Три ролика магнитной ленты

— С чего ты взял?

— По глазам вижу.

— Ошибаешься.

Я говорил неправду, даже стыдно стало за свое малодушие. Подумаешь — Колька! Что мне, собственно, бояться?

— Ну, допустим, нравится! И что?

— Ничего. Представляю, такой романчик закрутится.

— Ты! Знаешь…

— Ну ладно, ладно. Не буду. Я пошутил. Только девчонкам нельзя верить. Они, знаешь, обманчивы, как весенний ветерок. Я-то их изучил, будь уверен!

Первое свидание

Лена нравится мне, я почти все время думаю о ней, даже по ночам. И хорошо, и страшно. Страшно потому, что я в себе разобраться не могу. Раньше было все понятно, все просто: школа, товарищи, увлечения… А теперь…

Каждый день встречаю Лену возле школы. Встречаю… Нет, мы идем, конечно, не вместе. Лена с подругами, а я где-нибудь далеко в стороне, так, чтобы видеть ее. И, конечно, стараюсь делать вид, будто иду совершенно случайно. Лена и девочки давно все поняли. Каждый день, выходя из школы, смотрят — есть я или нет. Заметят — сразу шушукаются.

И страшно, и хорошо!

Второй этаж, пятое окно от края, возле водосточной трубы… Я могу смотреть на это окно часами.

Уже стемнело. За окном тюлевые шторы. На них мягко ложится зеленый свет от настольной лампы и тень… Это ее тень!.. Что она делает? Читает? Интересно, какую, книгу? А может быть, думает обо мне? А вдруг она посмотрит в окно… Темно, ничего не увидит. Нет, не думает она обо мне. И даже не догадывается, что я стою тут и не свожу глаз с ее окна.

Завел дневник. Подробно записываю все, что имеет хоть малейшее отношение к Лене. Пишу, когда никого нет дома, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не заметил. Храню дневник в самом недоступном месте.

…За стеной затихло радио. Кажется, третий час ночи. В открытую форточку врываются паровозные гудки, грубоватые распоряжения диспетчера с железнодорожной сортировочной горки. К этим звукам иногда примешивается песня какого-нибудь запоздалого гуляки, натруженный рев грузовика или грохот дежурного трамвая.

Не спится. Думаю о Лене. Как быть дальше?

У Кольки бы просто получилось: ввернул бы какую-нибудь шуточку, сострил, а для серьезности поговорил бы о книгах и пригласил в кино. Потом в парк, на танцы. У Кольки с девчонками всегда просто. Я так не умею… Вот возьму и приглашу на свидание! Легко сказать — приглашу. А как? Подойти и сказать? Нет! От одной этой мысли мне становится не по себе. Был бы Галочкин настоящим другом, тогда бы… А то ехидничать начнет. Может, написать записку, ну, в ней обо всем рассказать? Писали же раньше любовные письма.

Утром взял лист лощеной бумаги. Как начать? «Лена!» — сухо. «Дорогая Леночка!» — слишком возвышенно. Первая записка и сразу «дорогая». Написал просто:

«Леночка! Завтра ровно в 6 часов вечера буду ждать тебя у входа в городской парк. Обязательно приходи. Мне нужно тебе что-то сказать».

* * *

Хожу возле решетчатого школьного забора. Смотрю то на окна школы, то на парадную дверь. Скоро должен быть звонок.

Вдруг из-за угла появляется долговязая подпрыгивающая фигура Галочкина: идет, будто пританцовывает.

— Ба! — кричит Колька, — Мой любезный друг, что вы забор подпираете?

Эх, не вовремя же его принесло! Теперь все пропало. Оставаться на месте нельзя. Колька может разоблачить меня, ну и, известное дело, растрезвонит всем ребятам в классе, что я подкарауливаю девчонку.

— Ты кого-нибудь ждешь?

— Нет… просто так.

Скрепя сердце, подстраиваюсь к Колькиному шагу. Болтаем о разной чепухе. Я злой на Кольку — все испортил! И надо же так.

— Ну, мне в книжный, — говорю я, чтобы избавиться от Кольки.

— Давай зайдем, — говорит он. Вот навязался!

Потолкались у прилавков. Вышли. Идем дальше. Уж дом Лены остался позади, а Колька все не сворачивает к своему дому. Подошли к нашему подъезду.

— Перекинемся в шахматишки? — спрашивает Колька. — У меня еще есть время.

— Ну что ж, давай, — говорю, а сам думаю: «Лучше бы у тебя его не было».

Лишь под вечер я появился у Лениного дома, перебирая дрожащими пальцами записку в кармане. Ждал долго. Наконец показалась Лена. Заметила меня еще издалека, подошла, удивленно подняла черные тонкие брови.

— Здравствуй! Что ты делаешь тут?

— Да так… Ну, понимаешь…

Лена взглянула на меня с любопытством и недоумением.

— Ну, в общем, тут все прочтешь…

Сунул ей в руку записку и что было духу пустился прочь. Летел, как на крыльях.

* * *

Май — очень хороший месяц. Юный и неспокойный, голубой и зеленый. Дома не усидишь. Теплынь — без пальто можно ходить. Но не всегда так бывает. У мая строптивый характер. Взбредет ему в голову, и закидает снегом так, что зеленые ветки под тяжестью, трещат и обламываются. То разразится грозой с проливным дождем. Но все равно май нравится мне!

Я прохаживаюсь у входа в городской парк, поглядываю по сторонам, жду. На первое свидание отправился, как на подвиг, полный решимости и отваги.

Лены нет. Большие электрические часы на столбе показывают половину седьмого. Одолевают сомнения: «А вдруг не придет?» Отгоняю тревожные мысли, соображаю, о чем мы будем говорить. Ну, конечно, о книгах, можно и о музыке…

Стрелка на часах судорожно подпрыгивает к семи. Становится не по себе. Это глупо, наверно, — с запиской?..

И вдруг все волнения и тревоги рассыпались без следа: я увидел Лену! Она перебегала трамвайную линию. Тонкое сиреневое платьице трепетало от шалого ветра, прилипало к ногам.

Лена подбежала ко мне и, запыхавшись, сказала:

— Ой, я так опоздала. Понимаешь, трамвая долго не было. Ты не сердишься?

Сердился ли я?! Я готов был ждать сколько угодно, лишь бы знать, что она придет.

— Ну, зачем звал? — спросила Лена, заглядывая мне в лицо. — Что ты мне хотел сказать?

— Так… Пойдем в парк?

— Пойдем.

На эстраде тенор пел о любви. В глубине парка играл духовой оркестр. Громче всех ухал барабан.

Идем по тенистой аллее. Лена впереди, я немного сзади. Молчим. Моя отвага куда-то исчезла, и я не знал, о чем говорить. Мучаюсь: как держать себя, можно ли взять Лену под руку?

Лена сорвала веточку и стала обрывать листочки. Я тоже сорвал веточку и тоже начал обрывать листочки. Это в какой-то мере спасало мои руки, которые я не знал куда деть. Нет, определенно я тюфяк!

Изредка ловлю ее любопытный взгляд.

— Давай посидим на этой скамейке? — предлагаю я.

— Давай.

Садимся. Лена наклоняется и рисует веточкой на земле круглые мордочки, домики. Я смотрю на Ленины руки, плечи, на ее косы и никак не могу сбросить с себя оцепенение. Помню, читал где-то такие слова: «Услада первого свиданья». Что ж, может, так и бывает.

— Покачаемся на качелях? — предлагает Лена.

— Давай!

Я решительно шагнул к кассе, полез в карман за деньгами и… обомлел: осталось только два рубля. Это на один билет. Я растерянно топчусь — что же делать?! Отошел в сторону, чтобы не мешать другим, беспомощно шарю по карманам пиджака и брюк в надежде найти еще денег, хотя прекрасно знаю, что у меня их нет.

— Что, нет билетов? — спросила Лена.

— Есть, но… — Я готов был провалиться сквозь землю. — У меня не хватает денег…

— Пустяки! Вот возьми! — И Лена вытащила из-за рукава своего платьица смятую трешку.

Тут я совсем потерялся. Хорош кавалер! На первом свидании так опозорился, подумать только!

В гостях

В конце лета у Лены был день рождения, и она пригласила меня в гости. Я обрадовался. Тот таинственный мир, в котором она жила, должен был наконец приоткрыться и для меня.

Каждый раз, засматриваясь на ее окно с мягким зеленым светом, я представлял этот мир каким-то невероятно прекрасным, где многие вещи были ее. Она трогала их… Хотелось узнать, как там, что там?..

На именины без подарка идти нельзя. Хотелось купить что-нибудь очень хорошее, красивое, чтобы на всю жизнь.

— Мама, мне нужны деньги, — сказал я как-то вечером.

— Деньги? Сколько?

— Не знаю, сколько дашь…

— Ты можешь мне сказать зачем?

Я замялся.

— Разве это секрет? — спросила мама.

— Нет. Ну, понимаешь, на подарок… одной девочке… Именины у нее.

Мать достала свою сумку и вытащила пятнадцать рублей. Тяжело вздохнула, в раздумье держа деньги в руке, и протянула мне.

— Вот все, что я могу тебе дать. У нас осталось всего пятьдесят рублей до получки.

Она сказала это глухим голосом, словно обвиняла себя в том, что не могла дать больше. Я нерешительно взял деньги и положил в карман.

Долго бродил по магазинам, толкался возле прилавков. На хорошую вещь денег не хватало, а брать лишь бы что-нибудь не хотелось.

Наконец в одном из посудных отделов мой взгляд приковала к себе фарфоровая чашечка с блюдцем. Из чашечки торчала бумажка: «Цена 14 р. 35 к.». Вид у нее был, на мой взгляд, неплохой: голубенькие цветочки, зелененькие листочки и золотая каемочка. И главное — денег в аккурат. Купил.

На оставшиеся деньги взял розовую шелковую ленточку и дома все упаковал и перевязал. Тщательно навел стрелки на брюках — впервые сам гладил. На ботинки наложил крем в три слоя, чтобы замазать потертые места, и навел бархоткой идеальный блеск.

У дома Лесницких охватила меня робость. Поднимался по лестнице, а у самого дрожь в коленках. Первый раз домой к ней шел. Как-то там все будет? Потоптался. Но стой не стой, а стучать надо. Дверь открыла высокая полная женщина с ярко накрашенными губами.

— Здравствуйте! — проговорил я дрожащим голосом. — Лена дома?

— Дома, дома. Проходите, пожалуйста, — ответила женщина, ласково улыбаясь. Сразу понял — Ленина мать.

В длинном шелковом халате она казалась очень важной.

— Лена, Ленуля! К тебе гости, — и пропустила меня в комнату.

Лена сидела с книгой в массивном кресле возле письменного стола, так что видно было только голову ее и плечи. Перед ней настольная лампа с матовым зеленым абажуром. «Та самая», — подумал я. Рядом со столом громоздился огромный книжный шкаф, покрытый темным лаком, со старомодной витиеватой резьбой. За стеклом виднелось множество книг в красивых переплетах. «В этом доме, — подумал я, — наверное, все очень начитанные». Книги я любил. Когда заходил в библиотеку, то испытывал всякий раз невольное изумление перед необъятным миром книг. Тут прочитать за всю жизнь не успеешь такую массу!

Лена встала навстречу и улыбнулась.

— А, Сережа, здравствуй!

Она протянула мне руку, а я, вместо того чтобы пожать ее, сунул подарок и растерянно пролепетал:

— Поздравляю…

— Спасибо. Знакомься — моя мама.

— Нина Александровна. Я очень рада.

— А это мой папа, — Лена подвела меня к мужчине, сидевшему на диване.

— Здравствуйте! — сказал я.

— Очень приятно, молодой человек, — отозвался папа, подавая пухлую руку, и как будто поморщился от того, что его побеспокоили. Роста он небольшого, сутуловатый, с маленькими черными глазами. Мне показалось, что он какой-то больной. Ленин папа поспешил снова уткнуться в газету.

Из гостей я был первым. Нина Александровна усадила меня на стул и принялась расспрашивать о здоровье моей матери, хотя ее никогда не знала, о школе и о многом другом.

«Лена похожа на мать, — думал я. — У нее такие же черные волосы и смуглое лицо».

Потом Нина Александровна, извинившись, вышла вместе с Леной. Я огляделся. В комнате не было ни одного свободного уголка — все заставлено мебелью. Над никелированной с шариками кроватью распластался ворсистый ковер. Окно прикрыла красивая тюлевая штора. Тесно, солидно, не то, что у нас — кровати, стол да комод.