Одураченный случайностями (Борщ)

– Конечно «точно»! Тамара твоя мне до сих пор икается… Отчет о встрече напишешь за час, не больше, и в дело этого, сегодняшнего приложишь. Чего ты его поэтом называешь? Поэты стихи, вообще-то, пишут… Ладно, пусть поэтом будет… Папку мне на стол. Я посмотрю. Ты про ракету с ним не говорил, я надеюсь?

– Никак нет! – соврал Захар.

– Тогда так. Завтра утренним поездом поедешь к этому своему, альпинисту. Его нашли, он дома. Пока опять куда-нибудь не полез нужно с ним поработать. Там же рядом, как оказалось, в часе езды, Алешинский клиент. Передаю его тебе, Алешин завален в отличие от тебя. Подойдешь к нему, он расскажет подробности, в поезде дочитаешь. Все понял?

– Так точно! Александр Анатольевич, я сегодняшнему встречу на завтра поставил. Отменять?

– Отменяй. Через пару дней, когда вернешься, сюда его притащишь. Я сам побеседую. Про ракету точно ничего не говорил? Не соскочит за это время?

– Так точно!

На следующий день звонок издателя раздался еще раньше прежнего. Голос у Виктора Станиславовича был совсем грустный, а утро, по всей видимости, не доброе. Не помню даже поздоровался он со мной или нет.

– Мне снова звонил твой режиссер, – устало сообщил он. – Ты что не мог с ним напрямую договариваться? Почему он через меня тебя ищет? Я же издатель все-таки, а не твой менеджер.

– Виктор Станиславович, доброе утро, – ответил я. – Да это не режиссер.

– А-а-а, опять не режиссер! – раздраженно произнес издатель.

Некоторое время назад также через Виктора Станиславовича, тогда еще довольного и приветливого, на меня вышел некий только что вылупившийся из института кинематографии режиссер Сергей. В отличие от Борща, он был настоящий режиссер, о чем свидетельствовал с гордостью представленный мне для ознакомления документ. Сергей собирался снимать картину и, чтобы побыстрее стать узнанным широкой публикой, решил взять для дебюта не классику, шансов преуспеть в экранизации которой он не имел, а «что-нибудь злободневное или с нестандартным мышлением от малоизвестного автора», как он сказал. На это, по его видению, подходила одна из моих повестей. Польстил Сергей мне этим признанием мало, так как я и сам уверен, что именно она очень подходит для экранизации и даже написал сценарий, но, дабы кино получилось, материал, и считал и считаю, слишком сложным чтобы доверить его абы кому, да простит мне начинающий кинематографист! Этот фильм в моей голове демонстрируется весьма часто, поэтому я отчетливо вижу и прекрасно понимаю, кто из современных режиссеров, работающих в соавторстве с операторами, постановщиками и сценаристами, смог бы сделать его таким, каким показывает его мое воображение, а кто не сможет. И бюджет такой картины представляется мне в полной мере. Поэтому прежде всего, чтобы не сразу отказывать Сергею, да и, чем черт не шутит, может избавиться от такого оскорбительного заблуждения на счет начинающих мэтров мировой киноиндустрии, я попросил показать мне его дипломную работу. Сергей с радостью, кто бы сомневался, согласился.

Кино оказалось про времяпровождение подростков и было настолько дрянным, что продолжать наше общение не имело смысла. Посмотрев «картину», мне даже пришла в голову крамольная мысль, что не окончить институт кинематографии невозможно! Какую бы чушь ты не снял «на диплом» тебя либо выгонят в большой синематограф, либо выпустят в него, но однозначно в обоих случаях с «корочкой», ведь видение режиссера можно обсуждать сколь угодно долго, но никакого решающего значения для него постороннее мнение иметь не будет, а уж критику подобных мне невежд оно не приемлет и подавно. Он же ведь творец, вот потому как видит, так и снимает!

Сразу после просмотра я не смог отказать Сергею, который «купил» меня «практически готовым сценарием». Сценаристом выступил его однокурсник, которого из института пару лет назад выгнали за неуспеваемость. Вот так вот. Видение видением, а успеваемость никто не отменял! Сей аспект подогрел мой интерес ко всей этой истории. Я поинтересовался: не поторопились ли они начать работу, не заручившись моим одобрением? Оказалось, – нет, и в подтверждение Сергей даже попытался успокоить меня довольно странной фразой: «да это нам ничего не стоило». «Как бы это не стоило мне!» – подумал тогда я. К обоюдному удовлетворению оказалось, что и слово «практически» люди разных творческих начал трактуют по-разному. Сценарий оказался готов лишь процентов на пять-семь, то есть одна незаконченная целиком сцена и… да что уж там, и все.

Написанное одним «студентом» было настолько хуже снятого другим, что я, во-первых, понял почему одногрупника Сергея выгнали досрочно, а во-вторых, едва признал в отрывке сцену из своей повести. Даже имя одного из ключевых персонажей начинающие киношники поменяли. На мой вопрос о причине замены Сергей, смущаясь, ответил: «Как-то он плохо назван… Но вам разве не все равно? Вам же это ничего не стоит…». «Действительно…» – подумал я и предложил почитать свой сценарий. Сергей отказался даже брать его в руки, мотивируя своим долгом помочь нуждающемуся другу. Ну, что тут скажешь – это святое!

Чтобы довести дело до логического отказа я поинтересовался бюджетом. Сергей ответил, что денег нет, но его дипломная работа «наделала много шума» и спонсировать его готов практически любой смыслящий в кинематографе. Тут я уже не стал «тянуть резину» и, сказав свое НЕТ, вышел из грязной, прокуренной и заставленной пустыми пивными бутылками обстановки его съемной квартиры на, дышащую свежим весенним воздухом, улицу.

– Ну, я же, Виктор Станиславович, вам рассказывал про того режиссера, – ответил я издателю, припомнив описанную историю.

– Тот, по крайней мере, настоящий…

Виктор Станиславович запнулся. Мне показалось, что старик плачет.

Мы знакомы около пяти лет. Все мои немногочисленные книги вышли под началом Виктора Станиславовича. Он единственный человек, проявивший интерес к их выпуску совершенно бесплатно. Я считаю себя вполне адекватным человеком и без напускного кокетства бывает спрашиваю себя: почему именно я? Что такого он нашел в моих книгах? Ведь есть же куча авторов, среди них немало талантливых, которым приходится печататься за деньги. За что же мне так жутко повезло? Читать мои рассказы и повести можно и с экрана, – они размещены в некоторых интернет-библиотеках. Ну и были бы они там. Зачем он это сделал? Ведь подарить автору возможность держать в руке настоящую книгу, переворачивать ее страницы, вставлять в них использованный проездной билет в качестве закладки, перекладывать ее, мешающую везде, с места на место, смотреть, как на обложку ложится пыль, – это же особое ни с чем не сравнимое чувство! Особенно для начинающего автора. Это удовольствие подарил мне Виктор Станиславович, и я, каждый раз спрашивая себя: «почему я?», безгранично благодарен ему!

– Виктор Станиславович, что случилось? У вас неприятности из-за меня?

– Нет, Андрей, – сказал издатель спокойно, к счастью, он не плакал, – не из-за тебя. Неприятности есть, но это потому, что время такое наступило. Непонятное какое-то… Вот мне шестьдесят семь лет, и я всю жизнь шел в ногу со временем, понимал его. А сейчас перестал понимать. Наверное, по старости лет стал прихрамывать и отставать. А время бесцеремонно и беспощадно, и не считается с теми, кто отстает и, путаясь в своих ногах, перестает понимать… Пора, видать, мне завязывать… Никогда бы не подумал, что, печатая книги, можно навредить… государству! Представляешь масштаб? Государству, не больше, не меньше!

– Кто он? – спросил я, когда старик замолчал.

– Да кто ж его знает… Какой-то дознаватель что ли… Всю мою контору, как он сказал: «на карандаш поставили за издание порочащей государство литературы». Го-су-дар-ство! Понимаешь? Мало мы в редакции, мол, уделяем внимания тому, что печатаем. Отсюда процветающий экстремизм, расизм, госизмены, коррупция, разврат и все остальные болячки. Именно отсюда: от меня, от тебя, от всех других пишущих, больше им неоткуда взяться! Мы их, пороки вот эти все, якобы, плодим, а они, блюстители морали, отдуваются. Вот так вот. Был издатель – стал предатель, был писатель – стал изменник. Здорово?

– Еще попал кто-нибудь «под колпак»?

– Конечно попал, ты как думаешь! Молодежь в основном. Авторов двадцать помимо тебя в обороте.

Только тут до меня дошло, что появление «режиссера» уже мало похоже на шутку ко дню рождения. Какое-то чучело угрожает не только мне, но и другим авторам, напрягает целое издательство, пусть и не самое крупное, но известное и официальное, в выпуске которого художественные произведения составляют только половину, а вторая часть – это научная, учебная, патриотическая и прочая литература. Количество выпусков и тиражей ее довольно значительное, но никогда, ни за какой гонорар, могу ручаться за это, Виктора Станиславовича не одурачишь тиражировать всякую «просветительскую» дрянь.

– А с типографией, с редакцией что будет?

– Пока ничего. Не закрывают и то земной поклон. Но не исключаю, что если так дальше пойдет, то, как бы не пришлось агитки с листовками печатать, – видать старые времена возвращаются. Или еще похлеще, – заставят эту американскую пропаганду, которую ты вредительской называешь, издавать. Да… А пока, все «подозрительные» тиражи сказали на отдельный склад убрать и опломбировать до какого-то «выяснения». Никого из новых не печатать, к старым пристальное внимание. Рукописи от авторов принимать и передавать им, – они, дескать, сами разберутся: можно или нельзя. Чуешь? В общем, на старости лет, кураторы у меня появились. Только зря на содействие надеются – перетопчатся! Я либо уйду, либо буду издавать то, что сам считаю нужным. Такие, брат, дела…

– Чую не старые времена возвращаются, а старинные даже. Прямо инквизиция двадцать первого века.

– А по мне так фашизмом попахивает! Ведь не совсем мы идиоты, чтобы печатать провокацию какую-нибудь или крамолу. Если какая чернуха с порнухой или двусмыслие – отказ сразу без объяснений. Ты мою позицию знаешь. Все рукописи через редакторов проходят, они связываются с авторами, если что не так… Ты всей этой карусели нашей не проходил, ведь к твоим книгам никаких претензий у нас не было. И сейчас нет, – меня как не убеждай, – не переубедишь. Так вот возьми ж ты, появились какие-то умники и увидели чуть не в каждой твоей строчке угрозу государственности! Представляешь? Ты самый аппозиционный у нас стал. И ни одна книга – сразу все.

– Так это из-за меня все-таки?

– Да нет же, говорю тебе. Просто кто-то больше виноват, кто-то меньше. Но виноваты все вокруг, только не они.

– И что: прямо запретили и точка? Что уж в них такого-то?..

– Все вышеперечисленное! На время сказали, пока не разберутся.

– Да, так себе известность… А с Интернетом что? Там ведь все есть. Уберут все книги ото всюду?

– Как уберут-то? Интернет – это ж зараза. Расползается все мгновенно, собрать обратно уже невозможно. Только не понимают они этого что ли или считают напечатанную книгу большим злом, в толк не возьму?

Мы замолчали.

– Ладно, я чего позвонил-то: этот твой «нережиссер» сказал, что в ближайшие пару дней встретиться не сможет, по делам куда-то уезжает, и высказал надежду, именно так и сказал, что к следующему разговору ты хорошо подготовишься. А я, с твоего позволения, когда он позвонит в следующий раз дам ему твой номер, чтобы не вздрагивать каждый раз от его голоса.

В тот же день мы встретились с Санычем.

Не знаю другого такого человека. Каким нужно обладать умом, самообладанием и чувством юмора, чтобы так долго морочить собеседнику голову?! Может поэтому у него одновременно столько любовных историй?

Саныч долго не признавался в подстроенной надо мной шутке, что, зная его, меня не очень удивило. Но потом, когда я рассказал ему подробно обо всем, случившемся со мной за последние пару дней, он, не меняясь в лице, все-таки сознался. И еще долго нахваливал Борща: его актерские способности, незаурядный артистизм, острый глаз, меткий язык, великолепную память, а затем, вдруг, по среди фразы о достоинствах своего приятеля так же, не меняя интонации и без запинки заявил, что… не знает его.

Минут двадцать после таких откровений мы играли в «Да ладно?! – Да точно!», пока Саныч не спросил: чтобы я стал делать если бы случившееся действительно оказалось правдой? Я ответил, что пришлось бы написать новую книгу и собрать в ней всех своих персонажей. Саныч оценил идею и, не делая паузы, предложил лететь вместе с ним на Гоа. Он уже купил билет и улетает через несколько дней.

Еще одна его великолепная черта – внезапно и аккуратно поменять тему разговора, да так ловко, что и концов не сыщешь. Была тема, да сплыла. Правда, в этот раз подмена не показалась мне выполненной незаметно. Смутила меня сама подача предложения. Саныч прежде чем сказать, как-то затих, притаился, словно что-то обдумывал, взвешивал. Но это не могли быть сомнения по поводу приглашения. До этого разговора он много раз предлагал лететь с ним, убеждая какой незабываемой для меня может оказаться поездка. Там жила куча его друзей и знакомых и каждый год «куча» становилась все больше. Так получилось, что все его старые друзья уже жили в Индии, а редко появляющиеся новые, почему-то, то ли с его подачи, то ли так совпадало, тоже уезжали туда навсегда. Здесь кроме меня и постоянно меняющихся девчонок он уже практически ни с кем не общался. Саныч ездил на Гоа уже более десятка раз, с удовольствием и надолго. Возвращался из Индии совершенно другим человеком – отдохнувшим, расслабленным, освобожденным от проблем, но при том живым и заряженным какой-то магической энергией, поэтому знал, о чем говорил, приглашая меня. Рассказывал, как здорово мы проведем время с его многочисленными друзьями, как будем часами валяться в океане, пить прекрасный рубиновый гоанский ром из пузатых бутылок, которые так удобно ложатся в руку словно специально спроектированы для питья из горлышка. Заедать его самыми разнообразными спелыми фруктами и нежнейшей только выловленной рыбой. Пить фанту из потертых стеклянных бутылок. Настолько потертых, что кажется, эти бутылки приплывают к гоанским берегам с других частей света и еще долго трутся о берег, пока их не соберут аборигены. Обещал познакомить меня с настоящим гуру, мастером медитаций и транса. Рассказывал, как мы будем отрываться на дискотеках, гонять на мотоциклах, знакомиться с бесчисленным количеством необыкновенно интересного народа и многое-многое другое, в общем, веселиться и отдыхать. Но сейчас ни о веселье, ни об отдыхе Саныч не сказал… Мне не послышалось, – он точно ничего такого не сказал! Зато в его теперешнем приглашении я услышал слово «уехать», на котором он сделал ударение, а вместо «отдыхать», уловил еще и жутко нелюбимое мной слово «надо». И хотя оно и не прозвучало, но в моем мозгу оно ударило набатом. Мне стало очень неприятно и даже страшно. Я чувствовал, что с отъездом Саныча остаюсь без такой необходимой сейчас его поддержки, но ехать с ним не мог.

– Саныч, мне нужно завершить кое-какие дела. Не хочу людей подводить. Но в следующий раз, обещаю, сто процентов поеду. Ты же не останешься? – спросил я, с нескрываемым волнением ожидая его ответ.

– Я знаю твои дела. Их можно и там поделать. Ты зря думаешь, что там глухомань. Перебои со светом и связью бывают, конечно, особенно в сезон дождей, но это все кратковременно. В общем, смотри. Как хочешь. Я в этот раз еще не останусь. Мне к родным вернуться надо. Да я бы тебе сказал если б решил не возвращаться.

– Давай тогда до следующего раза?

– Давай, думай. Сейчас там пока не сезон, поэтому билеты есть. Если созреешь, – в любой момент купим. Еще пара дней на раздумья.

Пока Борщ трясся в поезде и вместо изучения материалов по делу Алешинского писателя гонял в планшете шарики, в конторе состоялось запланированное мероприятие.

Зал на три сотни мест заполнился почти полностью. Кроме сотрудников самого управления пришли, приглашенные из других подразделений руководители и их замы; приехал, удостоенный, как это обычно бывает, незаслуженно высокого внимания, чей-то адъютант из Министерства внутренний дел; за сценой топтался и шумел хор из подшефного детского дома.

Хор, в отличие от бесполезного помощника министерского чиновника, оказался тут вполне уместным, так как собрание значилось итоговым и посвящалось первой годовщине существования управления. Дата не слишком «говорящая», но значимая и поэтому поводу решили организовать небольшой концерт. Кроме детдомовцев выступал только начальник управления, генерал, Ершов Алексей Григорьевич, с речью, и все мероприятие уложилось в час общего времени, чтобы не отвлекать работников от насущных проблем.

Колмыков был вчера у него с докладом и как мог двадцать минут толок воду в ступе. Немногочисленные достижения Яшина, Псальского и Алешина пришлось размазывать на весь отдел из двенадцати человек. В результате кое-какие успехи не стало видно вовсе. Колмыков потел и стеснялся преувеличений, а генерал, не меняясь в лице, сидел и слушал.

– Знаешь, что я тебе скажу, Анатолич? – спокойно начал Ершов. – Ты вот зря мне тут выдумываешь. Я разве не понимаю, что один год – это слишком малый срок? Да если бы мы с тобой гражданские были, – вообще бы наплевать… Но на нас с тобой форма. Думаешь я боюсь за себя? Чего и кого мне бояться? Я уж столько всего повидал… И звание у меня есть, и возраст солидный. Попросят – уйду, ничего доказывать не стану. Друзья поймут, до завистников мне дела нет. Только знаешь за что неловко? Молодежь завтра придется обманывать!

– Не говорить про мой отдел можешь? – спросил с надеждой Колмыков.

– Могу. Я и не собирался пофамильно ни на ком останавливаться. Конечно, общую картину дам, но картина-то так себе… Нужно ребятам молодым дорогу в светлое будущее показать на достижениях, чтобы ровнялись, стремились, а тут… Твой отдел ключевой. Вокруг него, по сути, все управление выстроилось. Не расскажу про вашу работу, – совсем говорить не о чем будет.

– Григорич, скажи в общих чертах, а мы навалимся, слово тебе даю!

– Да я-то скажу, с меня не убудет, а вот ты с кем наваливаться-то собираешься? Вот посуди: уже год работаете, пора выводы какие-то делать о кадрах, на основании их решения принимать: чистку рядов, перестановки. Я смотрю на твоих ребят и не пойму: то ли они «не въезжают» для чего это все, то ли я сам уже ничего не понимаю… Зачем так глубоко копаете? Ты их научил? Это хорошо, что навыки следака ребятам передаешь, но пойми: мы ж не с преступниками работаем. Исходить надо из того, что писатели – законопослушные граждане и их вину, если она вообще есть, нужно еще доказать. Нужно состав сразу увидеть, почувствовать его. А придумывать вину не надо. Почему Кононенко так мало передаете? За год девятнадцать дел только передали. Мало. Я поинтересовался специально: кто у тебя так психов хорошо вычисляет. Из почти двух десятков четырнадцать Сахаров передал. И быстро как, а ведь позже всех пришел! Вот кто «не тормозит». Молодец! Что молчишь?

– А что говорить? Молодец ты считаешь?

– А ты как считаешь? Я вижу: сомневаешься, не уверен. И правильно, что не уверен, это я тебя на «понт» беру. Ничего хорошего и ничего молодцеватого! Рад, что ты со мной не согласился, а то совсем мерзко на душе бы стало. Из нормальных, вменяемых людей психов делать? Такую задачу перед нами не ставили, насколько я помню.

– Это я виноват, Григорич. Я же направления подписываю.

– Виноват, я не спорю. Но не в том, что подписываешь, а в том, что закопался, еще раз тебе говорю, и нету времени вникнуть. Зачем сам роешься? Мы с тобой уже не следаки на участке! И в руководители нас не зря поставили. Вот и хватит самим рыть. Твоя забота опыт передавать, направлять ребят, помогать. Но и спрашивать, наказывать, если нужно. Ты ж полковник, а с ними ведешь себя, как сержанты в учебке. Доверяешь слишком кадрам своим, а выясняется зря. Ведь смотри ж, как красиво устроился этот твой Сахаров, жук! Хватает любую литературу и через день передает медикам. В ней не то что состава, даже намека нет, а он себе план делает. Ты его дела сам видел? Там серьезное есть что-нибудь?

– Есть один…

– И до этого была одна, которая смоталась. Все? За год два дела недоделанных? Упустил девицу и давай наверстывать. Погнал картину: одного за другим без разбора стал в психов записывать и тебя еще впутал! А ты знаешь, кстати, как эта барышня его сейчас живет припеваючи?

– Знаю только, что в Чехии она…

– Ничего подобного! Она в Польше. Мотнула в Чехию для начала, а потом быстро в Поляну перебралась. Не пошло дело как планировала на второй-то родине. Чехи, видимо, побоялись связываться. А вот там пошло! И давай поливать Россию-маму из всех своих дыр и щелей, что мы заткнуть не успели благодаря твоему старлею. А ляхи нашего брата, сам знаешь, очень сильно любят и не стесняются печатать всю ее писанину поганую. Теперь смекни: что он делал? За «метлой» не следил и все, тю-тю. Что скажешь: не с его ли помощью она ноги сделала? А?

– Грустная картинка… – совсем печально произнес Колмыков.

– Грустная? Позор! Нам с тобой позор! Тебе и мне, – резюмировал генерал и после паузы, которую полковник не стал прерывать оправданиями, спокойно продолжил. – Сейчас у него дел сколько?

– Около десятка, – понурив голову, приврал Колмыков, удивляясь, как, загруженный работой по самое «не хочу» Ершов, настолько хорошо осведомлен о его делах.

– Возьми все под личный контроль. Только спокойно, без сцен, чтобы не догадался. Скрывать не стану – не нравится он мне. За папашиными звездами не спрячешься, – времена теперь другие. Помнишь папашу его? Мы с тобой хоть и не работали с ним, но Федота Захаровича, кто ж не помнит? Да и как забыть? Подполковником ушел, а по всяким заслугам на генерала тянул. Заслуги тут конечно в кавычках и генерал свадебный. Но повезло, – сам ушел, не успели его прижать. Мало того, что фамилия Сахаров, так еще липкий был, помнишь, слащавый, потный, все в друзья лез к кому не надо, выгоду везде искал. Потому и прозвался Сахарок… Да, хорек еще тот был… и сынок, я смотрю, по стопам направился. Только слишком рано хитрить начал. Вот и получается: еще толком ничего не сделал, а уже не нравится. Поганое начало. То одно издательство доил, теперь за другое принялся. В общем так: если в течение месяца Никитичу еще пару-тройку пустышек положит, придется с ним распрощаться. Я могу кого-то защитить, если заслуживает, но покрывать никого не стану – на район в опорный пункт пускай идут. Это не в упрек тебе, ты совсем зашился в делах, понимаю, просто обрати внимание. И хватит уже ковырять! Давай переключайся на руководящую работу. У тебя теперь новые обязанности.

– Кононенко жаловался?

– Нет, не жаловался. Про него плохо не думай. Удивлялся, конечно. Пришел посоветоваться. Почему не к тебе, спросишь? Ко мне пришел потому, что думал я вводную тебе какую-то дал, о которой он не знает. Но я не при делах. Сам от него только узнал. Так что если хочешь, вместе соберемся, переговорим. Дело-то для всех новое, ничего пока до конца не ясно и нам, старым друзьям, в этой неразберихе ссориться нельзя. Наоборот, нужно совместно работу налаживать.

– Ну а чего говорил-то?

– Ничего не говорил. Спрашивал: как быть? Совершенно нормальные авторы по мнению твоего старлея нуждались в психиатрии. Ну, нафантазировали, может, сверх меры, ну и что? Фантазия – это не преступление. Только один из полутора десятков оказался с незначительными отклонениями. И то по признакам, которые еще подтвердить надо, чтобы заключение сделать. А ведь все попали к нему. Задумаешься.

– А ты чего?

– А я чего? А я ничего. Вот тебе говорю об этом. Слушай, он сам-то у тебя нормальный?

– Да нормальный, вроде. Нагловатый немного, так они все сейчас такие, но с клиентом хорошо работает…

– Хорошо? По отдаче не скажешь!

– Да все будет, говорю тебе, уже скоро будет! Есть клиент…

– Он у всех есть! Что дальше? – перебил Ершов. – Результат нужен! Я тебе всех своих дел не раскрываю, но скажу так: прессовать меня начинают сверху. Завтра на собрание из министерства какого-нибудь шныря зашлют, который послушает мои басни о наших достижениях, а потом, приехав, стуканет своему хозяину, что Ершов лучше детского хора пел, и начнется еще большее давление. Давай бери у Сахарова его клиента и дожимай сам. Две недели срок. Нужна будет помощь, любая, – обращайся сразу, не тяни, не мудри. Клиент-то реальный?

– Хороший. «Жирный» даже.

– Ну уж прям? Не ошибаешься? Дело его видел?

– Видел. Все верно.

– Где ж он взял его такого?

– Из книг.

– Ах, ну да, я уж и забыл! Грубовато, конечно, напоминаешь, но хорошо, что подсказал, – отшутился Ершов. – Молодец, чувство юмора не теряешь! Что знает?

– Про ОБ-2, ты представляешь, знает! Но пока в отказе.

– Уж прям… – недоверчиво покачал головой генерал.

– Похоже, по крайней мере… – тоже сомневаясь ответил Колмыков.

– Занимайся с ним сам, у Сахарова забери, дай ему от других ребят дел и чтоб в это не совался! Хватит с нас одной ссыкухи смотавшейся.

– Да взял уже. Встречу назначил. Сахаров с ним встречался раз, говорит, что мутный.

– А какой же он должен быть, если сам говоришь «жирный»? Кто много знает вряд ли откровенничать станет. Тем более с таким типом. Сахаров твой сам мутный!

– Глупый он, молодой еще…

– Ладно выгораживать! Нас в его возрасте вспомни. Ответственные были, целеустремленные. Только на себя надеялись. И верили. Ладно… все прошло, все изменилось… ничего не вернешь… На встрече не напортачил ничего?

– Не думаю… – снова неуверенно ответил полковник.

– Тогда все. Резюмируем. Дело забираешь и за две недели закрываешь с исполнением. Это первое и срочное. Второе. Посмотри все дела своего старлея. Третье. Присмотрись повнимательнее к нему самому и сделай выводы. Мое мнение учти, но оно не главное, если ошибаюсь, – не стесняйся, переубеждай. Это не срочно, но необходимо. Да, и вот еще что, чуть не забыл. От Панкратова пять человек «валят» одновременно. Я к нему от тебя Яшина перевожу.

– Григорич, ты что? – возмутился Колмыков. – Это ты помощью называешь? У меня работать некому, завал, а ты толкового парня забираешь.

– Ничего. Кононенко ему вообще троих отдает. Потерпи до следующего выпуска. Новые кадры придут. А может и раньше кто нарисуется.

– А говоришь самому не рыть? Работать-то некому!