Три ролика магнитной ленты

В квартиру постучали, и тотчас послышались радостные возгласы, смех, восторженный визг, какой умеют устраивать только девчонки. Сразу прибыло несколько человек, и вся эта шумная компания втиснулась в комнату, наполнив ее веселым гамом.

Вскоре собрались все гости: подружки Лены и кое-кто из мальчишек. Многих я знал. Одного, Семку (мы его в школе дразнили Зюзей), в нашем классе никто не любил. На уроках он всегда выскакивал первый: «Я знаю! Я скажу!». К учителям подлизывался. Мать его придет в школу и застрекочет: «Вы знаете, наш Семочка очень способный. Ему и шести лет не было, а уж он и читать и писать у нас научился. Я уделяю ему очень много внимания. Да, да! Конечно! Это безусловно!»

А мы-то знали, какой Семка! В войну его семья жила прилично, карточки отоваривала в директорском магазине. Какие бутерброды он приносил в школу! Ни у кого таких не было. Начнет, бывало, на перемене есть, а пацаны ему кричат:

— Семка, с обломом!..

А Семка сам все съест, никому и крошки не отломит. Мы ему один раз подстроили шуточку. В четвертом классе это было. В школе ремонтировали батареи парового отопления, паяли их карбидной горелкой. Мы взяли немного карбиду, на перемене высыпали Семке в чернильницу и закрыли пробкой. Начался урок — сидим, не дышим. Вдруг — фьюить! — пробка со свистом вылетела, и из чернильницы повалила синяя пена и прямо Семке на тетрадь! Шуму было! Директор дознавался, дознавался, кто это сделал, но махнул рукой: все молчали, никто не выдал, потому что Семку терпеть не могли.

Сейчас Семка со мной не разговаривал. И не надо! Вот только Нина Александровна почему-то с ним носилась: «Сема! Семочка!»

Пусть! Мне от этого ни жарко ни холодно. Лена на него даже и не смотрит.

Когда расселись за столом, зашумели как-то сразу. Отец Лены ушел со своей газетой на кухню.

Нина Александровна поила нас чаем и угощала печеньем собственной выпечки.

— Мальчики, девочки, кушайте! Попробуйте хворост. Правда, он у меня получился не совсем удачно. Семочка, попробуйте этот рулет. По-моему, в нем чего-то не хватает.

Семка попробовал и сказал:

— Нет, что вы! Исключительно вкусный! Моя мама никогда такой не пекла.

— Вы мне льстите, — улыбнулась довольная Нина Александровна. — Ваша мама такая мастерица, такая мастерица по этой части!

Она без конца говорила со всеми и обо всем на свете. Несмотря на то что Нина Александровна отдавала Семке предпочтение перед остальными, мне было хорошо — рядом была Лена. Она дотронулась под столом до моей руки и сказала тихонько, наклонившись к моему уху:

— Тебе нравится у нас?

— Нравится.

— Приходи завтра и вообще, когда захочешь.

Лена стиснула мою руку, и я почувствовал себя на седьмом небе.

— Девочки! — обратилась Нина Александровна к подругам Лены. — Вы не видели, какое новое платье мы пошили Леночке? Ленуля, ну-ка, покажи.

Лена достала из шифоньера голубое шелковое платье и, приподняв за плечики, кокетливо покружилась на каблучках. Девочки начали охать и ахать, наперебой расхваливать фасон и материал. И каждая не преминула похвастаться: «А у меня мама тоже!», «И мне тоже…»

Дома, когда я перебирал в памяти подробности вечера, испытывал двоякое чувство. Два мира существовало вокруг Лены. Один — таинственный, который связан с письменным столом, креслом, огромным шкафом с книгами, настольной лампой, излучающей мягкий зеленый свет, и тенью, ее тенью на шторах. Другой — неприятный: это Семка, странный папа, который так и не появился больше, разговоры о нарядах. Или, может быть, это один мир? А первый я просто выдумал?..

И другое, о чем я не задумывался раньше и что не выходило из головы теперь: мне стали нужны деньги. Да, деньги для того, чтобы приглашать Лену в кино, в парк, в театр.

Я не мог забыть случай с качелями и те пятнадцать рублей. Как-то я заикнулся насчет нового костюма. Мать нахмурилась и тихо сказала:

— Где его взять? Одна ведь работаю. Вон и Женька совсем оборванцем ходит.

Она помолчала, потом улыбнулась и потрепала меня за чуб.

— Ничего, как-нибудь наскребем тебе на костюм. Подожди малость.

Валяй работать!

Время позднее — двенадцатый час ночи. Мать погасила в комнате свет и вышла на кухню. Спать не хочется, лежу с открытыми глазами и думаю. Завтра иду на завод, первый день работать буду. Работать!

А получилось неожиданно. Самому не верится.

Встретил Гришку Сушкова, бывшего одноклассника. Гришка баламутный парень. Нос у него длинный, веснушками заляпан. Гришка после семилетки на завод поступил.

— Аа-а. Серега! Здорово! Куда направился?

— Да так, хожу…

— Все учишься?

— Учусь.

— А я работаю, брат. Завод, знаешь, это тебе не школа. — Гришка состроил важную физиономию. — Учись не учись, а дураком помрешь. Слушай, брось ты свою школу и валяй работать! Денег вот сколько получать будешь!

Гришка полез в карман и извлек оттуда небрежно скомканную пачку денег.

— Хочешь поговорю со своим мастером? У нас людей не хватает.

Еще в седьмом классе нас агитировали идти в ремесленное училище. На экскурсию водили по мастерским. Станки разные видели, на которых работали такие же, как и мы, пацаны и девчонки. Интересно! Потом кино показывали «Здравствуй, Москва!». Про ремесленников.

Колька Галочкин тогда загорелся:

— Покандехали в ремеслуху, а?! Тут тебе и форма мировая, и ремень с бляхой, и обеды в столовке. Нет, в самом деле, я заявление подам.

Написал Колька заявление, а мать узнала и всыпала.

— Я те дам ремеслуху! Чтобы и мыслей таких в своей башке не держал. Его, дурня, человеком хотят сделать, а он — «ремеслуха»! Учись знай, пока мать с отцом кормят да одевают.

Восемь или девять ребят все же ушли после семилетки в ремесленное. Я не собирался. Теперь вот мысли о работе закружились, завертелись. И Гришка подлил в огонь бензину. На завод хотелось идти и боязно было — жалко школу бросать. Как еще мама на все это посмотрит? Неделю собирался сказать ей и никак не мог решиться.

Как-то вечером, когда Женька пропадал на улице, я отважился начать разговор. Мама сидела возле батареи и штопала носки. На занятия в школу я уж ходить перестал.

— Мам, знаешь что, — сказал я неуверенно. — Работать пойду…

Мать вопросительно посмотрела на меня.

— На завод хочу.

— На какой завод?

— На наш, на отцов…

— От школы посылают, что ли?

— Нет. Совсем на завод, работать…

— Как работать?.. Чего еще выдумал? — Мать махнула на меня рукой. — Никуда не пойдешь, учиться будешь.

И она снова принялась штопать носки.

— А помнишь, папка говорил, что возьмет меня на завод жизни понюхать?

— Не морочь голову.

— Я и не морочу! — решительно возразил я. — Окончательно решил. Уже и место подыскал.

Мама положила носки на подоконник.

— Нет, вы поглядите на него — он решил! Работать ему захотелось!

— Ведь ты ж сама говорила, что трудно одной зарабатывать. Вот я и буду помогать.

— Я говорила… Мало ли что я говорила… И чего тебе не учиться?.. Я работаю день и ночь, чтобы выучить вас, чтоб из вас получились люди, а вы…

Она заплакала и сказала, что вот был бы жив отец, так он не позволил бы мне и думать о таком, и вообще валять дурака.

Было больно смотреть, как она плачет, но отступать я не собирался. С неделю я ходил, боясь посмотреть ей в глаза.

В конце концов мама смирилась:

— Делай, что хочешь. Так, наверное, и останешься неучем.

* * *

В детстве отец часто рассказывал о заводе, а я слушал как зачарованный. Завод представлялся сказочно-огромным, непонятным, но именно потому привлекательным.

Однажды ходил встречать отца.

Народу из проходной валило видимо-невидимо. Сколько ни смотрел, а отца не уследил. Разве уследишь в такой толпе? Вдруг чьи-то сильные руки подхватили меня и подняли вверх. Смотрю — папка.

— Сережка! Ты как сюда попал?

— Тебя встречаю.

— А мама где?

— Дома.

— Да разве ж можно так далеко? Больше не ходи один, сынок. Тут машин много, задавить могут. — Взял меня за руку и пошли домой. Отец большой такой, вышиной с дерево.

А дома мама отругала меня:

— Ты что же не слушаешься? Я тебе говорила возле дома играть, а ты? Сейчас вот возьму да и выпорю.

— Не надо, мать! Парень ходил завод смотреть.

Отец у меня был очень хороший. По крайней мере, мне всегда казалось, что такого замечательного отца больше ни у кого нет. Всегда с нами, мальчишками, играл во дворе в городки и в футбол. Мать как-то укорила его:

— Мне стыдно за тебя перед соседями. Ввязался в игру с ребятней. Люди над тобой смеются.

— А что мне люди, — ответил отец смеясь. — Дети — самый замечательный народ. С мальцами я вроде как моложе становлюсь.

В день получки он приносил нам с Женькой гостинцы. По воскресеньям водил в цирк, или в парк — качаться на качелях, или в зверинец. Больше всего мне нравилось в цирке — там всех очень смешил клоун.

Потом началась война. Мне даже понравилось, что она началась. Мы с мальчишками разделились на «своих» и «фашистов». И целыми днями бегали по улице, играли в войну, размахивая самодельными саблями и пистолетами.

Как-то вернулся домой и увидел отца — обычно в это время он находился на работе. И отец, и мать были очень взволнованы, у матери глаза мокрые от слез. Она доставала из сундука вещи.

— Ну, сынок, — притянул меня к себе отец, — уезжаю фашистов бить…

Он поставил меня между колен (сам сидел на стуле) и внимательно заглянул мне в глаза. Этот взгляд, полный любви, тревоги и грусти, я запомнил на всю жизнь.

— Остаешься за старшего, — отец старался говорить спокойно, но голос его слегка дрожал. — Слушайся маму во всем, помогай.

Я прижался к шершавой отцовской щеке и заплакал.

Провожать отца ходили всей семьей. Женька был еще совсем маленький, трех лет, и все просил отца, чтобы тот привез ему с войны настоящий танк. Отец обещал привезти не только танк, но и самолет. Перед тем как сесть в вагон, отец крепко обнял нас и поцеловал. Мать плакала, отец успокаивал ее:

— Не надо плакать, Поля. Ни к чему это… Я же вернусь… Ну, будет, будет тебе… Слышишь!..

Но отец не вернулся.

Была лютая зима. Мама почти целыми сутками работала, и мы с Женькой были дома одни. В квартире холодно, на окнах образовались толстые наросты снега. Помню, мать пришла с работы раньше обычного. Вид у нее был подавленный, измученный. Она тяжело опустилась на сундук, обняла нас с Женькой и заплакала. Плакала долго и беззвучно, слезы текли по ее впалым щекам.

— Мама, почему ты плачешь? — Она не могла ответить — слезы душили ее.

— Мама, ну, чего ты?..

И тут будто что-то прорвалось внутри у нее: «Детки вы мои милые! Нет у вас больше папы… Убили…» До меня сразу и не дошло. Как это — нет? Такого не может быть! Я тоже хотел заплакать, но не смог. Попробовал заставить себя — не получилось. Плакал я только от обиды, а тогда во мне сидела злость: почему убили моего отца?!

В добрый путь!

Спал я беспокойно. Часто просыпался, ворочался и в полусне мелькала все одна и та же тревожная, но приятная мысль: завтра на работу!

Встал рано.

В окно лился слабый уличный свет. Он ложился на стены и мебель светлыми четырехугольными пятнами. На улице слышались слабые гудки машин. За стеной тихо бормотало радио.

…Из кухни доносились приглушенные голоса. Это мать разговаривала с соседкой.

— Жалко все-таки, Полина Васильевна, — сказала соседка. — Ведь учился уже в девятом…

— Что поделаешь, — вздохнув, ответила мать. — Так уже все получилось… Да и не справлюсь я с ним теперь. Взрослым стал, семнадцатый год парню. Кто знает, может, оно так-то даже и лучше… По правде сказать, я и рада, что подсоба будет, хотя совесть мучает, что сына не могу на учебе содержать. Ох, прямо и не знаю… Уж больно хотелось выучить хлопцев. Ну, да пусть поработает. Поймет, как хлеб зарабатывается, может, одумается — возьмется за учебу. Вон ведь сейчас сколько молодежи вечерами ходит в школу.