, и мешки с мукой, и перетаскиванье. Здесь им остается только испечь, сдобрить всякими вкусными вещами, посыпать мукой или сахарной пудрой и выставить в окно. Некоторые кондитерские выставили прямо на улицу мраморные столики, за столиками сидели нарядные люди, девушки в белых передничках ставили перед ними пирожные и готовые сливки, — сколько труда и пота стоило приготовить эти нежные сливки: надо было ухаживать за коровами, варить корма, доить, таскать бесконечно ведра с водой, чистить коровник, а подконец еще заводить канитель с торговцами молоком. Этим людям все это невдомек, тут все подается готовенькое, они сидят в прохладных кондитерских, облизывают блестящие ложечки, потом вынимают портмоне и расплачиваются.

Долго стоял паренек перед кондитерской. Там, дома, у пекаря тоже была маленькая торговля, но это скорей выглядело, как мастерская кустаря. Недалеко от кондитерской раскинулась маленькая зеленая площадка, усаженная тенистыми деревьями. Паренек сел на скамью, не спуская с кондитерской глаз. Там, в деревне, люди мучаются, вечно какая-нибудь беда: то засуха, то град, то сорняки, а этих всех такие вещи не касаются, они, наверное, и не знают, какие бывают работы в деревне. Кому здесь нужны его мускулы? Надо браться за что-нибудь. Но как? Продавец мороженого катил мимо скамей двухколесную тележку, выкликая «мороженое», «мороженое»! Кое-кто из сидящих на скамье покупал себе маленькую вафлю. Карлу вовсе не хотелось мороженого, он только смотрел и не мог надивиться, как людям здесь подается все готовенькое. Над головой его шумела куполообразная крона мощного бука, листья его были припудрены уличной пылью. По шоссе, от станции к полям, тянулась аллея таких же деревьев. Мы бьемся, как рыба об лед, а эти люди и горя не знают, там, дома, мама лежит на кровати, а я должен зарабатывать деньги.

Тревога погнала его дальше. Откуда только все они берут деньги? Вдруг улица раскрылась, как река, прорезавшая горную долину. Она стала широкой-широкой, вдвое шире обычной, слева и справа тянулись ряды огромных магазинов, между ними — рестораны, украшенные морскими флажками, в отдалении высился белый памятник множеством всяких фигур, за памятником, в глубине площади, стояло широкое — все в колоннах — здание театра. Но больше всего Карла поразили на углу два огромных универсальных магазина. Это были первые универсальные магазины в городе, открытие их всколыхнуло весь городской коммерческий мир.

Подобно гигантским часовым в сверкающей форме, вытянулись они по углам улицы. Какие широченные окна, как разукрашено все флажками, гирляндами, позолотою, словно на ярмарке. Из некоторых окон гремит музыка. Карл собирался было еще поразмыслить, откуда у городских людей берутся деньги, но его уже затянуло в головокружительное неправдоподобие этих магазинов, и он, дивясь и глазея, переходил из этажа в этаж. Мощный поток понес его. Кричали громкоговорители, играла музыка, у прилавков покупали. С потолков до полу, вдоль и поперек, переливаясь через край, были вывешены и разложены тысячи вещей.

Когда деревенский паренек с покрасневшим и потным лбом, держа в руках свою соломенную шляпу с траурным крепом, вышел из второго магазина, было уже за полдень. Он попал в боковую, узкую улочку, сплошь загроможденную фургонами и грузовиками. С трудом лавируя, пробирался он между ними. По главной улице бежал новенький трамвай, он был электрический, вагоны двигались по рельсам, сверху тянулись длинные провода, было совершенно непонятно, как все это может двигаться без лошади: кучер стоял у чего-то вроде рычага, как будто в воздухе, и вертел его, это было как в сказке но трамвай все-таки шел. Здесь же, на боковой улочке, еще бегали старые добрые лошадки, черные и золотистые, с тихими глазами. Идя мимо, он погладил морду коняке — и ты, мол, здесь!

И юноша, работавший изо дня в день по десяти часов всеми своими мускулами, прислонился к стене около выкрикивавшего что-то газетчика, чувствуя усталость, сонливость, неодолимую потребность закрыть глаза, заткнуть уши и опуститься тут же, на тротуар. Но он потащился дальше, потому что пронзительный голос газетчика терзал его; через два-три квартала шум широкого проспекта и универсальных магазинов стал доноситься, как отдаленная канонада. И хотя на этих улицах противно пахло, все же здесь было тенисто и приятно. Он совсем ошалел, в голове стояла какая-то неразбериха, как на той улице, где никак не могли разъехаться два десятка фургонов. Он почистил свою соломенную шляпу, надел ее, взгляд его упал на траурный креп: это было напоминание, — где-то, невероятно далеко, лежала комнате мама, малыша он отвел сегодня в школу, он вышел, чтобы заработать деньги, деньги.

У этого парнишки, который плелся по обочине мостовой, глядя в землю, плечи были точно так же опущены, как у многих стоявших и ходивших здесь людей, взгляд такой же померкший, как и у них, ищущих. На углу был железный фонтанчик для питья, он напился, зачерпнув горстью тепловатой водички: про запас. Через некоторое время он почувствовал голод, хлеб в кармане зачерствел, он ел его на ходу, никто не обращал на него внимания, — здесь вообще люди не видели друг друга — плечи его снова поднялись, ноги снова побрели туда, откуда глухо доносился шум, напоминавший сражение.

Еще раз принял он сверкающий великолепный парад магазинов; теперь в ранний послеобеденный час движение несколько приутихло, он долго шел, пока добрался до уныло чернеющих голых стен, до убогой улицы, на которой жил.

Теперь, значит, он — один из жителей этого города с электричеством, универсальными магазинами. С каким-то теплым чувством, точно знакомых, оглядывал он маленькие бакалейные и угольные лавчонки. И они тоже были бедные, как будто свои, из одной семьи. Он толкнул дверь, ведущую на темную и душную лестницу, где была их квартира. Его первое путешествие в город было закончено.

Наверху его немного задержали своей болтовней улыбающиеся соседки, которые передали ему ключ от квартиры. Матери не было, Эрих был заперт дома.

Начинало смеркаться, когда она, в своем черном платье, — лицо, как всегда, скрыто было под крепом, — переступила порог и притворила за собой дверь. Он хотел рассказать ей обо всем, как рассказал уже малышу (тот слушал с раскрытым ртом и умолял завтра же взять его с собой). Но мать, в страшном молчании, с свинцово-серым лицом, едва сняв шляпу и креп, стала убирать комнату, Карл бросился к ней, желая помочь, но она ледяным голосом велела ему отправиться к малышу на кухню. Через некоторое время она вошла туда и стала у плиты, повернувшись к детям спиной. И вдруг оба мальчика одновременно почувствовали страх: она отдаст их куда-нибудь, как отдала Марию, и сначала Эрих, склонившись над своею тетрадью, стал судорожно всхлипывать, а затем и у Карла задрожали щеки. Женщина закрыла газ, отложила ложку и повернулась к детям. Отодвинув тетрадь, она своим платком вытерла малышу слезы и, так как он не успокаивался, посадила его к себе на колени и начала расспрашивать о школе. Мальчик затих. А когда совсем стемнело, случилось такое, чего никогда раньше не бывало. Мать заботливо оправила подушки и не ушла, а присела к малышу на кровать и стала рассказывать о Марии. Мария скоро придет к ним в гости, у нее очень много новых игрушек, и через две недели Мария с дядей и тетей поедут к морю, Марии купят тогда хорошенький купальный костюм. И маме и братишкам Мария тоже что-нибудь привезет. Малыш рассказал ей все, что он слышал от Карла, зевнул, мать посидела с ним, как сидела, бывало, с дочуркой. Затем она тихо выскользнула на кухню.

Карл успел все убрать и даже расстелил ее матрац, он так много хотел ей рассказать, но из всего этого получилось лишь:

— Завтра я опять пойду в город.

Мать не откликнулась. Она молча сидела у стола, подперев рукой голову.

То, что Карл увидел на следующее утро, — всю ночь ему снились чудесные сны, — превзошло вчерашнее. Сегодня он только в первую минуту, когда спускался с лестницы, почувствовал тревогу: надо добывать деньги, надо торопиться, надо искать работу. Отведя брата в школу, он снова отправился странствовать: сначала туда, где большие магазины, а потом просто, куда глаза глядят. Что-нибудь да найдется. Страх и любопытство перемежались в нем.

Город приводил его в восторг. Боже, какое счастье, что мы переехали сюда! Если бы я мог здесь найти работу, пусть хоть разносчиком угля! Его занесло еще глубже в центр города, громкий гомон привлек его к широкому низкому зданию на каменной лестнице которого кучки людей орали, жестикулировали, болтали, что-то записывали. На вывеске значилось слово: «Биржа». Неподалеку работали группы уличных метельщиков. Метельщики, если итти по их следам, приводили в лабиринт темных галлерей, у стен которых валялись кучи газетной бумаги, сгнившие остатки фруктов и овощей; торговцы грузили здесь на фургоны пустые корзины и ящики. Через широко раскрытые ворота Карл смотрел на таинственные огромные сводчатые галлереи, пахнущие всякой всячиной. Должно быть, это крытый рынок.

Карл двинулся дальше, шел больше часа, теперь перед ним были широкие тихие улицы с красивыми, наглухо запертыми домами, где как будто все еще спало: навстречу попадались только посыльные и прислуга, за решетками раскинулись аккуратненькие палисадники с посыпанными гравием дорожками.

И вот перед ним открылись ряды дворцов, музеев, памятников. Даже на картине Карл не мог бы вообразить себе такого великолепия. В этих неприступных дворцах, перед которыми взад и вперед шагали часовые, жили король, королева, принцы. А вот здесь к дворцу примыкали серые здания попроще, в которых — это видно по высеченной на камне надписи — министры и генералы трудятся на пользу государства. Генералы, государственные мужи, — это те самые, которых назначает сам король, которые королю служат, отдают за него свою жизнь, одерживают для него победы и за всем присматривают, а когда они умирают, им ставят каменные или бронзовые памятники, а в школе про них учат. Невероятно широкая аллея чудесных вязов тянулась вдоль всех этих кварталов, которые правительство избрало для себя. Чтобы попасть на эту аллею, надо было, пройдя по одной из главных улиц, сперва пересечь широкий мраморный мост, затем площадь, а за ней была еще триумфальная арка, на которой высечены были слова о победах последней войны и стояли фигуры, изображающие эти победы. Перед триумфальной аркой, выдвинутый почти на середину площади, покоился огромный каменный лев, одиноко и грозно поглядывал он со своего цоколя на город.

Долго стоял Карл перед «Галлереей побед». Мимо него проходили группами школьники во главе с учителями. Наконец, он решился и вошел. Широкий сводчатый вестибюль, уставленный справа и слева пушками, знаменами, обведенная мраморной баллюстрадой высокая лестница, покрытая пурпурной дорожкой. Лестница вела в сверкающую картинную галлерею. Стояла глубокая тишина. Старый инвалид в военной форме, опираясь на костыль, водил посетителей по галлерее, давая пояснения. Взрослые и дети почтительно теснились перед огромными полотками с изображениями битв и триумфов.

Карл стоит перед большой батальной картиной, ошеломленный яркими красками и тем, что на картине происходит. Он видит короля с длинной бородой на благородном белом коне, король окружен генералами и князьями, с ног до головы покрытыми пылью. Они стоят на холме, а за ними развевается королевское знамя. На холм поднимается одинокий человек с непокрытой головой, его грустное лицо знакомо всем, он тоже король, на ногах у него маленькие блестящие сапожки с серебряными шпорами. Это — побежденный. Сбоку виднеется все то, что у него осталось, опрокинутые пушки, еще дальше — горящие дома. Все это принадлежало ему, вместе с побежденным войском, которого здесь не видно, все это он поставил на карту. Он идет, чтобы передать свой меч победителю на белом коне.

Огромная картина растянулась во всю ширину стены, люди безмолвно стоят перед ней, они затаили дыхание, картина наступает на них. Вместе с одиноким побежденным королем они как бы поднимаются медленно и смиренно на холм.

Отвернувшись от картины, Карл видит в середине залы узкий мраморный цоколь и на нем высеченную из камня фигуру с гордым маршальским жезлом в руке. Это все тот же великий король, победитель, он повсюду, все есть в его царстве, оно распростерлось от моря до моря, он все покорил себе.

Робко обходит Карл вокруг цоколя. На секунду заглядывает он в соседний зал, где в стеклянном шкафу стоит чучело любимого белого коня короля. На этот раз Карл смотрит на лошадь уже не взглядом крестьянина. Она представляется мальчику существом высшей породы, как генералы и князья, и ни с какой обыкновенной лошадью в сравнение не идет.

Потрясенный, благоговейно покидает наш странник кварталы дворцов, окруженные густыми прекрасными парками, они — точно остров и крепость в самом центре города. Мирская суета универсальных магазинов не трогает сегодня Карла. Вернувшись домой почти подвечер, он застает мать дома. Она и не уходила сегодня, она помогала малышу готовить уроки. Она ставит перед Карлом тарелку с супом и смотрит на него с какой-то странной улыбкой, от которой ему становится не по себе.

— Где же ты был, мальчик?

Слова застревали у него в горле, но он подумал: это пройдет — и стал рассказывать о дворцах, какие были в городе. Эрих мгновенно навострил уши, мать улыбалась, не прерывая его. Но как-то не клеилось сегодня у Карла. Будь он один с Эрихом, он бы прекрасно все рассказал. Мать сама стала его расспрашивать о дворцах, она ведь еще не имела времени сходить посмотреть. И он заговорил о Триумфальной арке и о колеснице на ней, и о Галлерее побед, и о большой лестнице. Но опять все как-то нескладно выходило. Качая головой и теперь уже открыто смеясь над ним, она спросила его о картинах:

— За вход платить не надо было?

Он сказал, что нет. Она рассмеялась.

— Я думаю! Они тебя даром пускают, чтобы ты смотрел на них и восхищался. Но если мы долго будем жить здесь, мы за это и налоги должны будем платить.

Он отложил ложку.

— Ешь, ешь, Карл. От меня ты получаешь тарелку супа, от них же ты ничего не получишь, кроме прекрасных слов или картин. Мне это знакомо. Ну, скажем, кусок хлеба тебе дали сегодня?

— Но ведь это дворцы.

— Попробуй-ка получить у них кусок хлеба, они тебе накостыляют шею.

— Туда нищие не ходят, мама.

— Я думаю. Их и не впустят. Ну, успел ты что-нибудь сегодня?

У Карла выступили слезы на глазах.

— Я не знаю, как подступиться, мама.

— И я тоже не знаю, мальчик. Мы здесь совершенно лишние. Мы им не нужны. Они хозяйничают, а до бедняков никому дела нет.

Он крепко взял ее за руку.

— Я обязательно скоро начну зарабатывать, мама.

— На картины глядя?

Он расхрабрился.

— Пойди и ты со мной, мама.

Зловещая ночь

Ему, наконец, удалось уговорить мать совершить с ним прогулку по городу.

Она была уже одета и, молча убрав со стола, собиралась достать из шкафа шляпу и креп. Приведя себя в порядок и готовясь отвести маленького Эриха в школу, он повернулся к ней, держа малыша за руку, и спросил, не пойдет ли она сегодня с ним.

— Мы сначала проводим Эриха в школу, а потом пойдем с тобой в город.

— Зачем? — спросила она, опуская креп на свое суровое лицо. Со смерти мужа она ни разу не посмотрелась в зеркало. Лицо ее стало старым и безжизненным, она заживо погребла себя под этой черной тканью.

Карл, с тех пор как она излила перед ним душу, осмелел.

— Ты проводишь нас, мама, а потом мы пойдем с тобой в город, и я покажу тебе кое-что.

Мать засовывала в сумку кучу бумаг.

— Ступайте.

Карл выпустил руку Эриха и подошел к ней.

— Пойдем, мама, один денек можно отдохнуть.

Ее руки вдруг остановились, выпустили сумку, счета упали на стол. Она сказала беззвучно — лица ее не было видно:

— Один день? Все дни. Я и сегодня пробегаю напрасно.

Она тяжело опустилась на стул. Карл теребил ее:

— Идем же, мама. Эриху пора.

— Ступайте!

— Идем с нами.

Он гладил ей руку, решительно вложил в сумку все бумаги и — что это за сила в нем сегодня! — обнял ее за плечи — когда ее так обнимали? это было очень давно, она с изумлением ощутила это, — и попытался поднять ее. Не смог. Позвал Эриха.

— Эрих, помоги поднять маму, она пойдет с нами.

И так, подталкиваемая с обеих сторон, под напором решительной руки, которая, сминая жесткий креп, лежала на ее плечах, и подгоняемая детскими кулачками, барабанившими по ее бедру, она вынуждена была, шатаясь, выпрямиться и, наконец, встать.

— Ах, господи, — сказала она и отстранила ребенка, который продолжал подталкивать ее, — вы можете замучить человека.

Карл зажал подмышкой ее сумку, взял ее под руку, малыш, довольный, повис на другой руке, и так — на буксире — они потащили тяжелый корабль через узкую дверь. Она хотела вернуться, чтобы налить в кастрюлю с картофелем воду, но у нее не хватило воли, она уже стояла на площадке. Карл запер дверь. Она подумала, — но это были лишь обрывки каких-то мыслей: — вот я стою, а почему бы и нет, хорошо, когда так тянут, подталкивают.

Они шли яркими по-утреннему улицами. Город был удивительным часовым механизмом: точно по установленному сигналу, в установленное время заводили одну его часть за другой, и, она, зашипев, пускалась в бег. Начинали метельщики улиц, за ними выходили на свой участок трамвайные рабочие, потом проезжали фургоны с овощами, нищие, спавшие в подворотнях, поворачивались и видели: опять день, сейчас их прогонят.

В этот час мчались, звеня, трамваи, переполненные людьми, торопившимися на работу. А они трое никуда не торопились. Они только гуляли. Когда отвели Эриха, мать взяла у Карла свою сумку. Сегодня не будет просьб и жалоб, сегодня она ни к кому не пойдет, сегодня она гуляет, да, гуляет.

И словно требовалось доказательство, у трамвайной остановки на нее взглянул какой-то господин, она отпрянула, — это был служащий одной строительной фирмы, которой она была что-то должна. Господин узнал ее, поклонился:

— Вы, вероятно, собирались зайти к нам, но мне кажется, что мы вас ошибочно вызвали: сегодня вы не беспокойтесь, наш шеф уезжает.

Карл, пораженный, наблюдал за ней: у нее перехватило дыхание, красные пятна поползли вверх по шее, на щеках вспыхнул лихорадочный румянец, она что-то забормотала, извинялась в чем-то.

Но ведь извиняться не в чем было; Карл быстро взял ее под руку и повел дальше. До чего она дошла, как она унижалась перед этими людьми, разве так уж плохо обстояло дело? Нет, вовсе не так ужасно, этот господин разговаривал с нею очень вежливо, а она держала себя, как преступница, как обвиняемая.

Мальчик был подавлен, он быстро уводил мать от места встречи, — пусть лучше она посмотрит веселые, звонкие улицы.

Знаем мы эти улицы и эти магазины! Ей не раз случалось проходить здесь. Господи боже ты мой, зачем все это ей, что он хочет ей показать? Тому негодяю, подлецу, наверно, поглумиться над ней захотелось. Она не чувствовала под собою ног, будто сквозь туман смотрела на все — на суетливых веселых людей, на сверкающие витрины. Чего тут только нет! Земное царство и все его блага. Сюда она когда-то приезжала с тем, кто вырван из ее жизни велением неумолимой судьбы, он тоже шел с ней по этим улицам. Сын, который ведет ее под руку, смотрит перед собой такими же светлыми, веселыми глазами, таким же сияющим, открытым взглядом. Она прислушивалась к голосу сына, она заставляла себя слушать его так, как ей хотелось, и голос этот звучал, как голос другого.

Она судорожно прижалась к его плечу, он принял это за выражение неясности, погладил ей руку и тихо сказал:

— Мама.

Ах, да, — мама. От мамы скоро ничего не останется, мне нечего больше делать на вашем свете, вам без меня лучше будет. Я не пойду больше просить милостыню.

И пока он вел ее по радостно оживленным улицам — он так хотел развлечь ее — ей стало еще яснее, чем раньше: я больше не могу! Я не могу выдержать удара, который свалился на меня. Это безумие, что я еще двигаюсь здесь. Я не хочу больше все это выносить.

Я — не желаю — больше — всего этого.

Это сильнее меня. Я терпела долгие месяцы, я терпела долгие годы с мужем, на мне нет здорового места, ах, я имею право уйти.

И ей сразу стало легче дышать, решение успокоило ее, она отбросила с лица креп, опять ощутила свои шаги. Рядом, в своей соломенной шляпе, шел, болтая, Карл, она посмотрела на него испытующими, холодными, чужими глазами, как она смотрела иногда на мужа, этого проходимца, когда он возвращался домой после очередного своего похождения. Этот Карл, — в нем, конечно, текла кровь того, — младенец, фантазер, кого-то он в свое время сделает несчастным, какую женщину, каких детей?