Окруженные тьмой

Он пожал плечами. Ну, как-нибудь на русский манер. Например, Женя.

— Женя... А что это значит?

— Женя, это... Это Евгения... То есть благородная.

— Хорошо, я согласна. Я буду благородная. Буду Женя.

Ну, и отлично. Он направился к двери — который уже раз за утро.

— Подожди, — сказала она. — Почему ты не вызовешь полицию?

— Жень, я сам — полиция.

Да, он полиция, но он один. Ему нужна помощь. Нужно позвонить в отделение ребятам.

— Нет, нельзя. Если я приду с ребятами, неизвестно, что Валера сделает с Петровичем. И потом, я слово дал. У меня тоже свой кодекс.

— Это не кодекс, а глупость.

— Сам знаю.

— Я пойду с тобой.

Нет, она не пойдет. Почему? Потому что. Улыбнулся ей, открыл дверь. От улыбки этой дрогнуло сердце, она бросилась за ним: я с тобой!

— А я сказал: нет!

Секунду они молча смотрели в глаза друг другу.

— На всякий случай, — проговорил Саша. — Если не появлюсь до вечера, там, на столе, телефон полковника, Григория Алексеевича. Позвонишь ему. Все. Я пошел.

И вышел, оставив ее совсем одну...

Глава четвертая. Страх и трепет

 На улице бушевала весна. Свежий ветер, зелень на деревьях, девушки в легких платьях. Капитан с удивлением подумал, что видит весну словно в первый раз, и уже давно ничего не замечал вокруг. Вот что поцелуи с человеком делают, сказал ему тайный дознаватель, но капитан отмахнулся — не до тебя.

Ему нужно было к Валере. Сначала капитан хотел вызвать такси. Но место встречи было совсем недалеко, да и автобус уже подошел. Так на так выходило, да еще и экономия будет — и он прыгнул в салон, случайно вспугнув приютившуюся на крайнем сиденье старушку.

Старички и старушки, он заметил, в последнее время стали сильно пугливые. Увидев человека помоложе, останавливаются, сжимаются, уходят с дороги — лишь бы, не дай Бог, не вызвать неудовольствия. А что будет, если вызовут? Неужели изобьют? Или просто отпихнут в сторону, что для старого человека избиению подобно: упал, ногу сломал, очнулся — гипс. Или не очнулся. Как, откуда взялась эта дикость, Саша не понимал, а понять хотелось бы. Казалось, если поймешь, то можно будет и бороться с ней...

Между тем капитана Серегина уже ждали на пустыре. Пустырь этот с трех сторон был обнесен забором, в котором имелся небольшой самодельный проход, с четвертой стороны его глухо прикрывало трехэтажное ремесленное училище, выкрашенное в кирпично-красный цвет.

Сегодня пустырь не совсем соответствовал определению. Пусть пыльный, заброшенный, забытый человечеством — сейчас пустырь все-таки не был пуст. Прямо посреди него стояли собака и человек. Впрочем, стоило подойти поближе, как становилось ясно, что первое впечатление обманчиво. Рядом с давним знакомцем и лютым врагом капитана Валерой стояла отнюдь не собака, а далекий от всяких собак тесть Петрович. Правда, стоял он на четвереньках, понурив голову, и оттого издали его можно было принять за собаку, а Валеру, который держал его на поводке, — за человека.

— Валерий Мироныч, — говорил тесть жалобно, — Валерий Мироныч, можно я на ноги встану? Коленям твердо.

— Стой, как стоишь, Петрович, — отвечал ему Валера. — Ты у меня теперь заместо собаки.

Но Петрович заспорил — не может он быть собакой, у него ревматизм.

— Фу, Петрович! Молчи, а то заставлю за палкой бегать.

Тесть угрюмо замолчал, озирая окрестности. Может быть, думал сбежать, но сбежать было совершенно невозможно. Для этого, во-первых, требовалось порвать поводок, во-вторых, рвануть с низкого старта, в третьих, пробежать не останавливаясь хотя бы метров пятьдесят до пролома в стене, чтобы оказаться на улице. Ни то, ни другое, ни третье было ему не под силу.

Валера с некоторым нетерпением смотрел на часы: капитан запаздывал. Не ценит, видно, тестя, не боится, что его в расход отправят.

— Наверное, найти не может, — робко проговорил Петрович.

— А ты погавкай... На голос он быстро прибежит.

Тесть подобострастно засмеялся — шутите, ваше превосходительство. Но Валера вовсе даже не шутил, глядел строго: давай, старая сволочь, а то намордник надену.

Петрович растерянно заперхал, потом возвысил голос, залаял звучно, гулко: гау, гау! Гау! Но Валера остался недоволен: формально лаешь, для галочки. Не слышу настоящего чувства. Но ничего, научим. Время пока есть. Давай, лай по нотам.

— Как это — по нотам? — не понял тесть.

— А вот так — гамму лай. До, ре, ми, фа, соль — и так далее.

Тесть угрюмо отказывался, упирал на человеческое достоинство.

— Утюга захотел?! — вид у Валеры сделался грозным.

— Хау! Хау! Хау! Хау! Хау… — залаял Петрович по восходящей.

Валера слушал и морщился. У него был вид ценителя классики, неожиданно для себя оказавшегося на концерте Монеточки или Гречки.

Но вдруг лай прекратился. Оказалось, дальше идет не его, Петровича, октава — высоко слишком. Валера слегка нахмурился, но все-таки милостиво разрешил лаять вниз. Концерт продолжался: Петрович усердно лаял, горючие слезы обиды текли по морщинистому лицу.

Наконец Валера махнул рукой, велел замолчать. Иди, сказал, облегчись, старинушка. Старинушка захотел подняться, но Валера дернул его за поводок.

— На четвереньках, — сказал, — облегчайся, извращений нам тут не надо.

Тесть глядел на него, ополоумев: как я тебе на четвереньках буду?

— К стене, — сказал Валера. — Как все нормальные собаки делают.

Но Петрович не был нормальной собакой. Он был ненормальной собакой, то есть такой, которая облегчается на задних ногах. Однако Валера это к сведению не принял. Это, сказал, твои проблемы.

— Совести у вас нет, — вид у Петровича был угрюмый.

— У нас все есть. Надо будет — и совестью обзаведемся. За такой товар много не запросят, — Валера снова посмотрел на часы. — Двадцать минут уже жду. Похоже, зять твой меня кинуть решил. Совсем он тебя не любит, старичок.

И Валера дернул тестя за поводок — идем. Тот до смерти перепугался: куда? не пойду! Петрович зарычал, залаял, настоящая собака, только сунься — разорвет.

— Не подходи, я психический! У меня бешенство! Наследственное… — кричал он и лаял, лаял.

Валера железной рукой взял тестя за шкирку. Тот завизжал, потом заскулил, затих... Неизвестно, что бы случилось дальше, но тут, наконец, на пустыре появился Саша. Поморщился, глядя на происходящее.

— Что тут у вас за цирк с конями?

Тесть вскинулся, глаза его засверкали надеждой.

— Саша, Сашенька! Убивают! Спаси!

Валера оставил старика, повернулся к капитану. Некоторое время смотрел на него молча, без всякого выражения. Саша развел руками: вот он я, явился. Однако Валеру интересовал лишь один вопрос — зачем капитан засунул его в обезьянник?

Тот, услышав это, даже удивился:

— Что же тебя, за твои художества в «Хилтон» поселить?

— Нельзя его в «Хилтон», он меня истязал, поганка! — наябедничал Петрович. — Утюг холодный к животу прикладывал, а у меня ревматизм, мне холодного нельзя.

Саша сочувственно смотрел на Петровича, Валера как будто исчез из его поля зрения.

— Знаешь что, отец? Иди-ка ты домой. Мы тут сами, без тебя, разберемся.

Однако уйти не вышло. Валера натянул поводок и скомандовал Петровичу «сидеть!» Тот тихо заскулил от страха и обиды.

— Голос, Петрович! — велел Валера.

Тесть молчал. Валера вытащил пистолет.

— Голос, я сказал!!

Саша изумился, снова посмотрел на Валеру: ты что, совсем обалдел? Пистолетом в живого человека тычешь!

— Будет дурить, так я из этого живого быстро мертвого сделаю, — посулил Валера. — Лай, Петрович!

Тесть залаял, с каждым выдохом все злее, все страшнее.

— Гау! Гау! Гау!! Чтоб ты сдох! Сволочь такая! Я тебе в отцы гожусь, а ты меня собакой лаять заставляешь! Да я тебя... Я тебе горло перегрызу! Понял?! Голыми руками задушу!

Не выдержав, Петрович бросился на Валеру. Тот небрежно, но как-то очень чувствительно ударил его в грудь. Петрович отлетел, повалился на землю, застонал. Лицо у капитана стало очень серьезным.

— А вот это ты, Валера, зря сделал. Бить старого человека — это даже для бандита перебор.

Петрович скулил, лежа лапами вверх.

— Сволочь, сволочь какая... Саша, покажи ему козью морду.

— Не волнуйся, Петрович, он свое получит. Сам-то до дома доберешься?

— Ничего, смогу... Ты, главное, осторожно. У него ведь пистолет.

— Не беспокойся, отец. Все нормально будет. Иди.

Тесть с трудом поднялся, не оглядываясь, потрусил прочь.

Саша повернулся к Валере. Тот стоял, направив пистолет прямо ему в лицо. Ага, понятно. Сразу стволом в морду. Какая пошлость! Они же вроде как поговорить собирались. Да, собирались. Но Валера передумал.

— Не о чем нам говорить, — сказал он. — Прощай, Саша. Мир праху твоему.

Секунду Валера смотрел на Сашу, а Саша — на Валеру, прямо в черный, пустой, идеально круглый глаз пистолета. Секунды тянулись неимоверно долго, и Саша, наконец, выдохнул, поняв, что Валера не выстрелит, что он только попугать его хотел. И, выдохнув, капитан открыл рот, чтобы со смешком сказать: ну ладно, хватит, сдаюсь... но тут ударил гром, и во всем мире сделалось очень тихо.

Да, сделалось тихо. И не только тихо, но и очень темно. И еще пусто, как будто пустота вылезла из пистолета и заполонила весь мир. Не было теперь ни Саши, ни Валеры, ни Петровича, ни Женевьев. И даже Кати уже не было. Земля была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и только дух Божий носился над водами.

Да, так бывает, и ничего тут нового нет. Потому что когда убивают человека, на миг исчезает весь мир. На короткое мгновение исчезает, но совершенно, полностью. И всякий раз Бог страшным усилием восстанавливает мир таким, каким он был до этого. Хотя и не совсем таким — одного человека в нем уже нет. Те люди, которые находятся неподалеку от места убийства, могут почувствовать это мгновение. Им кажется, словно на короткое мгновение мигнула темнота. Ты не закрывал глаз, но мир как бы мигнул, как бы на долю секунды выключился свет — и тут же включился. Это значит, что где-то рядом убили человека, в нашем случае — капитана Серегина, который всего за полчаса до этого вдруг почему-то почувствовал весну в самом своем сердце. Но вот мир мигнул и в его адрес — и где весна, и где капитан? Примерно об этом думал сейчас Валера, и думы его были темны и мрачны.

Правда, в этот раз что-то пошло не так. В этот раз мигалось как-то очень долго. Мир, пропав, никак не хотел восстанавливаться, и в глазах Валеры посреди тьмы мерцали какие-то блеклые точки. Наконец из этой мерцающей тьмы до Валеры донесся Сашин голос:

— Зачем же так-то...

— Промахнулся? — разочарованно спросил Валера и покачал головой.

Нет, такого быть не могло. Валера не мог промахнуться, он всегда попадает. Просто он э… ну, давайте так считать, не в Сашу стрелял. Он пристреливался. А вот сейчас все будет по-настоящему.

Валера снова поднял пистолет, и теперь не просто пустота, а черная дыра глянула на капитана из ствола. Черная дыра эта была страшнее любой космической. Там хоть какой-никакой горизонт событий, а тут ничего. Единственная различимая перспектива — умереть. Однако даже в этом случае просто так стоять и смотреть, как тебя убивают, нельзя. Саша, по крайней мере, был к этому не готов. Больше того, это его почему-то не так пугало, как раздражало.

— Вот так, по-твоему, мужской разговор выглядит? — хмуро спросил капитан. — Как стрельба в безоружного человека?

— А как еще он должен выглядеть? — удивился Валера.

Саша покривился. Он-то думал, они сойдутся один на один, без оружия. Поговорят, как мужчина с мужчиной...

Валера неожиданно возражать не стал, даже пистолет спрятал. Давай, сказал, как мужчина с мужчиной. Только ответь на один вопрос: ты зачем мне поперек дороги встал?

Саша задумался. Черт его знает, в самом деле, чего он так завелся. Шлея какая-то под хвост попала. А может, наглость Валерина довела. Уверенность, что все на свете продается и покупается.

— А разве не так? — удивился Валера.

— Ну, ты же видишь, что нет.

Они помолчали, каждый думал о чем-то своем.

— Все-таки я не понимаю, — наконец заговорил Валера. — Ну, вот что ты против меня имеешь?

— Что имею… — задумчиво проговорил капитан. — Да, в общем, ничего. Если не считать, что ты бандит и вор.

Тут Валера неожиданно улыбнулся, обаятельно так, хорошо. Подмигнул даже. Ну, то, что он вор, — это еще доказать надо. У нас в стране, между прочим, презумпция невиновности. Слышал капитан про презумпцию, мать ее, невиновности?

— Слышал-слышал…

— Вот, — кивнул Валера. — Тем более, я к тебе не как вор к менту пришел, а как человек к человеку. Зачем ты так со мной, а, Саш? Я ведь против тебя ничего не таил... Обрадовался даже, когда увидел. Молодость вспомнил. Школу. Дружбу нашу мальчишескую. А ты меня так обломал. Ну, не хочешь помогать — так и скажи. Но зачем палки в колеса ставить? Унижать меня зачем? Ты думаешь, если я бандит, я что — зверь?

— Вообще-то была такая мыслишка...

Валера только головой покачал. Ошибается Саша. Он, Валера, далеко не зверь. Более того, он, Валера, человек. У него своя гордость имеется. И люди есть, которых он любит, и друзья, дорогие сердцу, за которых он кому угодно горло перегрызет. И капитан, кстати, вполне мог быть в числе этих друзей. Хочет он быть в числе Валериных друзей?