Окопов. Счастье на предъявителя

– Как со стакана? И его допускают!?

– Да, кто ж ему запретит. В небе ж гаишников нет! – подвизгивая прохохотала Валюха, радуясь своей шутке. Остальные также рассмеялись.

Николай Анатольевич ошарашено оглядел салон. Похоже, летчик под шафе, от которого сейчас зависит их жизнь, никого ничуть не взволновал.

Вскипело. Николай Анатольевич вскочил с места, продрался сквозь выставленные колени через салон и, протиснувшись через груду наваленных у двери железяк, выскочил наружу. У хвоста самолета стояли четверо. Двоих он знал. Игнат Иванович, начальник местного порта, добродушный мужик под шестьдесят, с круглым одутловатым лицом, с отвисшими щеками, между которыми торчали седые, коротко подстриженные усы, от чего он был похож на моржа. За это его так и прозвали «Морж». Много лет назад его назначили в этот порт. Думал, только на навигацию. Оказалось – навсегда. Его засосала эта размеренная, неспешная жизнь среди суровой красоты побережья Ледовитого океана. Летом он принимал и отправлял суда северного завоза, плоты бревен и баржи, сплавляемые по реке с юга, оборудование буровиков, да и многое чего другого. Зимой – ремонтные работы и неспешная подготовка к следующей навигации под разливы северного сияния. Постепенно, в навигацию судов становилось меньше. Перестали сплавлять плоты. Потом, если и зайдет за лето в порт одно судно, и то хорошо. Бывали годы – вообще никто не заходил. Порт хирел, и люди разъезжались. Остался он с помощником, да еще: начальник радиостанции, электрик, механик, смотритель маяка, капитан буксира с одним матросом, да в поселке человек восемь вольноопределяющихся. Все они, кроме помощника Моржа, Митюни, жили здесь с семьями. Детей отправляли учиться от каникул до каникул в интернат на большую землю. Жены их подвизались здесь же, при порту. Кто в бухгалтерии, кто в клубе, кто сторожем. Хотя и считать было нечего, и развлекались все по домам кто как мог, и сторожить было не от кого. Жили охотой, рыбалкой, ягодами да грибами, коих в сезон здесь предостаточно.

Второй – тот самый помощник Моржа, Митюня. Сухощавый, рыжий, молчаливый парень, которого, лет пятнадцать назад, судьбинушка занесла на этот край света, наверное, еще по комсомольской путевке. Когда люди отсюда побежали, он остался. Видать, бежать было некуда. Митюня остался в порту при Морже где был: и слесарем, и токарем, и грузчиком, и сварщиком. В общем – на все руки. Бабы здесь у него не было, но он регулярно наставлял рога то начальнику радиостанции, то матросу с буксира, что и служило основным поводом для местных сплетен.

Остальных двоих Николай Анатольевич не знал, но догадался, что это пилоты. Догадался потому, что оба в форменных синих фуражках и кожаных коричневых куртках, подбитых мехом. Один – долговязый с раскосыми глазами на азиатском, круглом и плоском как блин, лице. Второй – невысокий, коренастый, сухощавый, с глубокими вертикальными складками на щеках смуглого обветренного лица. Наверное, это и был пилот Никитич.

Все четверо скучковались у открытого кузова грузовика, в котором расстелена пожелтевшая газета, вся в желтых масляных пятнах. На газете: литровая банка красной икры из которой торчала алюминиевая ложка, нарезанный толстыми ломтями янтарного цвета балык, плошка клюквы и три пустых граненых стакана. Рядом лежала бутылка с этикеткой шампанского. Судя по тому, как два летчика и Митюня закусывали, усердно ворочая челюстями под сомкнутыми, лоснящимися от жира губами, в этой бутылке было явно не шампанское. Не закусывал только Морж. Он, наверное, и не пил. Стаканов то только три.

– Игнат Иванович, – начал с ходу в запале Николай Анатольевич, – что за хуйня? Какой, на хуй, попутный груз? Какие железяки?

Надо сказать, за время своего здесь пребывания Николай Анатольевич в совершенстве освоил местный матерный диалект и мог свободно изъясняться на нем. Скажу более, обычный для нас язык здесь никто всерьез не воспринимал. Приходилось повторять по нескольку раз и, зачастую, впустую. Но стоило ему свои эмоции перевести на этот местный диалект, как всё тут же исполнялось без проволочек. Все сразу понимали важность и срочность его требований.

– А-а-а, Анатолич! – Морж заулыбался и расставил руки, как для объятий. – Хотел проводить тебя. Чтобы честь по чести. Да с утра радиограмму с Гремячей получил. Запросили клапана отправить на ремонт. Вот мы с Митюней их и снимали.

– Какие, на хуй, клапана! Я оплатил этот рейс. У нас в самолете перегруз невъебенный. Мне эти железяки, на хуй, не нужны. Уберите их в пизду отсюда…! Пожалуйста.

– Понимаешь, Анатолич! – улыбка Моржа сменилась какой-то просительной, заискивающей. – Проходчикам, там, – и он махнул в сторону, указывая, где находится это «там», – на кой-то хрен понадобились срочно клапана. А, вишь, тут и самолет кстати.

– При чем здесь, на хуй, проходчики! Какое, блядь, мне до них дело!

– Самолет, между прочим, приписан к проходческому отряду! – встрял в разговор смуглый пилот, невозмутимо и не спеша ворочая челюстями.

– Но я же за него заплатил! – уже не так уверенно сказал Николай Алексеевич.

– А им там всем по хуй что заплатил, – продолжил пилот, спокойно зачерпывая ложкой икру. – Там какому-то мудаку приспичило клапана. Так вынь их и полож, на хуй! И, пиздец!

– Ладно тебе Анатолич! Не кипешуй! – вклинился Морж с такой же заискивающей улыбкой. – Разве это, блядь, перегруз? Три центнера всего. Да это хуйня какая-то. У Никитича перегруз и по восемь центнеров был. И, ничего.

Морж обернулся к пилоту, прося подтверждения своих слов.

– Только у меня тогда на две трети меньше топлива было, – ответил пилот с набитым икрой ртом. Потом прожевал, облизал ложку и добавил, обращаясь к Николаю Анатольевичу: – Мне вы ни хуя не платили. Дали рейс. Я прилетел. Если ссыте от перегруза, то оставайтесь, в пизду, здесь. Ждите следующего рейса.

– Когда он будет? – Николай Анатольевич уже совсем потерял весь свой запал.

– Я, блядь, почем знаю! Может – весной. Может – к Новому Году, если топливо будет.

Аргументы летчика были железными, как эти клапана. Ведь Николай Анатольевич полуподпольно, через третьих лиц, сумел пробить этот рейс, чтобы вывезти отсюда вахтовиков. Поэтому и возразить было нечем. Не придумав аргументов, он схватил под руку Моржа и отвел его в сторону, чтобы не услышали. Стараясь не выдать своего такого унизительного страха, он, как заговорщик, склонился к уху начальника порта и тихо заговорил:

– Игнат Иванович, у меня нехорошее предчувствие. Этот уебанный самолет, этот блядский перегруз…, да и летчик пьяный.

– Пьяный летчик? – громко пробасил Морж, пренебрегая инкогнито своего собеседника. – Да ты что! Со стакана то?! Это для Никитича хуйня, что чашка кофе. Только взбодрится.

Потом Морж отстранился, внимательно присмотрелся к Николаю Анатольевичу.

– Э-э-э, брат! Да ты белый, как мел. Что ты?

– Нет, нет. Ничего. Это так…, – быстро ответил Николай Анатольевич и, немного помолчав, неуверенно спросил: – Игнат Иванович, как еще можно отсюда выбраться?

– Ну-у-у, – протянул тот, – не знаю. Можно, конечно, дойти до Кайды. Его стойбище тут, рядом, километрах в семидесяти. Он, думаю, через день – другой снимется и погонит оленей на юг. Вишь, снег уже выпал. Откочуешь с ним до озера Дуз. В двадцати километрах от него газовики прокладывают трассу. Там подцепишь попутку, и до Ахметовки. А оттуда уже просто. До райцентра там часто ездят.

– И, как это по времени?

– Если повезет, недели три.

– Три недели, – тихо повторил Николай Анатольевич. – И еще неделя оттуда.

Он присел на корточки, прижав двумя руками к груди портфель. Через неделю, максимум, ему надо быть уже дома. К этому времени суда придут в порт. У него все документы. Надо принять груз, оформить, организовать разгрузку. Если задержится, все пойдет прахом. Сначала штрафы за простой, неустойки. Потом арест груза, выгрузка куда попало. И… всё. Все труды насмарку. Еще дома ждут. Радиограмму уже дал. Всё это, с одной стороны. С другой – предчувствие. Предчувствие, породившее страх. Страх, как оказалось, именно этого полета, усугубленного вдвойне вонючим самолетом, перегрузом, нетрезвым летчиком, да и еще чем-то другим, совершенно ему не понятным.

– Анатолич, – Морж потрепал его по плечу, – Никитич классный летчик. Он у нас уже лет пятнадцать летает. Без происшествий… Знаешь, я поначалу…

Николай Анатольевич не стал дослушивать, что было поначалу. Резко выдохнул, выпрямился.

– Давай прощаться, Игнат Иванович, – решительно и твердо сказал он. – Спасибо тебе за все.

Николаю Анатольевичу показались, что глаза Моржа заблестели от слез. Тот быстро захлопал ресницами, потом, отвернув лицо в сторону, обнял его по-мужицки.

– Ты это… Прости меня Анатолич!

– За что?

– Я, ведь, поначалу подумал, ты барыга какой, купи-продай. А ты… Вот… Ты настоящий! Пахал со всеми. Из одного корыта ел. Какое дело сделал! Порт оживил. Людям дал заработать. Надежду дал. Может, после тебя здесь опять все завертится. Вишь, и клапана уже понадобились. Так… Ты это… Ты настоящий мужик. Спасибо тебе! Спасибо!

Смущенный Николай Анатольевич оторвался от объятий Моржа. На глазах у того, действительно, были слезы.

– Ладно, Иваныч! Че ты! Дай, лучше, пять!

Морж, утирая слезу, с широкого размаха вдарил по протянутой руке и крепко стиснул в рукопожатии.

– Прощай Анатольич!

– Прощай Иваныч! В следующем году опять жди. И кланяйся от меня Дарье Александровне.

Тут лицо Моржа вытянулось. Он вырвал из рукопожатия руку и хлопнул себя по лбу.

– Голова садовая! Забыл! Вот я мудак старый. Даша тебе собрала это… В дорогу… Ах ты ж…! Щас. Щас.

Морж засеменил в сторону машины, а Николай Анатольевич развернулся и пошел к открытой двери самолета мимо уже курящих летчиков и Митюни, с которым распрощался жестом «Рот фронта». У самого трапа его нагнал Морж. Он протянул белый пластиковый пакет.

– Вот. На! Даша собрала в дорогу. Там это… Мяско, рыбка, икорка. Я еще бутыль положил.

– Да, что ты, Иваныч! Бутыль то, зачем?

– Не-е-е. Бутыль не тебе. Это ребятам. Пусть там, по дороге, отметят. У них всё. Вахте пиздец, и сухой закон кончился.

Николай Анатольевич принял пакет. С пакетом в одной руке и портфелем в другой он еще раз молча обнял Моржа, развернулся и ступил на меленький, в три ступеньки, трап самолета. Ступил, как на эшафот.

Двигатель закашлял. Не взревел, не застрекотал, а, именно, закашлял. Так часто и надрывно кашляет некурящий человек после глубокой затяжки дешевой сигарой. Казалось, самолет сейчас подавится кашлем, выблюет из себя двигатель вместе со всеми находящимися в его утробе, и заглохнет навеки.

Николай Анатольевич влип в спинку скамейки с неудобно задранными ногами, обняв двумя руками портфель. Его ноги упирались в одну из тех самых железяк, которые, вдруг, так срочно понадобились проходчикам, и которые, по указанию пилота Никитича, были равномерно распределены по салону для центровки. К надрывному кашлю двигателя добавилось неприятное дзыньканье. Это бутыль в пакете, под лавкой, бился о металлическую подпорку. «Кашель» становился чаще, еще чаще, еще – пока отдельные кхыканья не слились сначала в подвывание, затем в настоящий мощный, заглушающий все рык. В окнах иллюминаторов стала видна только белая пелена снежной пыли, поднятой пропеллером. К сильной вибрации двигателя добавились толчки на ухабах. Самолет начал свое движение. Мотор взревел сильнее, толчки стали учащаться, от ускорения тело потянуло в бок, к хвосту самолета. В обреченном сознании Николая Анатольевича пролетела вся его недолгая, но бурная жизнь.

***

Ему всегда везло. По крайней мере, в делах. Если у большинства людей удачи перемежались с неудачами, взлеты – с падениями, приобретения с утратами, то его графики этих показателей неуклонно стремились ввысь без зигзагов падений и горизонталей застоя.

Начать с того, что он родился в небольшом поселке, недалеко от областного центра Калининградской области, самой западной, в прямом и переносном смыслах, области нашей Родины. Простая семья. Мать – фельдшер в местном медпункте. Отец – слесарь при автобазе. Обычное, как у всех, детство: садик, школа, строительный техникум.

Другой раз Николаю Анатольевичу, а тогда еще просто Коле, крупно повезло, когда после окончания строительного техникума, он, вполне естественно, попал в доблестные строительные войска, стройбат, в латышский город Лиепаю, где и познал основы бизнеса, став подручным старшего прапорщика Сторожука по реализации вверенных последнему строительных материалов сильно нуждающимся в них гражданам. Кроме основ купли-продажи старший прапорщик Сторожук внушил солдату, как пагубно влияет на благосостояние отсутствие наглости и наличие излишней комсомольской совести.

Демобилизовался Коля в 1990 году, уже познавший азы коммерции, имея несколько тысяч начального капитала. Суммы весьма значительной для новоиспеченного дембеля. Надо сказать, к тому времени правящая компартия уже ослабила свою железную хватку над частной инициативой граждан и предоставила немного свободы для предпринимательской деятельности. Выразилось это в появлении различных кооперативов, преимущественно кафе и платных туалетов. На организацию подобных заведений ни Колькиных денег, ни его связей явно не хватало. Найти компаньона, чтобы объединить капитал – тоже проблема. Ни у кого из его немногочисленных прежних знакомых денег вовсе не было. А доверяться случайным людям – Колька был не дурак.

Болтаясь без дела по областному центру, прикидывая, куда можно бы пристроить свои силы и средства, Коля случайно повстречал своего однокурсника по техникуму Валерку. И эта нечаянная встреча предопределила всю его дальнейшую жизнь.

Валерка также совсем недавно демобилизовался и также подыскивал, куда приложить руки. Оказалось, он служил на границе. Но Валерка не бегал вдоль контрольной полосы с собакой, не сидел в засадах. Он все два года прослужил в канцелярии на пограничном переходе с Польшей, куда попал благодаря каллиграфическому почерку и хлопотам его мамаши. Несмотря на, казалось бы, скучную службу, рассказать Валерке было о чем. Это: и о контрабанде, и о способах ее провоза, и о челноках, снующих через границу по профсоюзным и комсомольским путевкам, и о досмотрах, и о способах провоза лишнего, и о взятках, и о многом другом, чему он был лично свидетелем или слышал из первых уст. Главное, Валерка досконально знал: какие документы надо иметь, как легально и нелегально пересекать границу, какие товары таскают в ту и другую сторону, где в Польше можно с наибольшей выгодой сбыть и где купить товар, и с кем, в случае чего, можно договориться. В голове у Коли сразу все срослось. Он тут же предложил Валерке объединить свои средства с его знаниями да связями и заняться снабжением граждан заграничным дефицитом. А дефицитом тогда было все.

От внезапного предложения Валерка стушевался, начал отнекиваться, что, мол, и сам хотел заняться этим, но потом. Сейчас ему нужно думать о свадьбе с Танечкой, которая честно дождалась его из армии. Николай хорошо знал Валеркину невесту. Она с ним со школы. В техникуме, на всех вечеринках и других мероприятиях, где Валерка – там и Танечка.

Уговаривать пришлось долго. Не было у Валерки в армии старшего прапорщика Сторожука, не было у него чутья на куш, не было у него и малой доли того авантюризма, который заставляет людей срываться с места в поисках счастья, наживы, острых ощущений или сразу всего этого вместе взятого. Тем не менее, в конце концов, уговорил. Сыграли аргументы, что можно будет заработать на свадьбу, на хороший подарок невесте и, главное, что все организационные вопросы он, Коля, брал на себя.

Благодаря Танечке, невесте Валерки, которая числилась профоргом факультета в местном институте, а также благодаря нескольким бутылкам коньяка, выездную визу по линии профкома оформили, на удивление, быстро.

Проведя предварительную рекогносцировку на толкучке, досконально выяснив что и по чем, Коля закупился на все имевшиеся у него деньги золотыми изделиями, янтарем, водкой и разной востребованной в Польше мелочью. После этого пара новоявленных коммерсантов на туристическом автобусе двинулись в Польшу осваивать международную торговлю, в компании таких же, как и они, «туристов».

Границу проскочили без проблем. Досмотр автобуса ограничился нарочито громким открыванием багажного отделения, пинками ногой по дзынькающим бутылочным звоном баулам, подмигиваниям таможенникам и пограничникам, да и передачей им двух бутылок водки, завернутых в газету.

После пересечения границы у Николая и Валеры еще оставались сомнения по поводу сбыта своего товара. Где, кому и как? Но, как только они прибыли на толкучку Эльблонга, конечной и единственной цели профсоюзной экскурсии, все сомнения мигом улетучились. Автобус еще не припарковался, как его обступила плотная толпа местных, выкрикивающих: «Пан, беру злато! Пан, янтарь! Пане водка!». Другие протягивали свой товар, предлагая: коробочки духов, косметику, джинсы и прочее. Не прошло и часа, как все советские туристы сбыли свой товар, закупили местный и были готовы в обратный путь. Все, но не Коля. Он не спешил. Ходил вокруг, прислушиваясь к торговле других, примечал кто, что и почем берет, что предлагает и постоянно одергивал Валерку, которому хотелось скорее избавиться от товара, закупиться чем-нибудь, да и свалить отсюда. Только когда торговля остальных туристов закончилась, Коля стал подходить к заранее намеченным им покупателям негромко предлагая: «Пан желает водку? Пан желает янтарь?» и так далее. Эти паны отводили его в сторону, где они долго торговались жестикулируя, потом ударяли по рукам. Также и при покупке товаров Николай упорно торговался, чем снискал уважение местных барыг. Но и закончив торговлю, он не успокоился. Вооружившись специально непроданными двумя бутылками водки, Николай собрал вокруг себя человек пять поляков. Обрадовавшись халявной выпивке, и, уже признав в Кольке опытного «туриста», поляки за рюмкой-другой охотно делились с ним информацией, что и сколько им нужно и что сами могут предложить. Пока Колька проводил свои маркетинговые исследования, остальные наши туристы уже сидели в автобусе, закусывая вареными яйцами и бутербродами, запивая чаем из термоса, уже полностью готовые в обратный путь, негромко поругивая отставшего туриста.

На следующий, по возвращении с туристической поездки, день, Колька и Валерка с раннего утра застолбили место на толкучке и разложили свой товар. Колготки и джинсы, парфюмерия и косметика, бижутерия и нижнее белье разлетелись мигом. Еще не пробило полдень, как их баулы были пусты, а кошелек – наоборот. Здесь впервые и проявился талант Коли найти с первого взгляда подход к любому покупателю и ненавязчиво убедить в необходимости для него той или иной покупки. Участие в торговле застенчивого Валерки сводилось лишь к тому, что он подавал Кольке товар и непрестанно озирался, опасаясь милицейской облавы.

Выручку уже подсчитывали в ближайшем кафе. Денег оказалось почти в четыре раза больше их начального капитала. Валерка, обалдевший от такой горы денег, предложил сразу отметить это дело за обедом в ресторане, потом продолжить там же вечером. Коля отказался. И не потому, что ему не особо нравились кабацкие загулы, а потому, что он не намерен останавливаться. Надо готовиться к следующей поездке. Раздосадованный Валерка тогда потребовал по-честному поделить барыш. Пришлось объяснять, что дело надо продолжать, что деньги нужны для подготовки следующей экскурсии за границу, что это принесет еще больший доход. Пока на прокорм они выделят себе по триста рублей, а остальные пустят в оборот. Валерка горячился, спорил, но Коля был не приклонен. Остановились на пятистах рублей каждому, остальные пустить в оборот.

***

Надрывно ревя мотором, самолет подпрыгнул на кочке, чуть задержавшись в воздухе, подскочил еще раз и, наконец, оторвался от земли, медленно набирая высоту.

Николай Анатольевич ослабил хватку побелевших пальцев, судорожно вцепившихся в портфель. Немного отлегло. Взлетели.

В иллюминаторах прояснилось и стало видно, как бесконечная белая равнина все более и более распластывается внизу. Самолет накренился в вираже, открыв взору черную ленту еще незамерзшей реки, впадающей в бухту, заснеженные причалы с пришвартованными баржами и нависающими над ними, казалось, игрушечными портовыми кранами. Поодаль маленькие домики с дымками из труб. Еще дальше, уже в туманной дымке, белая равнина суши резко обрывалась извилистой линией, за которой свинцово-черное северное море накатывало на берег белые барашки волн.

Спало торжественное напряжение, которое всегда наступает у пассажиров при взлете самолета. Люди расслабились, заерзали на местах, стали говорить своим соседям что-то. Но что говорят, не слышно. От шума мотора соседа можно расслышать, если только он будет орать тебе в ухо.

Напротив Николая Анатольевича сидели два брата-близнеца. Грузчики. Одного звали Белыш, другого – Черныш. Похожи, как две капли воды. Если, конечно, в шапках. Без шапок, волосы у одного черные, как смоль, у другого – пепельно-белые. Даже брови белые. За это и получили свои прозвища. Говорят, Белыш стал белым после того, как в тайге медведь загнал его на дерево, откуда тот отбивался от косолапого всю ночь. На утро и побелел.

Белыш и Черныш, переговариваясь друг с другом через рупор ладоней, весело и выразительно смотрели то на Николая Анатольевич, то ему между ног. Не понимая, то ли это намек на нетрадиционные отношения, то ли ему дают понять, что ширинка расстегнута, он посмотрел вниз. Ну, так и есть. Пакет. Пакет с бутылем, который ему передал Морж, был истиной причиной пристального внимания близнецов к его междуножью. Бутылочный звон на взлете выдал его содержимое и вселил надежду в вахтовиков, уж полгода не нюхавших спиртного.

Спохватившись, Николай Анатольевич достал пакет, протянул его братьям и во все горло заорал: «Это вам от Моржа!». Но, поняв, что из-за рева мотора его никто не слышит, начал тыкать пальцами по очереди во всех сидящих напротив, показал на пакет и, надув щеки, пристроил указательный палец левой руки к уголку рта, изображая одноклыкого моржа. Глаза у братьев тут же заблестели. Они еще более оживились, замахали руками, подавая кому-то знаки. Откуда-то появился чемодан, который пристроили посреди прохода на коленях у Черныша, с одной стороны и у Николая Анатольевича – с другой. На чемодане расстелили газету, сверху водрузили граненый стакан, два ножа и пластмассовую тарелку с большим куском вяленого мяса. Полуторалитровая бутыль пристроилась между ног в проходе. Белыш отрезал кусок мяса, а Черныш налил в стакан до краев и протянул его Николаю Анатольевичу. Все, улыбаясь, ждали, взглядом подбадривая: «Ну, давай! Давай!». Николай Анатольевич не стал строить из себя нецелованную девицу, взял стакан и залпом осушил.

Грудь мгновенно свело. Не вздохнуть, не выдохнуть. Язык, небо и глотку сначала обожгло, потом мгновенно высушило, от чего возникло ощущение, что их поверхность превратилась в мелкий нождак. Чистейший спирт. Николай Анатольевич сидел с выпученными глазами, беззвучно хватая воздух, как рыба, пока чья-то заботливая рука не влила ему в рот из фляги кислющий клюквенный морс без сахара. Задышалось. На глазах навернулись слезы. Полегчало. Ему уже кто-то подносил кусок мяса, наколотый на нож, как пол стал уходить из-под ног. В его паху все сжалось и неприятно защекотало, как будто через мошонку пропустили слабый, но чувствительный ток. Стакан, стоявший на чемодане, плавно взмыл в воздух и стал заваливаться на бок. Самолет проваливался в бездну. И вновь картина жизни поплыла перед глазами, где он видел себя, как со стороны.

***

Его первая поездка челноком в Польшу особенно врезалась в память. Наверное, так всегда остается в памяти что-нибудь первое. Первая любовь. Первый автомобиль. Первый заработанный рубль. После этого в памяти, как микромолнии в электрическом шаре, стали вспыхивать воспоминания, тут же сменявшиеся другими. Но эти воспоминания были не четкими, размытыми. Почти два года его жизни можно описать всего несколькими словами: рынок, граница, рынок и опять граница, без праздников и выходных. В потоке воспоминаний сознание, почему-то, вместо приятных моментов выхватывало и вычленяло что-то плохое, чего хотелось бы забыть… Валерка.

Через некоторое время после начала их коммерческой деятельности Валерка мало по малу освоил нехитрые премудрости торговли. Он набрался уверенности, расчетливости и, так необходимой в этом деле, наглости с цинизмом. Он уже не впадал в отчаяние от отказов покупателей или продавцов, а тут же, не заморачиваясь, начинал поиск других. Дела шли в гору. Доходы росли. Они, как говорится, раскрутились. Летом следующего года Валерка и Танька сыграли свадьбу в лучшем ресторане города со всеми присущими ей напыщенными атрибутами дореволюционных купчиков: огромный кортеж, колокольный звон, несчетное количество гостей, салюты, цыгане и, даже, генерал. Свидетелем на свадьбе, конечно, был он, Коля.

Еще через полгода они приобрели почти новый грузовой фургон, купили просторный гараж, который использовали под склад, обзавелись на рынке несколькими палатками, куда посадили наемных продавцов. Коля приобрел себе в городе квартирку. Валерке этого не надо было, так как они с Танькой получили квартиру на свадьбу в качестве подарка от родителей.

Все было бы замечательно, вот только Валерка стал регулярно устраивать загулы в ресторанах. Один-два раза в неделю, по окончании базарного дня, он, собрав выручку, на свою долю барыша закатывал банкеты, с купеческим размахом угощая знакомых, а то и вовсе незнакомых людей. И сколько не твердил ему Коля, что деньги не надо впустую проматывать, что их надо копить, концентрировать, чтобы потом вложить в выгодное дело, да все без толку. Валерка, вроде бы, и поддакивал, но вкладываться в расширение их совместного дела никак не хотел. Его все устраивало. Прибыль с торговли давала ему не слишком уж хлопотную сытую и хмельную жизнь. Деньги закончатся?! Что ж, завтра еще наторгуем.

Первая серьезная размолвка случилась через два года после начала совместного бизнеса. Это когда уже Союз развалился. В отличие от Валерки Коля не транжирил в кабаках свою долю, а пустил в оборот. Он установил по городу несколько палаток, торгующих напитками и всякой закуской. Хлопот увеличилось, но и доходы тоже. Валерка об этом знал. Но до времени виду не показывал.

Как-то, Валерка запланировал очередной загул со своими приятелями. Но тут, как назло, случился в торговле неудачный день. Выручки – ну, совсем никакой. А о проставе уже раструбил. Тогда Валерка пришел к Коле и, ничуть не смущаясь, потребовал свою долю прибыли от продуктовых палаток, на что, естественно, получил отказ. Валерка горячился, стал доказывать, что уж коли они партнеры в бизнесе, то и новые палатки являются их совместным бизнесом, значит, он имеет право на часть прибыли с новых точек. Его не трогали аргументы, что к созданию этих палаток он не приложил сил, ни финансовых, ни физических, что если бы он не проматывал свою долю в ресторанах, а вложил, как и предлагал Коля, в расширение дела, то они бы уже имели не четыре, а восемь продуктовых палаток, с дохода которых он мог бы уже с полным правом требовать свою долю. Долго спорили. В конце концов, Коля выдал Валерке необходимую для загула сумму, но не как его долю, а как долг под будущие доходы. Получив деньги, Валерка успокоился, но, похоже, затаил обиду.

Постепенно Коле становилось тесно на рынке. Расти было некуда. Таких челноков, как они с Валеркой, становилось все больше. Завозимый товар уже не разлетался за пару торговых дней, как раньше. Требовалась неделя, а то и дольше. Скорее чутьем, чем разумом, до Коли дошло, что торговля на базаре, это болото, хоть теплое и сытое, но болото, в котором он погрязнет если из него вовремя не выбраться. Ведь жизнь за границами базара предлагала все новые и новые возможности, которые, если сейчас не оседлать, то вскоре быстро ускачут. А ты будешь сидеть в этом болоте и лицезреть даже не спину, а задницу людей, воспользовавшихся этими возможностями и уже вознесшихся высоко над тобой.

Наконец, наступил день, когда Коля предложил своему компаньону свернуть свою базарную деятельность, продать торговые точки и переключиться на оптовые операции, которые, хотя и не сулили таких бешенных процентов, но за счет скорости оборота и увеличения его размеров, позволяли иметь в итоге гораздо больший доход, чем на базаре. Понятые Колькой по наитию эти, на первый взгляд, мудреные постулаты экономики, никак не доходили до Валерки. Возрастающая конкуренция, объемы торговли, скорость оборотов для него были также далеки и непонятны, как для собаки луна, которая: висит и не падает, светит и не греет. Зачем висит, зачем светит – непонятно. Разве только повыть на нее. Что-либо менять Валерка ни за что не хотел. Он имел доход, которому многие завидовали. Он имел уважение в обществе. Хоть это общество и состояло, в основном, из таких же, как он торговцев, да его приятелей, которых регулярно угощал в ресторанах.

Дележ налаженного дела между друзьями-компаньонами, наверное, не менее отвратителен, чем дележ имущества у бывших супругов. Было все: и длительные подсчеты, и восхваление собственных заслуг, и упреки, и оскорбления, и много другой гадости, из-за которой лучшие друзья постепенно превращались если не в лютых врагов, то уж, по меньшей мере, в недругов.

В дележе Валерка выказал такую хватку, на которую у него даже намека не было в коммерческих делах. Поэтому Коля сдался. Валерке достались три палатки на рынке, при чем, две из них – в лучших местах, и их грузовой фургон. Коле – только две палатки и гараж-склад. Да и то, Валерка выцыганил себе право пользоваться этим гаражом, пока не приобретет себе новый. Так что, теперь и Коля затаил обиду на Валерку.

Порвав со своим компаньоном, распродав все свои ларьки, Коля с головой окунулся в оптовую торговлю. Это, действительно, был уже другой уровень, хотя и более сложный, рисковый и, даже, опасный, но дающий несомненно большие возможности для обогащения и самоутверждения.

Коля брался за все: гонял фуры с медным ломом в Прибалтику, оттуда эти же фуры везли водку; поставлял в столицу разноцветные газированные напитки, обратно – сигареты; скупал оптом в Италии по дешевке уже вышедшую из моды одежду, которую здесь продавал, как последний писк моды; в Германии и Голландии покупал подержанные автомобили и перегонял их партиями в Россию. И чем бы не занимался, ему всегда сопутствовала удача. Партнеры не кидали, поставщики не задерживали, «крыша» сильно не напрягала. Его доходы росли уже геометрически. Он открывал одно за другим ТОО (товарищество с ограниченной ответственностью), потом ликвидировал их чтобы избежать налогов, затем вновь открывал другие. Обзавелся несколькими офисами. На него уже работали экспедиторы, бухгалтера, юристы и из просто Кольки он стал Николаем Анатольевичем. Однако, несмотря на то, что на него уже работал не один десяток людей, его жизненный ритм стал еще более напряженным. С шести утра и до десяти вечера: переговоры, сделки, счета, отчеты и разная неотложная мелочь, которую если вовремя не сделать, то потом превратится в очень большие проблемы. Так каждый день, зачастую, без выходных и праздников.

Удача в делах Николаю Анатольевичу сопутствовала благодаря логике и интуиции. Логика помогала досконально проанализировать любую ситуацию, а интуиция – когда в результате умозаключений логики обозначались несколько путей, из которых надо было выбрать единственно правильный. Правда, симбиоз ума и логики иногда давал сбои. Интуиция вступала в конфликт с логикой. Так, например, однажды, интуиция стала, прям таки требовать выйти из водочного и табачного бизнеса, а логика твердила, что отказываться от столь выгодного и, главное, налаженного дела не стоит. Долго продолжилась эта внутренняя борьба. Интуиция оказалась сильнее. Николай Анатольевич вышел из этого бизнеса, распродав свои склады конкурентам по водочному и табачному делу с весьма значительной маржой. Логика тогда очень сожалела об этом. Но уже через полгода, его посрамленная логика забилась в глухой угол его души под нависающей над ней торжествующей интуицией. Благодаря стараниям скромных работников плаща и кинжала, пардон, снайперской винтовки, его бывшие коллеги, оптом спивавшие и скуривавшие народ, стали по очереди отправляться на кладбище под нестройные завывания похоронных оркестров. Кто-то монополизировал рынок.

Переведя дух от просвистевшей у виска опасности, он впервые решил посчитать свои активы. Оказалось, если сейчас он продаст все свои склады с товаром, автомобильные фуры и иное имущество, и если присовокупить к этому имевшуюся наличность, то составится состояньице, как минимум, в полтора миллиона, при чем в самой что ни на есть конвертируемой валюте. Это открытие и порадовало, и озадачило. Ведь когда-то, после первых челночных поездок, понятие «долларовый миллионер» было для него так же далеко, как и поцелуй Мерлин Монро. Это было где-то там, в голливудских фильмах. Мечты яркие, манящие и недоступные. Он к этому стремился, но, являясь реалистом, понимал, что такого быть не может потому, что быть не может никогда. А тут, вдруг, один вечер наедине со своими книгами учета и простейшим калькулятором, и… Все! Нет мечты. Она сбылась. Сбылась так просто, буднично и невыразительно. Приобретенное им с полным правом звание «миллионер» не вызвало никаких эмоций. Это было лишь констатация факта. Что дальше? О чем мечтать? «О чем? О чем? – тогда подумал он – Пожалуй, о десяти миллионах.» Но это уже была не мечта. Это была цель. Его мечта умерла по причине сбытия. Другая – еще не родилась.

Перевернув табачно-алкогольную страницу своей жизни. Николай Алексеевич, почуяв наживу, нырнул с головой в мутные воды приватизации. Нет, он не скупал за ваучеры акции Газпрома и нефтяных компаний, не разевал рот на долю порта или судостроительного завода. Ведь в советские времена он не был ни бывшим секретарем городского или, хотя бы, районного комитета комсомола. У него не было родственников из перекрасившихся партийных бонз. Да и необходимыми связями в столице не обладал. Он занялся более мелкой приватизацией. Тогда работники различных магазинов, кафе, ателье соблазнились лозунгами рыжего премьера о том, что моментально настанет изобилие, если их предприятия передут к ним собственность. Николай Анатольевич и взялся помогать таким коллективам приватизировать государственное и муниципальное имущество, постепенно и незаметно вгоняя их в долги. Потом он резко перекрывал ручеек своей финансовой помощи, блокировал возможность других заимствований и предъявлял требование по оплате долгов. Через несколько месяцев финансово обескровленное предприятие падало к его ногам. Главным образом, в виде различных объектов недвижимости. Стоило ли говорить, что эти приватизационные игры высасывали из него все физические и моральные силы. Ведь помимо этого ему нужно было еще продолжать тащить и текущие дела своего бизнеса.

Как-то, во время схватки за крупный магазин в центре города, директриса которого никак не хотела сдаваться, ему позвонили. Умер отец. Естественно, он бросил все и помчался в свой родной поселок. Сельский погост. Гроб. Могила. Крест. Никому не нужные речи. Соболезнования. И глаза матери. Какие-то затуманенные, потухшие. Она, дородная, стройная, всегда такая шумная и веселая, вдруг, осунулась, ссутулилась, черты лица обострились. Мать сидела за поминальным столом в молчаливой скорби, никого не видя и не слыша, лишь мерно покачиваясь всем телом.

Потом девять дней. Мама еще более осунулась. Ее лицо посерело. «Коленька, – тихо сказала она ему, – он так ждал тебя, а ты не ехал. Вот, не дождался». В ее голосе не было упрека, но сердце сжалось. Живя в сорока минутах езды до родного дома, он навещал родителей раз за сезон, а то и реже. Нет, регулярно помогал. В свои приезды обязательно привозил подарки: то телевизор, то шубку, то холодильник и другую мелочь. Каждый месяц пересылал со своим шофером деньги. Да, родители гордились им. Особенно отец. Когда, как бы невзначай, он заводил с соседями разговор о сыне, то всегда гордо раздувал щеки и многозначительно поднимал указательный палец вверх. Мол, вот какой у меня сынок! А сейчас, когда, быть может, сын был нужен ему больше всего, того рядом не оказалось. Ведь знал же, что отец болен. Но за повседневными делами все откладывал. «Съезжу на следующей неделе… В следующем месяце… Разгребу дела и, может быть…, на выходных. Успею еще.» Не успел. Опоздал. Опоздал навсегда.

Отца не вернуть. Мать осталась совсем одна. Он с ужасом подумал, что с ней может случиться то же, что и с отцом. А рядом – уже никого. Поэтому стал горячо уговаривать переехать к нему в город. Ведь есть куда. Совсем недавно приобрел большую, четырехкомнатную квартиру в центре, расселив коммуналку. Мать ласково глянула, погладила по руке и отрицательно покачала головой: «Куда я поеду, Коленька? Ведь он же здесь. Меня дожидается. Как я без него? Я прихожу на могилку, и мы разговариваем… Как он без меня?» Голос ее был тихий и ласковый, какой-то умиротворенный, совсем ему незнакомый. Тогда впервые с детства он заплакал. Он хотел задавить в себе слезы, но они рвались наружу со всхлипыванием на каждом вздохе. А мать с кроткой улыбкой продолжала гладить его руку.

Когда в тот день он к вечеру вернулся в свой офис, его тут же с порога огорошили новостью. Директриса магазина, которая, по его расчетам, вот-вот должна была сдаться, где-то раздобыла денег и заполнила свой магазин продуктами, возобновив торговлю в прежних объемах. Сорвалось! Пока был занят похоронами, кто-то что-то не доглядел, не доделал и все приходилось начинать сначала. Он уже срочно вызвал к себе для разноса своего финансового директора, главного бухгалтера и юриста, как в его кабинете появился Валерка.

Два года не видел друга. Тот заметно осунулся, темные круги под глазами. Однако, одет в костюм тройку с белой рубашкой и в галстуке. Таким презентабельным он видел Валерку только на его свадьбе с Танькой. Не разводя церемоний, Валерка тут же перешел к делу. Ему нужны деньги на какой-то проект. Да и сумму то просил в долг незначительную. Каких-то пятьдесят тысяч долларов. И проект его, вроде, толковый. И обещался вернуть через полгода с процентами. Но в неудачное время зашел. Еще когда Валерка в красках расписывал свой план, раздражение все более и более закипало. Еле сдерживался, чтобы грубо не прервать.

«Нет», – сухо и твердо сказал он, когда Валерка закончил. Тот, огорошенный таким категоричным, ничем немотивированным отказом, сначала оторопел, потом с удвоенной силой стал доказывать жизнеспособность своего плана. На этот раз не выдержал. Прорвало. Он припомнил Валерке и его кабацкие загулы, и как они делили свой бизнес. Валерка, с раскрасневшимся, лицом пытался напомнить с чего все началось, и кому он обязан своим подъемом. Слово за слово, и уже стали сыпаться взаимные оскорбления. Но Валерка внезапно смолк, недобро зыркнул исподлобья, развернулся и, гордо тряхнув головой, вышел из кабинета. Разгоряченный, крикнув вдогонку: «Ты мне еще гараж должен вернуть!» – рванулся к двери, чтобы захлопнуть. За дверью в приемной стояла Танечка, Валеркина жена. Видать, только что встала со стула. Танечка, сжав губы, пристально посмотрела на него, потом повернулась и вышла из приемной вслед за Валеркой. Ее огромный живот сразу бросился в глаза. Беременная. Раздражение мгновенно погасло, как будто ушат воды на голову вылили. Ах, если бы знал, что Таня беременна! Если бы Валерка пришел в другой день! Все было бы по-другому. А сейчас… Гадко, тошно и мерзко.

***