«И вечные французы…»: Одиннадцать статей из истории французской и русской литературы

1. Первое из них связано с именованием заглавных «героинь». Когда Бальзак называет их courtisanes, проблемы не возникает. Но многократно он именует их просто filles – «девки». Переводчица от этого слова не отказывается полностью, однако в заглавии первой части романа («Comment aiment les filles») проявляет стыдливость и целомудренно пишет (возможно, не по своей воле, а по требованиям начальников советского издательства): «Как любят эти девушки», хотя гораздо точнее было бы сказать: «Как любят девки».

2. Гораздо более сложная проблема связана с главной героиней – Эстер. Бальзак дает ей прозвище la Torpille, которое в русском переводе так и передано транскрипцией – Торпиль. Между тем имя это значимое; la torpille – это электрический скат, рыба, которая использует заряд, чтобы оглушить добычу или врага. Впрочем, в бальзаковское время у этого слова имелось и второе значение – «подводная контактная мина»; дело в том, что французские названия и ската, и мины происходят от одного и того же латинского слова torpedo (и от него же произошло современное название самодвижущегося боевого снаряда, который был изобретен уже после смерти Бальзака, во второй половине XIX века). Называть женщину «электрическим скатом» нелепо хотя бы потому, что это два слова вместо короткого одного, да вдобавок мужского рода. Но Торпиль ничего не говорит ни русскому глазу, ни русскому слуху. Это, кстати, ощутила другая переводчица Бальзака, Н. И. Немчинова. Поскольку Эстер Гобсек приходилась знаменитому ростовщику дальней родственницей, она упоминается в финале повести «Гобсек»:

У Прекрасной Голландки [внучатая племянница Гобсека] осталась дочь. Я как-то раз встретил ее вечером на улице Вивьен. Хорошенькая, как купидон. У нее прозвище – Огонек [Бальзак 1951–1955: 3, 311].

В оригинале, естественно, стоит все та же la Torpille, но написать «у нее прозвище – Торпиль» у Немчиновой, очевидно, рука не поднялась. Сопоставить же переводы, напечатанные в разных томах, редакторам в голову не пришло. Так на полвека и остались у бедняжки Эстер внутри русской «Человеческой комедии» два прозвища вместо одного, и в многочисленных перепечатках «Гобсека» она предстает Огоньком, а в не менее (если не более) многочисленных переизданиях «Блеска и нищеты куртизанок» фигурирует как Торпиль. Мое предложение звучит довольно дерзко, но мне представляется, что по-русски Эстер следовало бы именовать Торпедой; в этом случае всякий русский читатель ощутил бы и смысл этого прозвища, и его грубость.

3. Если в предыдущих случаях мотивы, заставившие переводчицу выбрать тот, а не иной вариант перевода, более или менее очевидны, то нижеследующий случай выглядит почти необъяснимым. Среди преступников, заключенных в тюрьме Консьержери, был некто Ригансон. В русском переводе мы читаем про него следующее:

Другой каторжник по имени Ригансон составлял со своей сожительницей по кличке Паук одно из опаснейших семейств Высокой хевры. Ригансон, с самого юного возраста находившийся в щекотливых отношениях с правосудием, был известен под кличкой Паучиха. Паучиха был самцом Паука, ибо нет ничего святого для Высокой хевры. Эти дикари не признают ни закона, ни религии, ни даже естественной истории, над священными установлениями которой, как это видно, они издеваются [Бальзак 1951–1955: 9, 415].

Конечно, каторжникам закон не писан, и теоретически можно представить, что у них муж именуется Паучихой, а жена – Пауком, но все-таки от фразы «Паучиха был самцом Паука» голова идет кругом. Между тем в оригинале гендерные взаимоотношения имеют вид гораздо более традиционный:

L’autre forçat, nommé Riganson, formait avec sa concubine, appelée La Biffe, un des plus redoutables ménages de la haute pègre. Riganson, en délicatesse avec la justice dès l’âge le plus tendre, avait pour surnom Le Biffon. Le Biffon était le mâle de La Biffe, car il n’y a rien de sacré pour la haute pègre. Ces sauvages ne respectent ni la loi, ni la religion, rien, pas même l’histoire naturelle, dont la sainte nomenclature est, comme on le voit, parodiée par eux [Balzac 1976–1981: 6, 828].

Относительно этимологии этих прозвищ остаются сомнения202, но распределение их между мужем и женой никаких сомнений не вызывает: «Le Biffon était le mâle [был самцом] de La Biffe» – а вовсе не наоборот. По-видимому, Яковлева сочла, что упоминаемое Бальзаком «издевательство над естественной историей» заключается в именовании мужа женским прозвищем, а жены – мужским. Но Бальзак, полагаю, мыслил не столь радикально и считал издевательством просто-напросто тот факт, что имя самца произвели от имени самки, а не наоборот. Чуть ниже он это подтверждает: «Quant à Biffon, il tirait, comme on le sait maintenant, son surnom de son attachement à la Biffe» [Balzac 1976–1981: 6, 834]203. Итог: Ригансон с подругой могут оставаться Пауком и Паучихой, но внутри этой пары прозвища следует поменять места и отдать, так сказать, Пауково – Пауку, а Паучихино – Паучихе.

«Отец Горио»

(перевод Е. Ф. Корша)

И наконец, жемчужина нашей коллекции: монолог госпожи Воке в переводе Корша. Вотрен приглашает ее и другую постоялицу пансиона в театр; госпожа Воке горит желанием посмотреть спектакль и удивляется тому, что другая дама этого желания не разделяет:

Как, соседка?! – воскликнула г-жа Воке. – Неужели вы отказываетесь посмотреть переделку из «Отшельника», произведения на манер «Атала» Шатобриана? А прошлым летом как мы любили его читать под липпами и плакали, точно Магдалина Элодийская, – такая это прелесть [Бальзак 1951–1955: 3, 163–164].

Казалось бы, все логично; примечания к русскому изданию извещают вдобавок, что в театре играли пьесу Пиксерекура, переделанную из романа писателя-роялиста д’Арленкура, а «Атала» «реакционного романтика» Шатобриана – это повесть о любви девушки-индианки и индейца. Правда, действие романа д’Арленкура происходит отнюдь не среди американских индейцев, а в Гельвеции XV века, но это, в конце концов, комментаторские тонкости. Хуже другое; оказывается, в оригинале проблема авторства решена совсем иначе:

Comment, ma voisine! s’écria madame Vauquer, vous refusez de voir une pièce prise dans Le Solitaire, un ouvrage fait par Atala de Chateaubriand, et que nous aimions tant à lire, qui est si joli que nous pleurions comme des Madeleines d’Élodie sous les tyeuilles cet été dernier [Balzac 1976–1981: 3, 203].

Иначе говоря, самоуверенная, но не слишком грамотная госпожа Воке все путает и утверждает, что то ли роман, то ли пьесу сочинила Атала Шатобриана – та самая девушка-индианка, упомянутая в советском примечании. Пьер-Жорж Кастекс, комментатор романа «Отец Горио» в серии «Classiques Garnier», пишет в этом месте: «Чтобы подчеркнуть невежество и претенциозность г-жи Воке, Бальзак вкладывает в ее уста такую чудовищную глупость, которую мы считаем излишним комментировать» [Balzac 1960: 204]. Кастекс считал излишним это комментировать, а переводчик Корш посчитал излишним это переводить, хотя постарался воспроизвести намеренно неграмотное написание слова tilleuls (липы)204.

Но это еще не все. Не меньшие открытия ждут нас в связи с «Магдалиной Элодийской». Таковой, увы, не существует; «pleurer comme des Madeleines» – это просто идиома, означающая «горько плакать», «плакать в три ручья». А Элоди – это как раз героиня д’Арленкура, кроткая сирота из швейцарского монастыря.

С учетом всего этого монолог г-жи Воке должен обрести примерно такой вид:

Как, соседка?! – воскликнула г-жа Воке. – Неужели вы отказываетесь посмотреть переделку из «Отшельника», который сочинила Атала Шатобриана? А прошлым летом как мы любили его читать под липами и плакали в три ручья над бедной Элоди, – такая это прелесть.

Перевод Корша впервые опубликован в 1949 году [Паевская, Данченко 1965: 76]. Но еще в 1937 году Корш выступил комментатором перевода Н. И. Соболевского, где и проблема авторства пьесы, и вопрос с Магдалинами решены точно так же:

Вы отказываетесь посмотреть переделку «Отшельника», произведения, написанного в подражание «Атала» Шатобриана? Мы с таким увлечением читали его, оно так красиво, что этим летом мы плакали под липами: как Магдалины Элодийские… [Бальзак 2012: 205].

Ни Корш, ни Соболевский не обратили внимания на перевод И. Б. Мандельштама (первое изд. 1930), который правильно понял фразеологизм с Магдалинами. Впрочем, Элоди Мандельштам просто опустил, а с «Атала» обошелся так же, как и последующие переводчики:

Вы не интересуетесь пьесой, переделанной из «Отшельника», сочинения вроде шатобриановской «Атала», которое мы с таким удовольствием читали, такое прелестное, что мы плакали над ним прошлым летом в три ручья… [Бальзак 1950: 172].

А вот автор перевода, опубликованного в журнале Н. И. Надеждина «Телескоп», понял шутку насчет героини Шатобриана как сочинительницы романа «Отшельник» (или «Пустынник») совершенно правильно:

Как, соседушка, вы отказываетесь видеть пиесу, взятую из Пустынника, сочиненного Аталою, которого мы так любили читать, который так хорош, что мы в это последнее лето плакали под нашими липками, как Элодийские Магдалины… [Бальзак 1835: 74].

Впрочем, как видно из цитаты, с Магдалинами телескопский переводчик (существует предположение, что им был В. Г. Белинский [Наволоцкая 1985: 1, 105]) не справился.

***

В моей статье рассмотрены «канонические» переводы далеко не всех произведений Бальзака, а в этих произведениях проанализированы лишь некоторые, самые «выдающиеся» неточности и неправильности. Они носят разный характер: в некоторых случаях речь идет об очевидных ошибках, в других – об опущении важных историко-культурных реалий, в третьих – о неловких оборотах, затемняющих смысл. Случаев таких на каждое из упомянутых в статье произведений Бальзака приходится немного (впрочем, я не сверяла весь текст перевода с оригиналом целиком от слова до слова; сверка производилась выборочно). Время для абсолютно новых переводов этих произведений Бальзака, пожалуй, еще не пришло, да и желающих что-то не видно. Но вот необходимость при переизданиях вносить в текст перевода точечные изменения, как мне кажется, назрела205. Тогда тот Бальзак, которого мы читаем по-русски, станет чуть больше похож на самого себя в оригинале.

***

Соблазн опускать в переводе непонятные имена собственные очень велик. Я сама в первой публикации перевода статьи Латуша ради облегчения текста опустила некое имя собственное. Та фраза на с. 99, которая сейчас читается как «Поэты того и гляди уподобятся Жану из Фалеза и станут глотать вам на потеху булыжники, змей, монгольские стрелы», в первой публикации имела другой вид: «Поэты того и гляди уподобятся паяцам…». Между тем Жак (а не Жан, как у Латуша) из Фалеза (ок. 1754–1825) был персоной весьма любопытной: он умел глотать не только живых мышей, угрей и раков, но даже саблю и демонстрировал свой талант на театральной сцене. Исключать его из перевода у меня не было никакого права, и я рада исправить свою оплошность. А вот «комического слугу» (с. 92) я на «Никеза и Жокриса», упомянутых в оригинале, менять не стану, поскольку два этих имени собственных уже давно стали во Франции нарицательными именно для обозначения бестолковых слуг из комедии.

ПЕРЕХОДЫ С РУССКОГО НА ФРАНЦУЗСКИЙ В ПЕРЕПИСКЕ РУССКИХ ЛИТЕРАТОРОВ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА

ОБЪЯСНИМО ИЛИ НЕТ?

В письме от 24 января 1822 года Пушкин укорял брата Льва: «Как тебе не стыдно, мой милый, писать полурусское, полуфранцузское письмо, ты не московская кузина» [Пушкин 1937–1959: 13, 35]. Автор одной из наиболее концептуальных статей, посвященной двуязычной переписке пушкинского времени, И. Паперно, объясняет этот феномен и его осуждение следующим образом: «Если для мужского языка французский и русский были двумя кодами бинарной системы, для женского, вероятно, – разными элементами одного языка. Такое дамское смешение языков в пределах одного письма, одного высказывания воспринималось с профессиональной точки зрения как небрежность или неграмотность». Согласно этой логике совмещение языков внутри одного письма – вещь исключительная и несущественная: «Выбор определенного языка в письме, определяя точку зрения текста, предлагал ключ к пониманию характера отношений. Именно потому, что две точки зрения, которые дают два разных языка в системе двуязычной культуры, были не смешаны, а диалогически сопоставлены, интерференция естественных языков в практике их многолетнего сосуществования в одной области была ничтожной» [Паперно 1975: 149, 152–153]. Впрочем, в другом месте той же статьи Паперно признавала, что французские фразы «часто проскакивают в русских текстах автоматически, вследствие привычки говорить и думать на двух языках, и иногда появление их не объяснимо ни нормами культуры, ни языковыми закономерностями – связано с какими-то субъективными ассоциациями» [Там же: 155]. Действительно, «московскими кузинами» случалось бывать многим русским литераторам отнюдь не дамского пола, в том числе и самому Пушкину. Автор диссертации о «русско-французском билингвизме российского дворянства» В. М. Блинохватова также признает наличие в дружеской переписке исследуемого периода французских вкраплений, или интеркаляций, и, рассуждая об их причинах, называет, помимо «тематики речи, эмоционального состояния адресанта, отсутствия необходимых слов в первом языке, обозначения реалий, закрепленных в сознании коммуникантов за другим языком», еще и «иные факторы», а также указывает на присутствие в мужских письмах «труднообъяснимых интеркаляций, иноязычных вставок без веских причин» [Блинохватова 2005: 6, 161]. Тем не менее все пишущие об этих интеркаляциях – французских вкраплениях в русские письма – уделяют преимущественное внимание случаям так или иначе мотивированным и анализируют эти мотивировки206. Немотивированные же интеркаляции остаются за рамками исследований именно по причине своей немотивированности: раз явление нельзя объяснить, то и говорить о нем кажется ненужным. Я же в этой статье, напротив, хочу подробнее остановиться на вкраплениях, для которых подыскать мотивировки не представляется возможным. Но для большей ясности сначала я коротко перечислю те случаи, когда причины перехода на французский внутри русского письма очевидны, а уже от них перейду к случаям не вполне очевидным и совсем неочевидным и необъяснимым.

Подчеркну, что речь пойдет не о тех случаях, когда русский автор пишет письмо целиком по-французски207, но о тех, когда авторы русского письма внезапно переходят на французский, а потом вновь возвращаются к русскому. Примеры я буду черпать из дружеской переписки русских литераторов и (в случае братьев А. Я. и К. Я. Булгаковых) просто образованных людей, поэтому сразу можно отвести такие мотивировки их перехода на французский, как недостаточное владение русским литературным языком208 или потребность продемонстрировать знание французского языка как своего рода символический капитал209.

Первая, самая очевидная причина перехода на французский в русских письмах – это формульность французского языка вообще и эпистолярного в частности210; в шаржированном виде это убеждение в формульности французского языка, подсказывающего множество готовых конструкций и освобождающего от необходимости подбирать слова, выражено в известной реплике, которую одни мемуаристы приписывают Ю. А. Нелединскому-Мелецкому, а другие – Пушкину: не знаю, умна ли эта дама, «ведь я говорил с нею по-французски» [Соллогуб 1988: 548 и 676].

Эта причина уже была неоднократно описана, но ради связности изложения не буду ее опускать. Прямо по-французски русские авторы, естественно, пишут французские устойчивые выражения: à propos [кстати], ce serait le cas de dire [в связи с этим можно сказать], en petit comité [в тесном кругу], en famille [в семейном кругу], et pour cause [и неудивительно], c’est tout dire [и этим все сказано], honni soit qui mal y pense [пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает], un bon mot [остроумное словцо], bon ton [хороший тон], air de famille [семейное сходство], comme de raison [как и следовало ожидать], pas si bête [дураков нет], avoir les rieurs de son côté [поставить противника в смешное положение], au pied de la lettre [дословно], restriction mentale [мысленная оговорка], je le laisse faire [я ему не препятствую], et à la longue [в конечном счете] и т. д. Во всех этих случаях письма, видимо, отражают и устное употребление этих слов; их проговаривали без перевода – и точно так же без перевода вставляли в письма.

Второй очевидный тип французских вкраплений – это цитаты из литературной классики. Приведу некоторые, повторяющиеся особенно часто: «et voilà comme on écrit l’histoire» [«и вот как пишется история»; Вольтер, письмо к маркизе дю Деффан от 24 сентября 1766 года]; «Les sots sont ici-bas pour nos menus plaisirs» [«На радость нам на свет родятся дураки»; Грессе, «Злой»]; «Que diable allait-il faire dans cette galère?» [«Кой черт понес его на эту галеру?»; Мольер, «Проделки Скапена»]; «Cet oracle est plus sûr que celui de Calchas» [«Предсказываю я вернее, чем Калхас»; Расин, «Ифигения»]; «Loin de nous que faisiez-vous alors?» [«Чем занимались вы так далеко от нас?»; Вольтер, «Эдип»]; «Il a ri, il est désarmé» [«Смеется он и тем обезоружен»; Пирон, «Метромания»]; «Le reste ne vaut pas l’honneur d’être nommé» [«А прочих, право же, не стоит называть»; Корнель, «Цинна»]; «Un lièvre en son gîte songeait, Car que faire en un gîte à moins que l’on n’y songe» [«В норе наш заяц размышлял; / А чем еще в норе прикажете заняться»; Лафонтен, «Заяц и Лягушки»]; «homme à bonnes fortunes» [«Счастливчик»; название комедии Казимира Бонжура] и т. д.

Перечисленные цитаты принадлежат к «золотому фонду» французской классики, и опознать их нетрудно. Бывают случаи менее очевидные. Так, К. Н. Батюшков в русском письме извещает сестру и ее мужа о близкой женитьбе общего знакомого: «Д. О. Баранов женится на княжне Несвицкой, il ne faut pas ébruiter cela [не нужно это предавать огласке]. Невеста недурна собой. Я с ней у него обедал в день его рождения» [Батюшков 1989: 2, 160; письмо от 17 марта 1811 года] – и дальше продолжает описывать невесту по-русски. На первый взгляд, совершенно непонятно, зачем писать несколько вполне обыденных слов по-французски. Между тем объяснение есть: французские слова, скорее всего, имеют цитатную природу, это реплика из комедии Данкура «Les Agiateurs» («Спекуляторы», 1710).

Частный случай цитирования: цитаты по-французски берутся не только из литературной классики, но и из недавней политической истории. Например, П. А. Вяземский в письме к А. И. Тургеневу от 20 января 1821 года называет императрицу Елизавету Алексеевну «le seul homme de la famille» [единственным мужчиной в семье; ОА 1899: 2, 143], имея в виду эпизод 1815 года: во время Ста дней Наполеон, возвратившийся с Эльбы, отозвался таким образом о племяннице короля Людовика XVIII герцогине Ангулемской, организовавшей сопротивление императору в Бордо (в отличие от самого короля, который вместе с двором бежал за границу, в Гент). А Лафайета Вяземский, естественно, именует – в русском письме к тому же адресату – по-французски «le héros des deux mondes» [герой двух миров; Вяземский 1837–1841; письмо от 20 апреля 1841 года]; Лафайета называли так за его участие в американской Войне за независимость в Новом Свете и во Французской революции – в Старом.

По-французски фигурируют в русских письмах и французские неологизмы, которые порой оказываются цитатами. Например, 1 июня 1830 года Вяземский пишет жене о певице Зонтаг, вышедшей замуж и ставшей княгиней Росси:

On dit qu’elle est étourdissante [Говорят, что она ошеломительна]. Что же ты рот раскрыла и уши распустила? Ce mot d’étourdissante t’a étourdi [Слово «ошеломительная» тебя ошеломило]. Итак, знай же, что по законам модного парижского света toutes les admirations, toutes les impressions, tout se résume, tout se résout par étourdissant [все восторги, все впечатления – все выражается, все подытоживается словом «ошеломительно»; Вяземский 1936: 263–264].

Автор письма не просто употребляет новое словечко из французского светского жаргона, его слова – точная цитата из статьи Бальзака «Les mots à la mode» [Модные слова], опубликованной в журнале «La Mode» 22 мая 1830 года [Balzac 1996: 752].

Таким образом, внезапный переход с русского на французский может служить косвенным признаком того, что перед нами не что иное, как цитата. Забывая об этой возможности, исследователь может поставить себя в неловкое положение. Так, автор цитированной выше диссертации о «русско-французском билингвизме» убеждена, что если Пушкин написал по-французски в русском письме к Н. И. Кривцову от 10 февраля 1831 года: «Il n’y a du bonheur que sur les voies communes» [Счастье обретается только на проторенных путях], то он высказался по-французски просто вследствие «привычки думать и говорить на двух языках» [Блинохватова 2005: 123], тогда как на самом деле эта фраза, Пушкиным горячо любимая и не однажды употребленная, – цитата из повести Шатобриана «Рене» (1802), на что неоднократно указывали исследователи [Томашевский 1960: 159].

Впрочем, не опознать цитату случается каждому. Выступая с докладом по мотивам настоящей статьи на Гаспаровских чтениях—2014, я привела отрывок из письма А. И. Тургенева к Н. И. Тургеневу от 11 сентября 1842 года, в котором пишущий рассказывает о своем посещении генерала Ермолова в его подмосковной:

Гос[ударь] Алек[сандр] Пав[лович] рассказывал Ерм[олову] или еще кому-то, что Воронцов и гр[аф] Браницкий приходили к нему с проэктом сим (об освобожд[ении] крестьян по нашему проэкту). Импер[атор] молвил: «Браницкий дурак, и я ничего не сказал ему, но гр[аф] Вор[онцов] вышел от меня бледен как мел» и смеялся и ругался над его филантропией, а мы тогда думали, что он обнимал и благодарил его! Nous en étions les dupes, но кто же в дураках? на поверку – вряд ли мы? [Тургенев 1842–1845: 182 об.].

Я привела этот случай как один из примеров необъяснимого перехода на французский, потому что сослаться на отсутствие соответствующего русского выражения здесь невозможно; русский перевод [«мы в дураках»] приведен самим же автором. Но М. С. Неклюдова предположила, что Тургенев намекает на широко известный эпизод из французской политической жизни XVII века, вошедший в историю как «journée des dupes» [день одураченных]. В этот ноябрьский день 1630 года кардинал Ришелье перехитрил своих врагов при дворе и вместо того, чтобы самому оказаться в опале, добился немилости противной ему партии; Тургенев же хочет сказать, что император Александр точно так же «дурачил» филантропов, выступавших за освобождение крестьян: притворялся их сторонником, а на самом деле «смеялся и ругался над ними». Если это предположение правильное, тогда употребление французского языка делается абсолютно объяснимым.

Продолжим рассмотрение других объяснимых французских вкраплений в тексты русских писем. На французский авторы писем переходят, когда прибегают к словам и выражениям, не имеющим окончательно устоявшихся русских эквивалентов, причем иногда сами на это указывают. Этот тип интеркаляций также неплохо описан, но коротко напомню и о нем. Пушкин в январе 1823 году спрашивает у брата, как перевести на русский bévue [оплошность, нелепая ошибка], потому что он хотел бы издавать Revue des bévues [Обозрение ошибок]211. Пушкин пишет по-французски chef-d’œuvre и brochure, хотя некоторые его современники уже употребляют эти слова по-русски, но скорее в виде исключения; в частности, и «шедевр», и «брошюра», согласно данным Национального корпуса русского языка, в кириллическом варианте впервые обнаруживаются в парижском дневнике А. И. Тургенева 1825–1826 годов. В русских письмах встречаются поэтический remplissage [разбавление текстами длиннотами]212, l’urbanité [вежество, учтивость]213, homme de parti [приверженец определенной партии]214. Заметим, что для всех этих слов и до сих пор трудно найти русские эквиваленты.

В перечисленных случаях пишущие употребляют французские слова, не имеющие русских эквивалентов, без комментариев; еще любопытнее случаи, где такое употребление сопровождается рефлексией над возможным переводом и соответствующими примерами. Вот несколько подобных случаев. А. И. Тургенев пишет Вяземскому 21 октября 1842 года: «Но мало-помалу Франция обязана будет отказаться от теперешней системы de protection (как сказать: покровительства или предпочтения?)» [ОА 1899: 4, 182]. О. А. Смирнова-Россет воспроизводит в записках свою беседу с возлюбленным, Н. Д. Киселевым: «Я не люблю это слово любовница. Любовница мне представляется всегда какой-нибудь нечесанной Дуняшкой, которая валяется с каким-нибудь Митрошкой. Я предпочитаю слово maîtresse» [Смирнова-Россет 1989: 413]215. Если в предыдущих случаях варианты русских переводов приводятся, хотя порой с сомнением или даже с осуждением, то в последнем примере из этого ряда пишущий сообщает о невозможности найти русский эквивалент. 27 мая 1851 года Чаадаев рассказывает Жуковскому о гастролях Фанни Эльслер и печатных восторгах по этому поводу, в частности в хвалебной статье Е. П. Ростопчиной: «Я назвал всю эту дурь le culte du jarret [культ подколенной впадины] и спрашивал Ростопчину, как это выражение перевесть по-русски, но она не сумела» [Чаадаев 1991: 2, 254].

Продолжаю перечислять объяснимые случаи французских вкраплений. К французскому языку авторы писем прибегают, когда речь идет о реалиях, относящихся к телесному низу, болезням и проч.; по-видимому, разговор о них по-русски кажется слишком грубым. Так, Батюшков в русском письме описывает болезнь Жуковского по-французски: «Un mal affreux s’est emparé de son derrière <…> Le médecin l’a menacé d’un coup d’apoplexie et lui a donné force lavements» [Ужасная болезнь поразила его зад <…> Врач пугал его апоплексическим ударом и прописал множество клистиров; Батюшков 1989: 2, 138; письмо к Вяземскому от 7 июня 1810 года]. Вяземский в письме к жене от 2 мая 1832 года от русской фразы: «Как же сделать, чтобы похудеть тебе?» – переходит на французский: «Ne pourrais-tu pas faire au moins une fausse couche?» [Хоть бы ты выкинула, что ли; Вяземский 1951: 348]. Пушкин в письме к Вяземскому от 25 мая 1825 года называет поэта Неелова chantre de la merde [певцом дерьма; Пушкин 1937–1959: 13, 184].

Французский позволяет о неэлегантных вещах говорить элегантно и даже с каламбурами. Поэтому Вяземский 27 июля 1822 года в шутку просит Тургенева перечесть его письмо «на судне à tête reposée et à cul reposant» [на свежую голову и с освеженным задом; ОА 1899: 2, 272]216; а месяцем раньше тот же Вяземский издевается над целомудрием того же адресата: «Ты похож на того curé, который в каком-то романе Pigault-Lebrun исключал из слов похабные слоги и говорил: „Je suis tent (pour être content)“, etc.» [ОА 1899: 2, 264; письмо от 18 июня 1822 года]217.

Последний пример напрямую подводит нас к следующему – и тоже вполне очевидному – типу французских вкраплений в русские письма: это французские или франко-русские каламбуры. Александр Булгаков был совершенно прав, когда 10 октября 1830 года писал брату Константину: «Лучше всего писать по-французски, так еще и каламбурчик подвернется» [Булгаков 1901: 526]. Понятно, что в переписке друзей, в равной степени владеющих французским, каламбуры на этом языке присутствуют в подлиннике и без всякого перевода. Собственно говоря, этот тезис не требует доказательств, но примеры столь колоритны, что некоторые из них я все-таки приведу. 23 мая 1832 года Вяземский пишет жене: «Только не сердись и не дуйся, а мой свинец тебе может и пригодиться: cela te donnera de l’aplomb» [Вяземский 1951: 368]218. 5 июля 1819 года тот же Вяземский пишет А. И. Тургеневу: некоторые говорят, «что я так tolérant, что он [Толстой-Американец] почти подозревает меня на деле быть Talleyrand, то есть, разумеется, фальшивым и скрытным» [ОА 1899: 1, 263]219. Два десятка лет спустя, 20 апреля 1841 года, Вяземский пишет А. И. Тургеневу о Тьере: «У французов памфлеты и журналы суть ступени к правлению. На что это похоже? On a voulu faire un gouvernement à bon marché, et on a fait un gouvernement de Beaumarchais. Тьер ничто иное как Бомарше нашего времени» [Вяземский 1837–1841: 124]220. А. Я. Булгаков каламбурит в письме брату 12 мая 1833 года: «Habiter le palais Anitchkoff sur la Perspective, c’est une très belle perspective!» [Булгаков 1902: 524]221, он же 11 апреля 1832 года сообщает брату каламбур, который придумали некогда французские солдаты по поводу маршала Mortier (в 1832 году прибывшего в Петербург в качестве посла Франции): «Grand Mortier à petite portée» [Булгаков 1902: 281]222.

Все вышеперечисленные случаи перехода на французский достаточно очевидны и вполне объяснимы. Есть случаи менее очевидные, когда переход на французский, по-видимому, объясняется предметом, обсуждаемым в письме. 7 декабря 1818 года Вяземский пишет А. И. Тургеневу о европейских модах – сначала по-русски, но затем быстро переходит на французский:

В употреблении ли у вас широкие панталоны с башмаками? это, по мне, один из важнейших шагов нашего века. В Европе штаны надеваются при одном мундире. Il faut de la libéralité jusque dans la mise. Vive le XIXe siècle, malgré tout ce qu’on en dit ! Et c’est cependant aux sans-culottes que nous devons nos larges pantalons ! Médire de la révolution française à l’heure qu’il est – c’est médire en Egypte des débordements du Nil. Certainement ceux qui se sont trouvés au bord du fleuve, ont eu pour le moins les pieds mouillés, mais aussi, quelle riche récolte pour ceux qui sont venus après [Либеральность нужна во всем вплоть до платья. Да здравствует XIX век, что бы о нем ни говорили! А ведь нашими широкими панталонами мы обязаны санкюлотам. В нынешнее время порицать французскую революцию – все равно что в Египте порицать разливы Нила. Разумеется, те, кто оказались на берегу реки, по меньшей мере промочат ноги, но зато какой богатый урожай соберут те, кто придут после; ОА 1899: 1, 166]223.

А. Я. Булгаков 13 августа 1818 года рассказывает брату о визите в петербургский музей восковых фигур (cabinet de cire), и весь этот рассказ внутри русского письма идет по-французски [Булгаков 1900: 329]. Сходным образом 27 ноября 1832 года Булгаков начинает рассказ о политической ситуации во Франции по-русски, но быстро переходит на французский, по-видимому, именно потому, что этого требует французский контекст: «Здесь только и речи, что о Беррийской; мало говорят о выстреле по Филиппе, коего царство никто прочным не полагает. Речь его довольно ничтожна. Наделал он много со своею glorieuse révolution. C’est cette glorieuse révolution qui lui annonce ce glorieux coup de pistolet» […славной революцией. Именно эта славная революция стала причиной славного пистолетного выстрела; Булгаков 1902: 322]224. В данном случае в письме присутствует «переключатель» – цитата из французского политического лексикона glorieuse révolution, после которой письмо продолжается по-французски. Но порой такого конкретного слова-переключателя нет, а переключение на французский язык обуславливает сама описываемая ситуация. Так, 6 марта 1833 года тот же Булгаков пишет по-русски о герцогине Беррийской, которая, находясь в заключении в замке Блай, объявила о тайном морганатическом браке с графом Луккези-Палли: «Надобно думать, что она брюхата, а то к чему бы такое признание?» – и продолжает ту же тему по-французски (между прочим, обнаруживая большую проницательность): «Cela va désenchanter ses partisans, et elle doit en effet beaucoup perdre aux yeux de tout le monde» [Это разочарует ее сторонников, да и вообще в глазах всего мира она, должно быть, много потеряет], а потом опять возвращается к русскому: «Впрочем, я тебе и прежде писал, что это не моя героиня. Дело ли женское рыцарствовать, наводнять Францию кровию для ребенка, не могущего сам собою царствовать?» [Булгаков 1902: 512–513]225. Подчеркнем, что во всех приведенных случаях французские тексты не представляют никакой сложности для перевода на русский; те же мысли вполне могли бы быть изложены по-русски, но контекст, по всей вероятности, потребовал иного.

Бывает и так, что пишущий переходит на французский потому, что на этом языке обращался к нему его адресат. 1 октября 1836 года Александр Николаевич Карамзин пишет брату Андрею из Петербурга в Швейцарию длинное французское письмо, а в конце приписывает по-русски: «Я опять забыл тебе писать по-русски, как хотел сперва. Право, стыдно, что когда забудутся, то всегда мысли надевают французский язык» [Пушкин 1960: 118]. И дальше продолжает по-русски – но недолго. Описав по-русски же свои посещения театра и жизнь общих знакомых, фразу «Ta lettre de Suisse est charmante comme toutes celles que tu nous a écrites» он все равно пишет по-французски. Между тем она означает всего-навсего: «Твое письмо из Швейцарии прелестно, как все, какие ты нам написал». Тут нет ни реалий французской жизни, ни непереводимой игры слов, ни цитаты, и все-таки Карамзин «не удержался» и написал ее по-французски – по всей вероятности, по той причине, что письмо Андрея Карамзина, которое он имеет в виду, написано по-французски [Пушкин 1960: 368]226.

В некоторых случаях письменный французский является следствием устного: французские вкрапления в письма объясняются тем, что пишущий пересказывает своему адресату беседу, которая велась по-французски, и, естественно, воспроизводит ее без перевода (что делает письма особенно ценным историческим свидетельством не только о письменном, но и об устном употреблении французского языка русскими дворянами). Так, в письме от 10–13 января 1831 года Пушкин сообщает Вяземскому о посещении князя Юсупова и его путешествиях по Европе: «Он знавал Фонвизина, который несколько времени жил с ним в одном доме. C’était un autre Beaumarchais pour la conversation [В разговоре это был другой Бомарше]. Он знает пропасть его bon-mots [острот], да не припомнит» [Пушкин 1937–1959: 14, 143]. Французская фраза здесь – явное воспроизведение реплики Юсупова, разговор с которым Пушкин вел по-французски. Сходным образом, когда А. Я. Булгаков 10 июля 1831 года в русском письме пересказывает брату свой диалог с экс-вице-канцлером Никитой Петровичем Паниным, то реплику собеседника и свой ответ воспроизводит на том языке, на каком шел разговор, – по-французски:

Этот меня часа два продержал, разговаривая о всякой всячине; приятно говорит, старую свою песенку начинал, все хочет переписываться со мною. Je suis dans une telle ignorance sur tout ce qui se passe partout. – Mais, monsieur le comte, je ne sais que ce qui se trouve dans les journaux; l’Invalide et la Пчела donnent les nouvelles très vite, il faudrait seulement que vous eussiez un bon correspondant à Pétersbourg, qui n’attende pas la poste lourde pour vous envoyer ces feuilles, mais vous les expédie chaque jour dans un paquet à part, et d’ailleurs nous allons nous-mêmes partir pour la campagne aussi [Я совершенно ничего не знаю о том, что кругом происходит. – Но, господин граф, я сам знаю только то, что в газетах пишут; Инвалид и Пчела сообщают новости очень быстро, надобно вам лишь завести в Петербурге хорошего корреспондента, который не стал бы дожидаться тяжелой почты, чтобы вам отослать эти листки, а отсылал бы вам их каждый день отдельным пакетом, а мы сами скоро тоже уедем в деревню]. Он поблагодарил, тем и кончилось [Булгаков 1902: 73].

Примерно таким же образом А. Я. Булгаков в письме от 24 сентября 1831 года воспроизводит разговор с дочерью о своем визите к разорившемуся надворному советнику, которому он приносит известие, что благодаря хлопотам К. Я. Булгакова ему будут платить пенсию:

Vous avez appris quelque bonne nouvelle [Вы с каким-то хорошим известием], – сказала мне Катенька, когда я возвратился домой. – Non, ma chère, mais j’ai passé une heure qui ne peut s’acheter par aucun plaisir [Нет, милая, но я получил удовольствие, которое ни с чем сравниться не может], а когда я ей рассказал, что было, то можешь понять, зная ее добрую душу, была ли она тронута. Ah! Mon oncle! Mon oncle partout, où l’on peut faire du bien… [Дядюшка, дядюшка повсюду, где можно сделать добро…] – Да и не договорила, ушла, стыдясь слез своих [Булгаков 1902: 91].

Разговор, шедший исключительно по-французски, воспроизводится в русском письме на языке оригинала.

Бывало, что сами разговоры велись с перебивками – то по-русски, то по-французски; некоторые письма воспроизводят и это. Например, из описания тем же Булгаковым пребывания императорской четы в Москве (в письме брату от 27 октября 1831 года) следует, что императрица Александра Федоровна говорила только по-французски, а император Николай I то на одном языке, то на другом. Ольге, дочери А. Я. Булгакова, император говорит сначала по-французски: «Votre mari a l’air très jeune, on ne lui donnerait pas plus de 18 ans. – Il en a 22, Sire [Ваш муж выглядит очень молодо, ему не дашь больше восемнадцати. – Ваше Величество, ему двадцать два]». На это император отвечает по-русски: «Хорошо делаете, Ольга Александровна, что настоите, чтобы он служил», а через некоторое время, когда доходит дело до просьб, снова переходит на французский, но ненадолго: «voyons, de quoi s’agit-il, dites ce que vous désirez sans préambule [так в чем же дело, скажите прямо, что вам угодно], лишь бы от меня зависело» [Булгаков 1902: 117]. Или другая идиллическая картинка: игры в фанты во время императорского визита в Москву. Обер-камергер Головкин объявляет фанты. Когда дошло до Государя, то Его Величество тронул ему пальцем нос. Головкин сказал: «O, pour celui-là, il sera toute sa vie mené par le nez» [А этого всю жизнь будут водить за нос]. Невольно все захохотали, а Государь сказал: «Mais cela n’est pas à supporter; on me rosse, on dit que je serai mené par le nez» [Но это невыносимо; меня колотят, мне сообщают, что меня будут водить за нос]. – Oui, Monsieur, – прибавила Императрица, – et par moi [Да, милостивый государь, и делать это буду я; Булгаков 1902: 123; письмо от 2 ноября 1831 года].

Этот фрагмент интересен среди прочего еще и тем, что свидетельствует: при всем своем – широко известном – стремлении насаждать при дворе «русскость» (в частности, парадное русское платье) Николай I не чуждался в частном быту французских реплик227.

Французские вкрапления в русских письмах подтверждают, что по-французски, причем на вполне русские темы, говорили в повседневной жизни не только император, но и высшие сановники. Вот, например, князь А. Н. Голицын, в прошлом министр народного просвещения, а в 1839 году главноначальствующий над почтовым департаментом, обсуждает с А. И. Тургеневым речь московского митрополита Филарета: «Прочитав речь его, он сказал мне: „C’est éloquent“ [Это красноречиво] – Я: „Oui, c’est adroit“ [Да, очень ловко]» [Тургенев 1839: 47об.; письмо от 21 сентября/октября]. Значит, Голицын с Тургеневым говорили по-французски. Сходным образом по-французски происходила и беседа П. А. Вяземского с Бенкендорфом в апреле 1830 года, когда опальный Вяземский, долго добивавшийся «реабилитации» и места в службе, наконец получил аудиенцию у шефа жандармов. Именно в ходе этой беседы Бенкендорф произнес знаменитую фразу о том, что «ваши заблуждения были заблуждениями всех нас, всего нашего поколения»; так вот, описывая эту беседу в русском письме к жене 12 апреля 1830 года, Вяземский и реплики Бенкедорфа, и свои ответы передает по-французски – то есть, очевидно, так, как они и были сказаны [Вяземский 1936: 232, 234].

В приведенных случаях устный разговорный источник французских эпистолярных вкраплений очевиден. Но немало таких случаев, когда его наличие ничем не доказано, однако, поскольку никаких других объяснений перехода на французский найти нельзя, приходится предположить, что в основе лежит какой-то французский обмен репликами. Так, в русском письме от 16 декабря 1830 года К. Я. Булгаков рассказывает брату о премьере русской пьесы («романтическое представление» А. А. Шаховского по мотивам романа Загоскина «Юрий Милославский») – и внезапно переходит на французский:

Третьего дня ездили мы смотреть Милославского на Большом театре. Он был совершенно полон. On a saisi avec enthousiasme toutes les allusions, surtout lorsqu’il s’agissait d’attachement au souverain et d’amour pour le pays [Публика с энтузиазмом ловила все намеки, особенно когда заходила речь о привязанности к Государю и любви к отечеству]. Сашка мой так и прыгал на стуле. Я рад был видеть у него не раз слезы на глазах [Булгаков 1903: 432]228.

По всей вероятности, свой патриотизм петербургские зрители выражали по-французски, и петербургский почт-директор воспроизвел их восторженные реплики на том языке, на каком они были высказаны.

Со своей стороны московский Булгаков излагает собственные театральные впечатления; в письме от 9 апреля 1828 года речь идет о московской премьере французской мелодрамы Дюканжа «Trente ans, ou la Vie d’un joueur» [Тридцать лет, или Жизнь игрока], которую Александр Яковлевич критикует за излишнюю «неистовость»:

Есть сцены, кои душу раздирают и в ужас приводят. Я, право, не мог дослушать и уехал, не дождавшись последней эпохи игрока. Волков также дал себе слово никогда не бывать. Mais comme on aime les grandes émotions! Imaginez-vous que cet immense théâtre était tout plein, surtout des femmes [Но как же любят люди сильные чувствования! Вообразите, что весь огромный театр был полон, причем преимущественно женщинами]. Я нашел одну в коридоре, которой давали капли и воду пить; везде слышны были слезы [Булгаков 1901: 142].

По-видимому, женские эмоции выражались по-французски – и Булгаков о них именно так и рассказывает.

Во всех предыдущих случаях (число которых, разумеется, может быть умножено) переход на французский нетрудно объяснить с большей или меньшей доказательностью. Но есть целый ряд французских интеркаляций в русские письма, для которых, как мне кажется, убедительного объяснения найти невозможно.

На Гаспаровских чтениях в ходе обсуждения моего доклада С. Н. Зенкин предположил, что французские вкрапления в русских письмах могут служит своего рода оценочным курсивом, призванным выделить несколько слов на общем фоне, – то есть, добавлю от себя, выступить примерно в той функции, в которой французские слова выступают в некоторых литературных текстах, например в «Анне Карениной» или в «Подростке»229. Однако для фрагментов, приведенных ниже, такое объяснение вряд ли подходит; в том-то и дело, что французские фразы в них ничем качественно не отличаются от соседних русских.

Между прочим, сами пишущие иногда осознают эту необъяснимость. Александр Булгаков, обычно писавший брату по-русски, вдруг 30 декабря 1829 года замечает с изумлением: «Не знаю, почему надписал по-французски число, начиная письмо к тебе, но puisque c’est ainsi, je continuerai de même» [Булгаков 1901: 381–382]230. Но такие рефлексии редки; как правило, переход на французский не сопровождается никакими комментариями – и причины его остаются неясными.

В письме от 30 мая 1831 года А. Я. Булгаков рассказывает брату по-русски комический эпизод: княгиню Веру Федоровну Вяземскому, жену Петра Андреевича, перепутали с другой княгиней Вяземской, сильно старше (вдовой генерал-прокурора времен Екатерины II). Все это изложено по-русски, и вдруг вклинивается французский комментарий: «il fallait voir les rires de la princesse» [нужно было видеть хохот княгини] – и тут же следует продолжение опять по-русски: «я думал, что дурно сделается, и пошла всем рассказывать сама» [Булгаков 1902: 63]. Почему смех княгини нужно описывать именно по-французски – неясно. И. А. Паперно в указанной выше статье писала, что «иноязычны обычно бывают ремарки, поясняющие, комментирующие повествовательный текст письма, но расположенные не на уровне описания текста, а в „тексте о тексте“, т. е. на метауровне» [Паперно 1975: 154], и можно было бы подумать, что это тот самый случай, однако последняя часть фрагмента: «и пошла всем рассказывать сама» безусловно является такой же ремаркой – но изложенной уже не по-французски, а по-русски.

Тот же А. Я. Булгаков в письме к брату от 18 января 1827 года, описывая по-русски бал, который москвич Шепелев дал, чтобы к его дочери посватался богатый Шереметев, в конце рассказе об этом бале вдруг переходит на французский: «На молодого Шереметева скалили зубы и пялили глаза наши мамзели; но он только показался и, не танцовавши, уехал. Наши кумушки выдумали уже, что Шепелев для того и бал давал, чтобы дочь за него выдать. On dirait qu’il ne faut pour cela qu’un bal» [Булгаков 1901: 8]. Фраза эта, означающая: «Можно подумать, что для этого довольно бала», опять-таки достаточно проста и, казалось бы, вполне могла бы быть сказана по-русски; при этом она не является несобственно-прямой речью «кумушек», это оценка, данная самим автором письма. Можно, конечно, предположить, что Булгаков таким образом мысленно полемизирует с «кумушками», но ведь сами-то кумушки в его пересказе изъясняются по-русски. Другое объяснение – сказать, что французская фраза относится к «метатексту», но, на мой взгляд, такая интерпретация была бы довольно натянутой.

Случаев, когда переход на французский кажется совершенно беспричинным, немало. 18 декабря 1818 года А. И. Тургенев пишет Вяземскому длинное русское письмо, где упоминает своего брата Сергея, уехавшего учиться в Геттинген, который Александр Иванович называет «réservoir просвещения, истинной классической учености» – и в этот момент вдруг переходит на французский: «Pourquoi n’avez-vous pas de frère, vous méritiez d’en avoir. C’est grande puissance morale. Au reste vous avez une femme et des enfants. L’un vaut l’autre» [Отчего у вас нет брата, вы достойны его иметь. Это большая нравственная опора. Впрочем, у вас есть жена и дети. Одно стоит другого; ОА 1899: 1, 174–175], – а потом возвращается к русскому. Присутствие в русском тексте слова réservoir по-французски неудивительно: в переносном смысле это слово вошло в русский язык лишь в середине XIX века; но почему по-французски нужно обсуждать отсутствие у Вяземского брата?

Вот другой пример, на сей раз из письма Вяземского к Тургеневу (от 7 ноября 1837 года): «Comme je me suis encanaillé hier [как я низко пал вчера]! обедал у Инвалида-Воейкова на табашном и кабашно-литературном обеде. <…> Мне очень жаль Баранта, несмотря на промахи его231. Вот в этом отношении как высоки были Карамзин и Дмитриев: ils étaient avant tout hommes de lettres везде и всегда, куда ни переносила их судьба» [Вяземский 1837–1841: 57, 62]. Первое французское вкрапление, со словом encanaillé, вполне объяснимо (по-русски нет глагола, производного от существительного каналья, хотя само оно употреблялось еще в XVIII веке – у Фонвизина, например). Но почему нельзя было сказать по-русски «они были прежде всего литераторами везде и всегда»? Слово «литератор» употреблялось еще в «Письмах русского путешественника» Карамзина, и в совершенно нейтральном смысле.

Через несколько лет, 24 ноября 1841 года, Вяземский пишет тому же адресату по поводу освобождения крестьян (с его точки зрения, преждевременного):

Коренному злу насильственным злом не поможешь. Наше общество теперь не довольно крепко физическими и нравственными силами, недостаточно образовано, устроено, чтобы поддаться на такую попытку и передрягу. Nous sommes destinés à subir un temps d’arrêt, à conserver et non à faire des tentatives, à trancher dans le vif [Мы осуждены пережидать, сохранять, а не делать попытки, не резать по-живому]. Мы еле дышим – куда тут над нами делать опыты и кому же – неопытным делателям? [Вяземский 1837–1841: 142].

Казалось бы, и в этом случае Вяземскому должно было хватить знания русского языка и литературного таланта, чтобы передать свою мысль по-русски.

Еще несколько примеров из переписки А. И. Тургенева: в русских письмах к брату он внезапно переходит на французский, чтобы охарактеризовать поведение Л. А. Перовского, в описываемое время вице-президента Департамента уделов: «Il a daigné me prendre sous le bras et conduire dans ses appartements» [Он соблаговолил взять меня под руку и проводить в свои покои; Тургенев 1839: 62; письмо от 14/26 октября 1839 года]232, или чтобы дать оценку недавно вышедшей в Лейпциге политической брошюре: «C’est un ouvrage nécessaire» [Это сочинение нужное; Тургенев 1839: 69 об.; письмо от 23 октября 1839 года]233, или чтобы начать русский рассказ о своем разговоре с митрополитом московским Филаретом: «Du reste il nous а raconté, как случилось, что при императрице Екатерине переменили форму проклятия в соборное воскресенье» [Тургенев 1842–1845: 215; письмо от 9 марта 1843 года]234, или чтобы известить о том, что «Wlad[imir] Karamzine m’a envoyé de Pétersbourg un immense volume» [Тургенев 1845: 1; письмо от 6/18 ноября 1845 года]235.

Практически все приведенные французские вставки не содержат слов и выражений, которые бы могли представлять серьезные сложности при переводе их на русский; это не термины, не сугубо французские реалии, а довольно простые замечания и размышления. Поэтому здесь не подходит и то объяснение, которое для переходов с русского на французский в текстах образованных людей выдвинула недавно Е. Е. Дмитриева, предположившая, что эти переходы – «и об этом как-то почти не говорится – свидетельствовали еще и об определенной лености мысли», привычке пользоваться теми языковыми способами выражениями, которые были более «сподручными» [Дмитриева 2019а: 56].

***

В пределах короткой статьи не представляется возможным и необходимым расширять круг цитат и авторов. Но некоторые выводы можно сделать исходя из этого ограниченного материала. Во-первых, французские вкрапления в русские письма встречаются не только у «московских кузин» и характеризуют не только дамскую переписку (хотя, конечно, у дам чересполосица бывала гораздо более резкой), но и переписку высокообразованных литераторов, причем не только в 1820‐е, но и в начале 1840‐х годов. Во-вторых, попытки найти объяснения для всех типов подобных вкраплений обречены на неудачу. Конечно, можно подыскивать мотивировки для каждого случая ad hoc, но эта гиперинтерпретация зачастую будет носить достаточно искусственный характер. Приходится признать, что наряду с теми случаями, когда функции и сфера употребления русского и французского языка в письмах расходятся, существуют другие случаи, когда языки эти взаимозаменяемы, но предпочтение отдается именно французскому. И причины этого предпочтения определить с точностью невозможно.

К сходному выводу пришла и Н. Л. Дмитриева в статье о французском и русском языках в рукописях Пушкина [Дмитриева 2000: 85–93], которая кончается цитатой из письма И. С. Тургенева к А. В. Дружинину от 13/25 января 1857 года: «Почему я это [французскую фразу в русском письме] написал по-французски? Не знаю» [Тургенев 1987: 3, 187]. Но у Дмитриевой эта одинаковая готовность использовать оба языка подается как отличительная черта пушкинского гения. Моя же цель была в том, чтобы лишний раз подчеркнуть, что указанный феномен – свойство отнюдь не одного Пушкина и что немотивированные французские вкрапления составляют полноправный элемент мужских (а не только женских) русских писем первой трети XIX века. Вместо того чтобы пытаться во что бы то ни стало найти для каждого из таких случаев объяснение, лучше, на мой взгляд, признать, что некоторые из них филологическому объяснению не поддаются.

***

Уже после написания этой статьи (и практически одновременно с ее первой публикацией) в Эдинбурге вышел двухтомник статей, посвященных феномену французского языка в России «French and Russian in Imperial Russia» (см. обстоятельную рецензию: [Гречаная 2016]). В нем среди прочих ставится вопрос о том, существовали ли в России определенные сферы, за которыми был закреплен тот или иной язык, и всегда ли можно определить причины Code-switching (кодового переключения) с французского на русский и с русского на французский в письменной и устной речи русских людей XVIII–XIX веков. Некоторые авторы подыскивают для таких переключений объяснения ad hoc: Карамзин писал жене по-французски, потому что для него французский был «языком интимного, доверительного общения» и вообще у него «русские фразы кажутся более жесткими и решительными, французские – более мягкими и лиричными» (Л. Сапченко); Радищев писал брату по-русски, потому что использование французского могло показаться признаком холодности, но старшему сыну писал по-французски, и вообще у Радищева выбор языка зависел от «душевного состояния» (Р. Боден). Исследователи (в частности, Н. Дмитриева и Г. Арджент в статье «Сосуществование русского и французского языков в России в первой трети XIX в.: билингвизм или диглоссия?») специально задаются вопросом о том, как квалифицировать использование в России в указанный период русского и французского языков – как диглоссию («способ сосуществования двух языковых систем в рамках одного языкового коллектива, когда функции этих двух систем находятся в дополнительном распределении» [Успенский 1994: 5]) или как билингвизм, или двуязычие («сосуществование двух равноправных, и эквивалентных по своей функции языков» [Там же]), и склоняются к мысли, что, хотя порой наблюдаются некоторые признаки диглоссии, в большинстве случае следует говорить о двуязычии, поскольку переходы с одного языка на другой не всегда поддаются удовлетворительной трактовке. С удовольствием констатирую, что коллеги, изучившие гораздо более обширный материал, пришли к выводу, сходному с моим.

СПИСОК ЦИТИРУЕМОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Абрамович 1991 – Абрамович С. Л. Пушкин. Последний год: Хроника. Январь 1836 – январь 1837. М., 1991.

Алексеев 1985 – Алексеев М. П. Русская культура и романский мир. Л., 1985.

Андрес 1965 – Андрес А. Л. Дистанция времени и перевод // Мастерство перевода. М., 1965.

Андроников 1979 – Андроников И. Л. Направление поиска // М. Ю. Лермонтов: Исследования и материалы. Л., 1979. С. 153–170.

Ахингер 1991 – Achinger G. Victor Hugo in der Literatur der Puskinzeit (1823–1840). Köln; Wien, 1991. S. 102–153.

Ахингер 1998 – Ахингер Г. Пушкин и Сент-Бёв. Лирика Сент-Бёва в оценке Пушкина // Вестник Московского университета. Серия 9. Филология. 1998. № 1. С. 23–38.

Ахматова 1989 – Ахматова А. О Пушкине. М., 1989.

Бальзак 1835 – Бальзак О. де. Дед Горио // Телескоп. 1835. Ч. 26. № 4.

Бальзак 1950 – Бальзак О. де. Отец Горио / Пер. И. Б. Мандельштама. М.: Государственное издательство детской литературы, 1950.

Бальзак 1951–1955 – Бальзак О. де. Собр. соч.: В 15 т. М., 1951–1955.

Бальзак 1966 – Бальзак О. де. Неведомый шедевр. Поиски Абсолюта / Пер. с фр. под ред. В. А. Дынник. М., 1966.

Бальзак 1983 – Бальзак О. де. Шагреневая кожа / Вступ. ст., примеч. В. Я. Бахмутского. М.: Книга, 1983.

Бальзак 2002 – Бальзак О. де. Гобсек. Отец Горио. История Тринадцати. Шагреневая кожа / Пер. с фр. Н. Немчиновой и др. Вступ. ст. и примеч. В. Мильчиной. М.: Пушкинская библиотека; АСТ, 2002.

Бальзак 2012 – Бальзак О. де. Отец Горио / Пер. Н. И. Соболевского. СПб.: Азбука-классика, 2012.