Окопов. Счастье на предъявителя

– А это, между прочим, документ, – с гаденькой улыбочкой встрял в разговор носатый Юрий.

– Что-о-о! Какой документ?! – сквозь зубы процедил Николай Анатольевич. – Выйди отсюда! Я хочу с женой поговорить.

Его юрист не шелохнулся. Николай Анатольевич стал пунцеветь.

– Пошел вон из моего дома! – рявкнул он.

Тот еще сильнее расплылся в улыбке, а теща со злорадством заявила:

– Это не твой дом, зятек!

– И Светлана Владимировна не ваша жена, – с ухмылкой произнес Юрий Арнольдович, швыряя на стол листки бумаги. – Это решение суда о расторжении брака.

Николай Анатольевич окончательно рассвирепел. Он, выставив вперед руки, ринулся на негодяя с намерением вышвырнуть за дверь, прорычав: «Сученыш! Пошел вон отсю…». Он не успел закончить потому, что «Сученыш», поймал его резким прямым встречным ударом по зубам. Колени подогнулись, он опрокинулся на спину, ударившись головой о паркет. Во рту появился солоноватый привкус крови и стал отдавать в нос. Оскалив окровавленный рот, Николай Анатольвич перевернулся на живот, стал вставать в намерении броситься с кулаками на этого носатого гада. Когда вставал, заметил, что из комнаты прислуги, рядом с кухней, выскочил широкий, коренастый человек в кожаной куртке. Не успел выпрямиться, как этот бугай был рядом, сделал еле уловимое движение сбоку. Тут же сильная тупая боль под глазом, в мозгу вспышка молнии и, как будто большой шкаф упал.

Николай Анатольевич не понимал, где он, стоит или лежит, сколько сейчас времени, что с ним случилось. Тишина и только в ушах раздавался мерзкий писк. Так пищит в телевизоре, когда все передачи закончились и перерыв до утра. Сквозь этот писк откуда-то издалека доносились голоса:

– Вадя, я же просил, чтоб шкурку не попортить, – говорил один голос.

– Сам-то приложился как! – отвечал другой голос, более низкий. – Смотри, весь хлебальник в кровь разбил.

– Э-э-э. Не удержался. Давно хотел вмазать, – опять сказал первый.

Запиликал телефон. Второй голос сказал:

– Понял. Сейчас, – и через некоторое время позвал – Виктория Арсентьевна, этот упырь закрыл калитку. Там Вовка. Впустите его, пожалуйста.

– Да, да, да, – послышалось в ответ.

Звон в ушах стал стихать. Вместе с сознанием потихоньку возвращалась способность ориентироваться в пространстве. Он лежал на боку, на своей левой руке, а правая – завалилась за спину. Тупо-пульсируще саднило под левым глазом, и с каждым толчком становилось все больнее. Во рту неприятный солоновато-горький привкус. Он провел языком по зубам. В одном месте кончик провалился в пустоту. Верхнего переднего зуба не было. Приоткрыл глаза, но получилось это только с правым. Левый – не хотел открываться. Сначала видел мутную светлую пелену, как очень густой туман. Туман потихоньку рассеивался, обозначились силуэты, картинка становилась четче. Возле журнального столика на корточках сидел его юрист, Юрий Арнольдович. Он доставал из портфеля рыжей кожи бумаги, мельком просматривал их и складывал стопкой на столике. Рядом с ним незнакомый широкоплечий крепыш в коричневой куртке, джинсах, черных высоких ботинках. Короткая стрижка, узкий лоб, небольшие глазки и по-детски пухлые улыбающиеся губы, от чего его лицо казалось добродушным.

Сзади послышались шаги и к этому крепышу подошел другой мужик, также коренастый, но не такой широкий, также в кожаной куртке и джинсах, с короткой стрижкой, слегка вытянутым лицом, широко посаженными глазами и массивной квадратной челюстью. Этот показался знакомым. Так и есть. Водитель, который только что подвозил его до дома. Еще он увидел Светлану. Она сидела на краю желтого кожаного кресла, с прямой спиной, гордо поднятой головой, как статуя фараона в Мемфисе, и, немного скосив глаза, смотрела на него. Какое-то злорадство было в этом взгляде.

– Володь, обшманай его! – послышался голос Юрия.

Кто-то подошел сзади, полез в карманы плаща. «Лопатник, ключи, мобила», – говорил этот кто-то, выворачивая карманы. Дошла очередь до внутреннего, и Николай Анатольевич окончательно пришел в себя. Он перекатился на спину, схватил обеими руками наглую руку, лезущую под плащ. Это была рука, склонившегося над ним шофера.

– О! Очухался, – сказал тот, замахиваясь свободной рукой.

– Стой! – скомандовал Юрий. – Ты его так в больницу отправишь! Вадя, шокер!

Из хватки Николая Анатольевича выдернули руку, кто-то коснулся его ключицы, затрещало и страшная боль пронзила все тело, заставляя позвоночник изгибаться в обратную сторону, руки, ноги скрутила судорога и… провал.

Сознание вернулось мгновенно. Это как моргнул. Только когда закрывал глаз, все тело сковывала страшная боль и трясло. А открыл – боли уже нет, лишь немного ломит, но голова ясная. Вот только конечности плохо слушались, шевелить трудно. Сколько был в отключке, непонятно. На столике уже выложены в стопку все бумаги из портфеля. Юрий достает со дна три пачки денег. Одну – сунул в карман, вторую – кинул широкоплечему Вадиму, третью – Володе с квадратной челюстью.

«Тридцать тысяч баксов. Все, что осталось с поездки. Когда уезжал, было более восьмисот», – подумал он, с какой-то внезапной апатией наблюдая, как его грабят. И как не образоваться этой беспомощной апатии, если против тебя в собственном доме твоя собственная жена и три мужика, каждый из которых гораздо сильнее в рукопашном бою, к тому же вооруженных электрошокером и Бог его знает еще чем. «Во, мой бумажник у носатого, – мысленно констатировал он. – Деньги достает, карточки, визитки. Надо было отдать его цыганке, а не этим сволочам». Воспоминание о цыганке возникло ни с того, ни с сего, мимоходом и как само собой разумеющиеся.

Выпотрошив на столик бумажник, Юрий отодвинул карточки с визитками в сторону и, из образовавшейся кучки денег, вытащил несколько купюр, которые вложил обратно.

– Здесь две пятьсот, – сказал Юрий, передавая бумажник широкоплечему Володе. – Это ему. Остальное забирайте. Теперь, вроде, все.

– Погодь! – сказал Вадим и обратился теще. – Хозяюшка, бухло есть?

Та принесла бутылку, передала Вадиму, вышла в кухню.

– Да вы что! – воскликнул тот, разглядывая бутылку. – Такую вещь на этого переводить? Проще ничего нет?

– Нет. Нет времени. Пусть подавится! – сказал Юрий.

– Гы, гы, гы, – засмеялся Вадим и подошел к распластанному телу.

Он присел на корточки, схватил Николая Анатольевича за ворот плаща, приподнял, уперся коленкой в спину, больно заломил назад руки и взял в захват мертвой хваткой. Володя уселся лежащему на колени, одной рукой вцепился в нижнюю челюсть, другой надавил на лоб, запрокидывая голову. Юрий открыл бутылку и поднес горлышко к губам лежащего. Николай Анатольевич успел разглядеть название на черной этикетке «Camus X.O.» «Знакомая вещь. Из моих запасов», – подумал он. Сдавили пальцами челюсть у основания, рот открылся и туда с бульканьем полилось. Николай Анатольевич любил коньяк, но не до такой степени, чтобы пить насильно и в подобной компании. Поэтому он дергался, языком выталкивал попадавшую в рот жидкость, стараясь стиснуть зубы.

– Не хочешь пить, тварь? – Юрий, перестал лить. – Такой хорошей вещью брезгуешь… Да куда ты денешься?!… Вова, поджарь его! Только немного.

Послышался треск и опять страшная боль, судороги. Но длилось это недолго. Сознания не терял. Лишь немного помутилось в единственном открытом глазу. Потом боль стала уходить, но тело продолжало еще дергаться приступами конвульсии. Ему опять открыли рот и продолжили вливать коньяк. На этот раз он не сопротивлялся. Проглатывал все. А мерзавец Юрий приговаривал при этом:

– Ну как? Вкусно ведь? Да? Пить не хотел… Сейчас выпьем за маму… Умница. Теперь за папу… Вот лапонька. Хороший мальчик.

Вливание коньяка продолжалось до тех пор, пока у Николая Анатольевича не стали появляться явные позывы к рвоте.

– Хватит, – сказал Володя, – а то он все выблюет.

– И ладно. Почти всю уговорил, – Юрий, убрал бутылку. – Теперь все. Тащите это отсюда!

Его подхватили под руки, подняли и поволокли к выходу. С заплетающимися ногами, собрав последние силы, он с мычанием вырвал одну руку, пытался освободить другую. Опять смешок: «Гы, гы, гы», и голос Юрия: «Напился – веди себя прилично!» Какая-то возня и опять его голос: «Стой! Не бей! Дай мне напоследок!»

И снова треск, и снова страшная судорожная боль, и… провал.

Он очнулся также внезапно, как и после первого электрошока. Темно, тесно, неудобно, трясет, слышен шум мотора и очень тихо музыка. Он лежал на боку, в неудобной позе с поджатыми, раскоряченными ногами. Пахло резиной. Руки свободны, но какие-то вялые, бессильные. Он с трудом поднял левую, и уперся в холодный металл. Опустил – снизу что-то вроде ковра с коротким ворсом. Нащупал протектор покрышки колеса.

«Я в багажнике, – подумал он. – И куда меня?»

Страшно не было. Все, что произошло за последние полчаса еще не успел переварить. Сейчас его куда-то везли. А куда – неизвестно. Он помнил, что были злодеи в его доме во главе с его собственным юристом. Была теща, бросающая в лицо напраслину. Была жена, до неузнаваемости изменившаяся, в позе каменной статуи. Была статья в газетенке, в которой крупица правды, словно косточка манго, облеплена толстым слоем мякоти-лжи под тонкой кожурой приличия, сквозь которую просачивался душок гнильцы. Было явное, не имеющее логического объяснения, насилие над ним, совершаемое с молчаливого благословения самого дорогого человека, его Светланки.

«Если везут убивать, то пусть. Пощады просить не буду», – твердо решил он, ощупывая пространство багажника. Потом вспомнил, что шофер с квадратной челюстью привез его домой на Ауди. Возле дома других машин не было, значит, он и сейчас, скорее всего, находился внутри той самой машины. Когда-то его первым личным автомобилем была Ауди, поэтому знал такую машину очень хорошо. В ней есть лючок из багажника в салон, посередине заднего сиденья, чтобы лыжи или удочки могли поместиться. Пошарил по оббитой ковровым покрытием стенке. Действительно, в одном месте стенка откинулась в салон, образуя узенькую щелочку, сквозь которую пробивался оранжевый свет уличных фонарей. Музыка стала громче и можно разобрать голоса двух человек.

– График отпусков видел? – спросил один.

– Видел, – отвечал ему другой.

– Тебе, когда поставили?

– В конце января.

– Ты че, накосячил, что ли? Зимой в отпуск идти.

– Ни че не накосячил. У меня три года подряд летом был. Да и…

– Ну?

– Послал на х… комвзвода. Он и отыгрался. На январь сунул, упырь.

– Да, не повезло. У меня в начале мая.

– А мне по хер! Январь, май. Сейчас с моей на месяц путевки на Бали возьмем. Там до п….., вечный июль.

– Блядь, везет же. Я своей тоже говорил, давай, на юга съездим! А она мне: «Дача, дача». Я ей: «Там узбеки строят, они же и вскопают, и посадят». А она мне: «Что они вскопают!? Что посадят!? Ты ничего не понимаешь! Для себя же!» В общем, мне весь май, как рабыня Изаура, раком на плантации. Чтоб ее…!

– Да уж, эти бабы… Хорошо, у нас дачи нет. А то бы и меня впрягли.

Замолчали. Лишь шум мотора и веселый диктор по радио.

– Так, давай здесь! – сказал первый голос. – Прижмись возле кустов!

Машина остановилась. Хлопнули двери. Багажник открылся. Над ним склонились те же двое в кожаных куртках. В свете уличного фонаря он хорошо видел их силуэты. Николай Анатольевич инстинктивно выставил сжатые кулаки, приняв позу лежачего боксера. Один из громил, тот что с добродушной детской улыбкой и которого, вроде, звали Вадим, достал из кармана бумажник и передал второму, с квадратной челюстью.

– На, сунь ему в карман.

– Слушай, на кой хер он ему? – спросил, второй.

– Сказали, две с половиной оставить! Значит – оставить, – веско и внушительно ответил Вадим.

– Нам сказали, оставить деньги. А про лопатник ничего не говорили. Смотри, какой классный. Наверное, из змеиной кожи. Я себе его оставлю. А?

– Оставляй. Тогда я котлы возьму.

– Блядь! Про котлы не подумал… Тогда… Тогда… Кольцо мое!

– Лады.

Они приблизились. Один взялся за руку, другой – за другую. Оба разом заломили запястья. Сквозь боль почувствовал, как снимают часы, с пальца стаскивают обручальное кольцо. За последнее время сильно похудел. Кольцо, и так болтавшееся по фаланге, соскочило легко. На этот очередной акт насилия и грабежа Николай Анатольевич только рычал, оскалив зубы: «Суки! Ублюдки! Сволочи!» Отпустили, и он увидел, как бугай с квадратной челюстью извлек из бумажника купюры, сложил их пополам, а сам бумажник сунул себе за пазуху, потом склонился, выдрал из под него полу плаща, сунул сложенные деньги в карман. «Бумажник забрали. Гады. Надо было его той цыганке отдать в аэропорту?» – с досадой подумал он. Четыре сильные руки рывком вытащили его из багажника и со второго замаха бросили в грязь под кустами. Сверху на голову шлепнулся портфель. Хлопнули дверцы, машина с пробуксовкой рванула с места и вскоре скрылась за поворотом.

Николай Анатольевич еще некоторое время лежал неподвижно на земле, приходя в себя от потрясения, понемногу осознавая, что его мучения уже закончились. Встать получилось с третьего раза. Ноги не слушались, во всем теле слабость. Левый глаз заплыл и не открывался. Болела верхняя челюсть, особенно в том месте, где образовалась щербина от выбитого зуба. Несмотря на влитый в него коньяк, во рту все равно солоноватый привкус крови. Подобрав портфель, шатаясь, подошел к световому пятну уличного фонаря. Первым делом проверил карманы. Везде пусто, за исключением нескольких купюр, сложенных пополам. Кроме бумажника исчезли ключи, два паспорта, заграничный и гражданский, водительские права, записная книжка, ручка, телефон и даже использованные билеты на самолет. Открыл портфель. Газета с гнусной статейкой, да листок под заголовком «Решение». Больше ничего. Пропали: международный контракт с австрийцами, грузовые декларации, накладные, акты, платежки, таможенные бумаги, разрешения, договоры, печати и прочее. Он еще с минуту стоял, обшаривая пустые отделения портфеля, округляя до предела единственный здоровый глаз. Все, чем он занимался последние полтора года, чему он отдал столько средств и сил, исчезло. Волосы на голове встали дыбом и зашевелились навстречу жестким порывам ветра. Колесики в мозгу, наконец, закрутились, все быстрее и быстрее. «Контракты? – лихорадочно думал он, – Ерунда. Дубликаты на таможне и в порту. Главное – имеется дополнительное соглашение. А оно в банковской ячейке, в Эльблонге. Декларации…? Да Бог с ними, копии остались. Акты, разрешения, договоры…? Не беда. Восстановим. Водительские права…? Что мне с них? Последний раз сам был за рулем года три назад. Гражданский паспорт…? Сейчас тоже не так важно. Загранпаспорт…? Загранпаспорт!!! Да! Загранпаспорт это, действительно, проблема! Проблема всех проблем. Послезавтра, позарез, надо быть в Роттердаме. А через границу без паспортов, почему-то не пускают. Правила, блин, у них такие! Самое отвратительное, даже по великому блату восстановление загранпаспорта займет не менее двух дней. Впереди три выходных. Значит, еще два дня после. Плюс визы! Самые срочные, еще три дня. Послезавтра суда приходят в Роттердам. Мне надо быть там! Обязательно! Иначе, все накроется!»

Сделав такое заключение, Николай Анатольевич сильно разнервничался. Его уже не волновали украденные документы с тридцатью тысячами баксов, плевать на часы, кольцо и бумажник. Даже вспыхнувшая жажда немедленной мести своим мучителям и грабителям угасла. Острым колом в мозгу засело крупными буквами: «ЗАГРАНПАСПОРТ!»

Огляделся. Место знакомое. Длинный дом с большой прямоугольной аркой, сквер, нелепый п

араллелепипед

здания со святящейся вывеской «Телекомпания «Янтарь», ивы, ели, дорожка вниз к озеру, в котором рябил свет отраженных фонарей. «Куда идти…? Налево? Обогнуть озеро, к гостинице…? Или направо? По дороге под аркой, к областной больнице мимо отдела милиции…? Стоп! Милиция! – спохватился он. – Надо туда! Срочно заявление! Чтобы по горячим следам! Забрать паспорт у носатого!» Хлопая портфелем по ляжкам непослушных ног, Николай Анатольевич поплелся по дороге, проходящей под аркой дома.

У окошка к дежурному стояла сухонькая бабулька в темном пальто с каракулевым воротником, в пестрой вязаной шапке с большим бубоном и плаксивым голосом жаловалась, что с ларька по соседству порывом ветра сорвало крышу, и прямо ей в окно. Она требовала немедленно арестовать хозяина ларька, по ее словам настоящего бандита, и заставить его застеклить окна, а также, чтобы он ежедневно выплачивал ей компенсацию в размере полбатона докторской колбасы, банки сметаны и пакета молока. Видать, она уже давно здесь канючила, так как дежуривший молодой белобрысый сержант с тоской уставился в потолок, изредка постукивая карандашом по открытому журналу.

– Милок, – плакалась бабка, – надо его немедленно заарестовать, бандита эдакого. Он своей крышей мне все стекла побил, раму поломал. У меня окна, тепереча, в комнате нет, холодно, жуть.

– Бабушка, – сержант закатил глаза, – сколько раз вам говорить, мы этим не занимаемся. Вам в суд надо идти.

– А еще, – не унималась бабуля, – вместе с этим оглоедом, заарестуйте Вальку, его продавщицу. Она меня на прошлой неделе на двадцать пять копеек обсчитала, зараза.

Видя, что бабуля прилипла к дежурному надолго и уходить никуда не собирается, Николай Анатольевич просунулся к окошку над ее плечом.

– Простите, тофарищ сержант, меня только что избили и ограбили! К кому мне?

Только сейчас он заметил, что некоторые звуки, особенно «в» и «с», получались шепеляво. Воздух свободно проходил сквозь дырку выбитого зуба. От этого чувствовал неловкость. Но сейчас не до дикции.

– Куда без очереди лезешь! – неожиданно громко и грозно воскликнула бабушка. От ее плаксивого тона не осталось и следа. – Ишь мне нашелся! Пролезть захотел! Ограбили его! Подумаешь! Всех ограбили! Все в очереди стоят! И ты стой, жди!… Ограбили его!… Фу! Грязный, как свинья, и разит, как из бочки! Вот, сейчас оставят здесь, будешь знать! Так тебе и надо!

– Ваша фамилия? – спросил сержант обрадованный, что кто-то отвлек на себя внимание назойливой бабки.

– Наталкина Клавдия Вениаминовна, милок, – быстро сказала бабуля, опять плаксивым голосом.

Сержант помотал головой и указал карандашом за плечо бабки.

– Окопоф Николай Анатольефич.

Сержант кивнул, снял трубку телефона, набрал номер.

– Товарищ капитан, тут с заявой на грабеж… Да… Окопов… Так точно! – положив трубку, сержант кивнул Николаю Анатольевичу. – Посидите там. К вам сейчас выйдут.

Николай Анатольевич присел на стул в углу, положил на колени портфель. Бабушка у окна все продолжала донимать сержанта: «Милок, у меня комната вся простыла. Окна, ведь, тама нету. Холодно. Заарестуй ты этого оглоеда!…»

Ожидая, пока к нему выйдут, он попытался сосредоточиться. По многолетней привычке, в кризисных ситуациях всегда вычленял основную задачу. Таковая, в данный момент, во что бы то ни стало вернуть загранпаспорт. Грела надежда, что после поданного заявления в его дом тут же направят наряд, и по горячим следам найдут, вернут столь необходимый документ. С остальным разберется позже.

Николай Анатольевич с утра почти ничего не ел. Перед вылетом в Москву перекусил в буфете парой крохотных бутербродов с кофе. В Шереметьево, делая пересадку, на перекус времени не осталось. Когда летел в Калининград, от предложенной стюардессой черствой булочки с маслом и сыром отказался, так как не хотел перебивать аппетит перед застольем домашней встречи. Попил только сок. Сейчас же, изголодавшийся желудок жадно всасывал в себя, влитые насильно, более полулитра коньяка. Мысли стали путаться, зацикливаться на чем-то несущественном. А бабушка все плакалась у окошка дежурного, вызывая все больше раздражение. Наконец, к нему подошли.

– Это вас ограбили? – спросил высокий, очень худой капитан в распахнутом кителе. Воротник его рубахи расстегнут. Из него торчала худая шея с сильно выпирающим кадыком. Серо-синий галстук болтался на заколке узлом вниз со скрученными резинками. Короткие волосы с большими залысинами, впалые щеки, прямой острый нос и светло-серые усталые глаза.

Николай Анатольевич встал.

– Пройдемте! – сказал капитан, направляясь к двери.

Щелкнул и зажужжал электрический замок. Капитан открыл дверь, пропустил его вовнутрь, вошел сам. Дверь сзади захлопнулась с громким металлическим лязгом. Длинный, пустой коридор с тусклыми лампами, лестница на второй этаж, еще один коридор и другая лестница выше, коричневая дверь, за ней маленький темный тамбур с еще тремя дверьми. Они зашли в правую с табличкой: «Зам. нач. отдела капитан Красавкин А.С.». Кабинет казался тесным из-за большого количества папок, составленных в стопки. Они лежали на полу, на стульях, на шкафах и, даже, несколько на пузатом шарообразном аквариуме с золотой рыбкой. Капитан освободил от папок стул, часть стола, предложил сесть. Сам уселся в свое кресло спиной к окну, взял из стопки верхнюю папку и стал неспешно листать, делая пометки в тетради.

Прошло минут пять. Капитан, занятый своим делом, казалось, забыл, что не один в кабинете. Николай Анатольевич в нетерпении заерзал на стуле, кашлянул и спросил: «Э-э-э, как на счет меня?» Капитан в задумчивости поднял голову, как будто что-то вспомнил, сделал пометку в тетради:

– Я вас слушаю. Что случилось? – спросил он, убирая папку со стола.

– Меня ограбили! Похитили загранпаспорт! Срочно надо фернуть! – с горячностью ответил Николай Анатольевич, шепелявя.

– Понятно, – капитан стал рыться в столе, бормоча: – Так, где это?… Черт!… Куда же?…

Он выдвинул другой ящик, с облегчением выдохнул, достал несколько чистых листов, протянул их вместе с шариковой ручкой.

– Пишите!

– Что писать?

– Заявление.

– Какое?

– Мне почем знать?! Вас ограбили, не меня. Об этом и пишите!

– На чье имя писать?

– На имя ОВД.

Сказав это, капитан достал другую папку и погрузился в ее изучение. Николай Анатольевич придвинулся к столу, склонился над листками. Через четверть часа подал капитану исписанный лист. Тот взял и стал читать, проговаривая некоторое вслух:

– Прибыл из командировки… Мой юрист… Нанес удар… Выбил зуб… Незнакомый гражданин в кожаной куртке… Ударил… Сознание… Вытащил из кармана загранпаспорт…

Капитан закончил чтение и поднял глаза.

– Э-э-э… У вас что, кроме загранпаспорта ничего не забрали?

– Как ничего! Еще бумажник, кольцо, часы!…

– Тогда и про это напишите!

– Что, с самого начала?

– Нет, не надо. Пишите, в дополнение к сказанному, и так далее.

Николай Анатольевич забрал бумагу и продолжил писать.

– Фот, – через некоторое время он протянул капитану уже два исписанных листка.

– Бумажник… Часы… Кольцо… Гражданский паспорт… Электрошокером!? – капитан сделал удивленное ударение на последнем слове. Потом спросил, отложив бумагу:

– Это все?

– Нет, еще из портфеля документы забрали… И… эти…, как его?… Деньги.

– Сколько?

– Документоф?

– Нет, денег.

– Фроде… Три пачки по десять тысяч доллароф было.

– Ну ни фига себе! У меня квартира вдвое меньше стоит, а вы это не указываете.

– Так что, про них тоже писать?

– Обязательно!

– Писать, ф дополнение к сказанному?

– Да.

Николай Анатольевич опять взял ручку. Его уже заметно развезло от коньяка. Строчки прыгали, буквы сливались и мысли путались.

– Фот, – сказал он, третий раз протягивая капитану листки.

– Надеюсь, теперь все? – спросил капитан, читая.

– Там еще теща сказала, что мой дом – это не мой дом.

– Да-а-а?! – протянул капитан, изображая удивление.

– Да. Но об этом я писать не буду.

– Чего так?

– Потом сам разберусь.

– Хорошо, разберитесь… Скажите, вы сегодня алкоголь употребляли?

– Алкоголь…? Нет, не употреблял.

– Но от вас пахнет спиртным.

– А-а-а, это не я… Это те гады, которые меня ограбили. Они мне ф рот коньяк флили.

Капитан улыбнулся и поднял телефонную трубку: «Резцов, пришли ко мне в кабинет Парасюка!».

– И что за коньяк? – спросил капитан, кладя трубку.

– Камю икс о, кажется, двадцатилетний.

– Блин, везет же людям! Кто бы мне такое влил?! Ладно, теперь подпишите каждый лист.

Капитан встал, подошел сзади, положил на стол исписанные бумаги.

– Вот здесь внизу, – сказал он, тыча пальцем. – Сегодняшняя дата, подпись, фамилия, имя, отчество полностью.

Николай Анатольевич подписал. Капитан сдвинул верхний листок.

– На этом то же самое.

У Николая Анатольевича стрельнул болью выбитый зуб. Инстинктивно приложил к нему палец. Боль отпустила. Продолжил подписывать.

– Простите, я здесь лист крофью испачкал, – он показал на кровавый отпечаток пальца.

– Ничего страшного, сойдет. И на третьем листе.

Николай Анатольевич подписал, где указывал пальцем капитан. В это время в кабинет вошел жирный милиционер в расстегнутом кителе с выпирающим огромным животом, на котором с трудом сходились пуговицы форменной рубашки. Толстые красные щеки, бритая голова, красные глаза с мешками под ними и погоны старшего сержанта на плечах. Вошедший, ни слова не говоря, уселся на стул возле двери. Тем временем, капитан скрепил листки заявления и сунул их в ящик стола.

– Мне кажется, вам нужен доктор, – сказал капитан обращаясь, к Николаю Анатольевичу.

– Фы про это? – он дотронулся до своего опухшего глаза. – Не надо доктора. Фсе нормально.

– Нет, надо. Предлагаю вам проехать с сержантом на Барнаульскую.

– Куда!?

– В наркологический диспансер.

– Зачем!?

– Для освидетельствования на предмет алкогольного опьянения.

– На какой предмет!? – Николай Анатольевич вскочил. – Фы что, с ума тут фсе посходили?! Мне коньяк ф глотку залили! Я фам говорил!

– Вот это мы там и установим, – спокойно сказал капитан.

– Что устанофим?! Меня ограбили! Мне паспорт фернуть надо! А фы…! Не-е-ет, – протянул он и погрозил пальцем, – здесь от фас толку не будет! До сфидания!

С этими словами Николай Анатольевич двинулся к двери, но на пути его уже стоял толстый старший сержант. Попробовал обойти это внушительное препятствие, стараясь протиснуться между животом и косяком двери. Сколько ни пытался, не получалось. Тогда он двумя руками со всей силы толкнул пузатого. Но тот, неожиданно, оказался весьма проворным для своих габаритов, ловко увернулся от толчка. Промахнувшийся Николай Анатольевич, не найдя упора, с вытянутыми руками врезался в шкаф. Сверху на него упала стопка папок. Не обращая на это внимание, развернулся, одной рукой схватился за ручку двери, а другой – стал отжимать от выхода сержанта. Тот не двигался, словно мягкая скала. В запале Николай Анатольевич ударил раскрытой ладонью сержанта в грудь и тут же в ответ получил страшный удар в живот, от которого согнулся пополам и упал на колени, судорожно глотая воздух. Его приподняли как котенка, усадили на прежнее место, завели руки за спинку стула и там защелкнули наручники.

– Куда собрались? – слегка улыбнувшись, спросил капитан. – Вы портфель свой забыли.

С раскрытым ртом, пытаясь вдохнуть, Николай Анатольевич, наконец, понял, что с возвращением загранпаспорта здесь ему никто не помогать собирается.

Капитан поднял трубку телефона.

– Резцов, организуй быстренько понятых в мой кабинет. И еще. Отправь Быстрякова на Барнаульскую. Пусть там заберет доктора, затем доставит обратно. Понял?

Он поднял трубку другого телефона, набрал номер.

– Алё. Это капитан Красавкин из Ленинградского… Кто сегодня дежурит?… Алиса Олеговна?… Отлично! Позовите, пожалуйста, ее к телефону…. Алиса Олеговна, здравствуйте, это Красавкин… И я сегодня дежурю… Да, спасибо… И вас с наступающим. Алиса, голубушка, я за вами машину выслал. Подъедте, пожалуйста, на пять минут!… Тут одного надо освидетельствовать… К вам? Никак! Упирается и буйный… Да я с радостью! Но тут случай особый. Надо чтобы все по протоколу. … Алисочка, милая, ну, пожалуйста! А я вам с девчонками пару бутылочек к празднику презентую и конфеты… Ну и что, что конфискат?!… Никакое не паливо. У барыг лицензия закончилась. Хорошая вещь. Мы с женой завтра будем такое же… А?… Это Окопов… Да, тот самый, что в газете … Спасибо, дорогая! Ждем.

Капитан положил трубку. Николай Анатольевич только сейчас смог сделать судорожный вдох после удара в солнечное сплетение.

– Фы… Не… Не имеете… Права… Меня задерживать… – прохрипел он, с трудом восстанавливая дыхание.

Капитан подошел к нему и присел на корточки.

– А вас, пока, никто не задерживает, – голос у капитана был дружелюбный, даже ласковый. – Видели бы вы себя?! Весь в грязи, без документов, с фингалом, пьяный. Куда мы вас такого отпустим?! Вдруг, что-то случится?

Дверь открылась. Вошел невзрачный небритый мужчина

в потертой куртке с пакетом в руках, в котором позвякивали бутылки. Он

испуганно озирался по сторонам и жался спиной к шкафам. За ним вошла та самая бабуля, что донимала дежурного внизу. Увидев Николая Анатольевича на стуле, с наручниками за спиной, она воскликнула:

– Что, попался, алкаш?! Заарестуйте его! Он хотел без очереди пролезть! Зараза!

Капитан выставленной вперед ладонью дал знак замолчать. Когда бабушка притихла, он сказал казенным, равнодушным тоном, обращаясь к вошедшим:

– Граждане, вы приглашены в качестве понятых на личный досмотр гражданина, назвавшегося Окоповым Николаем Анатольевичем, в порядке статьи двадцать семь, семь.

– Правильно! В турму его! – вставила слово бабка.

– Сержант, приступайте!

Капитан уселся на свое место, положил перед собой бланк и стал записывать. Толстые руки полезли в карманы Николая Анатольевича, от чего швы затрещали. «Второй раз за день!» – обреченно подумал он.

– Во внутреннем кармане пусто, – комментировал жирный сержант свои манипуляции. – В левом кармане плаща пусто. В правом… В правом что-то есть… Вот, деньги.

– Сколько? – спросил капитан

– Пять бумажек по пятьсот.

– Стало быть, две пятьсот?

– Фы… Фы не понимаете! – внезапно воспрянув, вскричал Николай Анатольевич. – Меня сегодня ограбили! Подчистую!

– А это что? – с улыбкой спросил капитан, указывая на деньги на столе.

– Они засунули их в карман!

– Кто?

– Те дфое, ф кожаных куртках, которые меня ограбили!

Бабка хихикнула, а капитан предостерегающе поднял руку, чтобы все успокоились.

– Какие сознательные грабители у нас пошли! – веско сказал он, пристально глядя на Николая Анатольевича. – Грабят, потом деньги назад суют. Вам самому это не смешно?

– Они же…! – пытался оправдаться он, привставая, но получил мощный подзатыльник и прикусил язык.

– Портфель! – дал команду капитан.

Сержант поставил на стол его портфель, раскрыл, покопался, вытащил бумаги и передал их капитану.

– Все? – спросил тот.

Сержант кивнул.

– Газета «Городовой» за шестое июля сего года, – сообщил капитан, разглядывая переданное. – Решение Ленинградского районного суда от девятого июля две тысячи четвертого года… Граждане понятые, прошу вас расписаться, что в протоколе все указано правильно.

Испуганный мужичок с позвякивающим пакетом бочком пробрался к столу и поставил свою подпись на бланке. За ним расписалась бабушка, отложила ручку и обратилась к капитану плаксиво:

– Милок, как же на счет меня? Дома стекла выбили! Это все киоск окаянный. Крышу у него ветром сдуло. Пряма мне в окно. Заарестуй его! Пусть окно вставит и компенсацию платит!

Капитан поморщился, хотел что-то ответить, как дверь открылась. В кабинет ворвалась весьма упитанная, румяная, жизнерадостная, энергичная женщина, в синем плаще, с бигудёвыми кудряшками и громким голосом.

– Ну и где он?! – звонко спросила она. – А, вижу, вижу! – потом спохватилась. – Здрасьте, Санек! Что тут у нас?

– Здравствуй, Олеговна, – ответил капитан. – Сама видишь. Надо оформить.

Женщина быстро склонилась к Николаю Анатольевичу, заглянула в лицо.

– Так, глазик плывет. На другом, гематома… Личико красное … Ярко выраженный запах… Саня, я не буду тестер доставать. И так все ясно. Запишу два с половиной промилле. Умеренная степень.

Она достала из сумочки бланк и, склонившись над столом, стала быстро его заполнять.

– Меня ограбили! Избили! – Николай Анатольевич пытался воззвать к женщине-доктору.

– Не ври! – вдруг закричала бабушка. – Ты уже с фингалом сюда пришел. Я сама видела!

– Он что, действительно, сам сюда пришел? – спросила доктор, не отрываясь от писанины.

– Да. И еще заяву накатал, – ответил капитан.

– Прикольно.

– Хочешь поржать?

– Давай, только быстрее, – ответила докторица закончив писать и ставя маленькую печать на бланке. – Через пару часиков у нас начнется… Пред праздником же… Дэпээсники лишенцев начнут поставлять. Только и успевай оформлять алкашей.

Капитан достал из ящика написанное Николаем Анатольевичем заявление и протянул его женщине.

– Мой юрист с двумя неизвестными похитили загранпаспорт, – читала вслух она. Потом пожала плечами. – Ну и что здесь смешного?

– Дальше, – подсказал капитан.

– В дополнение к сказанному, – продолжила читать она и через некоторое время стала изредка выдавать смешки. – Бумажник, часы, права, выбили зуб! – уже сквозь смех говорила она.

– Это еще не все, дальше!

– В дополнение к сказанному… Портфель, контракт, … Тридцать тысяч долларов?!… Влили в рот коньяк?! – последние слова она уже произносила всхлипывая от смеха.

Капитана это тоже веселило. Он вытащил из-под стола пакет, передал женщине-доктору и сквозь смех добавил:

– Так у него еще и дом забрали! В кармане две с половиной тысячи нашли. Говорит, их грабители подсунули.

Женщина зашлась в хохоте.

– Да ладно!… Во дает!… Девчонкам расскажу!

Вслед за доктором и капитаном в кабинете стали смеяться все: и невзрачный мужичок, и бабка, и толстый сержант. Николай Анатольевич сидел, свесив голову. Здесь потешались над его несчастьем, абсолютно не веря в то, что оно на самом деле случилось. Люди заливались смехом над ним, но так, как будто его и не было в кабинете. С ним обращались как с какой-то вещью, которую рассмотрели с разных сторон и поставили в угол, больше не удостаивая вниманием, но при этом, продолжая ее обсуждать. Он сюда пришел за справедливостью, а получил еще большую несправедливость, да еще и этот издевательский смех. Оглушенный смехом, он внезапно рванулся, привстал вместе со стулом, запрокинул голову, вытянул шею и заорал во все горло. Его крик был похож на вой волка. Не удержав равновесие, грохнулся на бок вместе со стулом и стал яростно лягать ногами во все стороны, продолжая орать. Капитан моментально стал серьезным. Докторицу это еще пуще развеселило, и она сильнее залилась хохотом. Бабка испугалась и завопила: «Караул!». Невзрачный мужичок выронил свой пакет, в котором что-то разбилось, и забился в угол. В сутолоке толстый старший сержант пытался подобраться к брыкающемуся на полу Николаю Анатольевичу, стараясь не попасться под удар его лягающихся ног.

Сколько времени продолжался этот припадок ярости неизвестно. Когда стало отпускать, он валялся со стулом на полу, подвывая, рыча и слабо брыкая ногами. Над ним нависла туша старшего сержанта. В кабинете кроме капитана уже никого не было.

– Куда его? В обезьянник? – спросил сержант.

– Он там всех взбаламутит. Спать потом не дадут, – ответил капитан со своего кресла. – В дальнюю его. Пусть там бесится.

В кабинет еще кто-то вошел. У него вытащили брючный ремень и отодрали пояс плаща вместе с петельками, отстегнули наручники, заломили руки назад и согнутого поволокли по коридору, по лестнице вниз и еще коридор. Лязгнула железная дверь. Его швырнули на пол тесной камеры, где не было ничего кроме стен неприятного сине-зеленого цвета, без окон, с высоким потолком и очень тусклым светом лампочки вверху. Дверь захлопнулась. Клацнул замок. Он некоторое время лежал на полу, чувствуя щекой холод бетона. Слышал удаляющиеся шаги и голоса. Руки свободны. И новый приступ ярости. Вскочил, забарабанил в дверь, бросался на стены, орал и выл, царапался. А ему вторило лишь гулкое, короткое эхо пустых коридоров.

Сколько продолжалось это безумие? Может, час? Может, больше? Он постепенно выбивался из сил. Глотки уже не хватало, чтобы орать. Ноги не держали. Стоя на коленях, упершись лбом в дверь, он еще рычал и наносил редкие удары сбитым в кровь кулаком, пока окончательно не обессилил и не впал в забытье.

Очнулся от лязга замка. Он сидел на полу, в углу камеры, поджав ноги, с натянутым на голову плащом. Знобило и очень хотелось пить. В камеру зашел вчерашний толстый старший сержант.

– Тю! Притих, – сказал он дружелюбно. – Пиднимайся. Идем.

Николай Анатольевич с трудом встал. Ноги затекли и не слушались.

– Буянить будем? Или браслетики наденем? – спросил сержант.

Николай Анатольевич покачал головой.

– Тогда выходь, лицом к стене, руки за спину!

Его опять провели по гулким пустым коридорам, по лестницам, в знакомый кабинет капитана Красавкина. Тот с прошлого вечера преобразился. Вместо форменного кителя, серый костюм с белой рубашкой с поднятым воротником, где он аккуратно завязывал галстук в полоску.

– Доброе утро Николай Анатольевич, – сказал капитан вошедшему, ровняя перед зеркальцем узел галстука. – Присаживайтесь. Как вы себя чувствуете?

Николай Анатольевич присел на стул.

– У фас попить есть что-нибудь? – спросил он осипшим голосом.

Сейчас ему стало очень неловко за свою шепелявость. Поэтому старался приспособиться говорить нормально, в нужное время прикрывая дырку в зубах языком. Постепенно стало получаться. Но все равно, говорил не так как прежде.

– Попить?… Ах да. Понимаю… Конечно. Возьмите, – капитан достал из-за кипы папок стеклянный кувшин с водой и поставил на стол перед Николаем Анатольевичем. Стакана не было, поэтому тот схватил кувшин и стал жадно пить, проливая себе за шиворот.

– Еще? – спросил капитан.

– Спасибо. Пока хватит.

– Мне кажется, вы что-то хотите мне сказать, – сказал капитан, разглядывая себя в зеркало.

– Товарищ капитан, послушайте, происходит какая-то чертовщина! У меня два судна на подходе к Роттердаму. Есть контракт. Завтра, позарез, нужно быть там. Вчера я приехал домой… Меня избили и ограбили!…

– Да. Я это уже слышал.

– Мне надо срочно в Роттердам! Контракт горит! Загранпаспорт…

– И это я слышал, – перебил капитан.

– Так, чего вам надо!? За что меня посадили!?

– Во-первых, не посадили, а задержали, – капитан наконец-то придал идеальное положение узлу галстука и опустил воротник рубашки. – Во-вторых, задержали за то, что вчера вечером от гражданки Исаковой поступило заявление. К ней в дом ворвался бывший муж в нетрезвом состоянии, к тому же, не прописанный там, и устроил дебош.

– От кого заявление!?

– От Исаковой Светланы Владимировны. А это, кстати, статья двадцать, прим. До пятнадцати суток ареста.

Услышав знакомое имя и отчество, Николай Анатольевич вспомнил, что девичья фамилия жены Исакова.

– От Светы?!… Ворвался в дом?!… Ерунда какая-то… Постойте, так меня там и ограбили!…

– Да, может быть и так. Но у меня есть заявление… Как мне, по-вашему, на него реагировать?

– Но от меня тоже заявление!

– Не спорю. Но у потерпевшей Исаковой имеются свидетели. А у вас они есть?

От неожиданного вопроса единственный здоровый глаз Николая Анатольевича заметался, лицо стало растерянным.

– Есть! – спохватился он. – Жена может подтвердить!

Капитан ухмыльнулся.

– Помилуйте, ваша бывшая жена потерпевшая. От нее заявление на вас, где утверждается совсем другое.

– Бывшая?! – вскричал он. – Почему бывшая?!

– Откуда мне знать, почему? Это ваши с ней дела. Так вот, показания потерпевшей подтверждаются двумя свидетелями, коих у вас, полагаю, нет. Кроме того, вы явились сюда в состоянии алкогольного опьянения. Это зафиксировано врачом и также подтверждает слова гражданки Исаковой.

Николай Анатольевич хотел что-то возразить, но не нашелся.

– Мы пробили по базе, – продолжил капитан. – По указанному вами адресу вы не проживаете.

– Как не проживаю?

– Гражданин Окопов снят с регистрационного учета еще в августе.

– Как снят!? – опять вскричал он.

– Так и снят. Так что, ваше место жительства не известно. Значит, пока побудете здесь до выяснения обстоятельств.

– Здесь!? На каком основании?!

– Статья двадцать семь, пять. Задержание до сорока восьми часов для выяснения личности.

– Зачем устанавливать!?

– Как по-другому? Пришли нетрезвым, без документов. Надо же выяснить, кто вы такой на самом деле. Вдруг, в розыске?

– Капитан, вы же сами в протоколе записали мое имя!

– Да, записал. Имя назвали вы. Назвались бы Гаем Юлием Цезарем или Наполеоном Буонапарте, я так бы и записал. Ведь документов у вас нет.

– А газета! Там моя фотография и имя!

– Газета?– капитан ухмыльнулся. – Газета, это не документ. И на вашем месте я не стал бы апеллировать к ней. Там такого понаписано-о-о! Как минимум статья сто пятьдесят девять УК. До десяти лет. Понятно?

– Понятно, – угрюмо буркнул Николай Анатольевич.

– Так что, побудите здесь до понедельника. Если выяснится, что вы на самом деле Окопов Николай Анатольевич, то во вторник вас отвезут в суд. Сколько там дадут, не знаю. Может, пятнадцать суток. Может, штрафом отделаетесь.

– Мне надо позвонить.

– Вот насмотрятся американских фильмов и, чуть что, сразу звонить… Впрочем…, звоните! Кому будете?

– Брюнеру.

– Игорю Ивановичу?

– Да.

– Э-э-э! – капитан с улыбкой погрозил пальцем. – Сразу с козырей пошли. Ладно, валяйте! Звоните Игорю Ивановичу.

Капитан поставил перед Николаем Анатольевичем телефонный аппарат. Взявшись за трубку, он вспомнил, что все нужные номера остались в записной книжке, которую у него вчера отобрал Юрий.

– Извините, – сказал он смущенно, – у меня украли записную книжку. Вы не подскажете номер.

– Игоря Ивановича…!? Ну вы даете! Откуда у меня его номер? Где я и где Игорь Иванович?

– Хорошо. Тогда… Тогда… Номера прокуратуры у вас есть?

– В прокуратуру хотите звонить…? Вот, действительно, странные люди. Во всем мире, в первую очередь, звонят адвокатам, а у нас – в прокуратуру! По-вашему это нормально…? Что ж. Я сегодня добрый. Кому именно желаете?

– Гринько.

– Петру Устиновичу? Заму областного?

– Да.

Капитан полистал блокнот на столе, нашел и продиктовал номер, который Николай Анатольевич набрал в телефоне. Длинные гудки. Ответа нет.

– Сколько сейчас времени? – спросил он, кладя трубку.

– Пять минут десятого.

– Наверное, там еще не пришли. Можно мне будет попозже позвонить?

– Попозже? Ну-у-у, это уже не ко мне. Я отдежурил. Думаю, и позже вам никто не ответит. Сегодня суббота. Завтра праздник, Седьмое ноября. Кстати, с наступающим!

Николай Анатольевич еще более помрачнел, задумался.

– Прошу вас! Последний звонок! Можно, жене?

– Жене…? Жене, это святое. Только сначала распишитесь здесь.

– За что это? – недоверчиво спросил он.

– За то, что вам была предоставлена возможность телефонного звонка.

Николай Анатольевич поставил подпись, набрал номер. И опять в трубке длинные гудки. Но как ему сейчас хотелось услышать ее голос, чтобы как-то объясниться о причинах этого кошмара с ним! После долгой череды безответных гудков капитан забрал трубку и убрал телефон.

– Ну что, будем оформляться? – спросил капитан, положив на стол заполненный бланк протокола.

– Постойте! – воскликнул Николай Анатольевич. – Я вам денег дам!

Капитан театрально взмахнул рукой сверху вниз.

– Эх! А ведь так и знал! Думаю, когда же вы мне деньги предложите!? Так сказать, усугубите.

Капитан встал в позу бочком, картинно протянул руку ладонью вверх.

– Ну что с вами поделаешь?! Давайте!

Николай Анатольевич по привычке полез в карман, но спохватился и убрал руку.

– Здесь сейчас нет… Можно я еще позвоню?! Своему главбуху. Он привезет документы и эти…, сколько нужно.

Капитан пожал плечами, снова поставил телефон на стол.

В трубке послышался детский запыхавшийся голос: «Але», – и шум других детских голосов. Внук, догадался Николай Анатольевич.

– Дима, Игоря Антоновича позови, пожалуйста! Срочно!

– Деда нет, – ответил ребенок и сразу раздались короткие гудки.

– Наверное, ушел куда-то, – обратился он к капитану. – Умаляю, еще один звонок! Последний!

– Последний уже был.

– У меня транспортная компания. Диспетчер на телефоне круглосуточно. Я дам команду, найдут моего главбуха или зама, кто-нибудь из них приедет и личность мою подтвердит. Еще привезет документы и деньги.

– Эх! – вздохнул капитан. – Мое дежурство десять минут, как закончилась. Ладно, самый последний.

После пятого гудка ответили:

– Слушаю, – раздался женский голос в трубке.

– Але, Вика? Это Окопов.

– Вы ошиблись, это не Вика, – недовольно ответили и повесили трубку.

Он покосился на капитана, набрал повторно.

– Слушаю, – ответил тот же голос.

– Девушка, это диспетчерская?

– Да.

– Это Окопов! Свяжитесь…

– А, кто это? – перебила она.

– Как кто? – он опешил и некоторое время подбирал слова. – Свяжитесь с Евгением Леопольдовичем!

– А, это кто?

– Дореза, зам генерального!

– Не морочьте мне голову и перестаньте звонить!

В трубке опять послышались короткие гудки. Николай Анатольевич еще несколько раз набирал номер. Но он был занят. Капитан, постукивая по полу носком ботинка, дал понять, что его терпение на исходе.

– Чертовщина какая-то. Понять ничего не могу, – растерянно проговорил Николай Анатольевич. – Товарищ капитан, я доберусь до своего офиса и привезу сколько надо! Обещаю!

Капитан убрал со стола телефон, скривил губы, изображая разочарование.

– Что и следовало доказать!… – сказал он со вздохом, – До чего вы дошли, господин Окопов? Даже взятку нормально дать не в состоянии.

Капитан вернулся на свое место, кивнул на бумаги на столе.

– Все. Я устал. Распишитесь в протоколе.

– В каком?

– Об административном задержании.

– Это произвол! – воскликнул Николай Анатольевич и попытался встать со стула, как тяжелая рука старшего сержанта схватила его сзади за шею, стиснула, аж в глазах потемнело, и впечатала обратно в стул. Но он все равно прохрипел: – Вы за это ответите! Я вас…!

– Что, меня?! – перебил капитан. – Пугать вздумал?! Тут по десять раз на дню так пугают. Видишь, запуганный весь… Хватит! Подписывай скорее и закончим!

– Сам пиши! – процедил сквозь зубы Николай Анатольевич.

– Нет?… И ладно. Запишем, от подписи отказался. Парасюк, – он обратился к сержанту, – отведи задержанного.

Не дожидаясь пинка, Николай Анатольевич встал, заложил руки за спину и направился к выходу. У двери остановился и, внезапно почувствовав свободу слова, которую обретают только висельники, услышавшие последнее: «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит», через плечо злобно бросил:

– Послушай, капитан! Помяни мое слово! И тебя когда-нибудь… Через коленку… Поперек хребта… Как и ты меня сейчас!

С этими словами он вышел за дверь, встал лбом к стене с руками за спину, ожидая своего охранника.

– Куда его? – спросил старший сержант капитана.

– В дальнюю, – ответил тот зло.

– Опять!?… – капитан не ответил и отвернулся. – Добре. В дальнюю, так в дальнюю.

Дверь закрылась. Шаги старшего сержанта и задержанного стихли в гулких коридорах. Капитан все стоял, не шелохнувшись, с каменным лицом. Где-то, очень далеко, едва уловимая слуху лязгнула дверь. Впрочем, может быть, ему это послышалось. Он подошел к телефону, набрал номер: «Товарищ подполковник, капитан Красавкин с Ленинградского… Вы просили… Да, на счет Окопова… Да, приняли… Оформили… В одиночке… Слушаюсь… До свидания». Капитан положил трубку, сжал кулак и со сдавленным криком: «Ы-ы-ы!» внезапно крутанулся всем телом, отставив руку в стону. Что-то задел. Об пол звякнуло с хлюпаньем. Опомнился. Огляделся. Под ногами, на мокром полу, среди изогнутых стеклянных осколков аквариума билась и подпрыгивала, переворачиваясь через голову, переливающаяся красная рыбка. Он некоторое время равнодушно смотрел на нее, затем подошел к шкафчику, достал почти полную бутылку водки и граненый стакан, налил половину. Зазвонил телефон. Сел в кресло, снял трубку. «Да, дорогая… Нормально все прошло… Да, поспал… Я помню, в зоопарк… И я тебя целую. Скоро буду.» Капитан положил трубку и лег грудью на стол, уткнувшись носом в столешницу, как на плаху. Потом повернул голову и долго смотрел на стакан. Медленно поднес к нему руку со взведенным для щелбана пальцем, щелкнул по верхнему краю. Стакан глухо звякнул, опрокинулся. Прозрачная жидкость разлилась по столу, образуя у края миниатюрный вал. Этот вал рос, набухал, пока не прорвался в одном месте ручейком, звонко закапавшим с края стола об пол.

– Суки, – прошептал капитан. – Все суки.

– Сержант, – обратился Николай Анатольевич к своему конвоиру, спускаясь по лестнице.

– Старшой сержант, – поправил тот.

– Товарищ старший сержант!…

– Для тэбе гражданин.

– Гражданин…

– Ладно, що хотив? – перебил охранник.

– Когда у вас завтрак?

– Що, який тоби сниданок? Он був о восьмий тридцять.

– Будь человеком, я более суток ничего не ел. Уже живот сводит.

– Дывися на него! Вчора вин мене и жирной свинею обзывав, и скотиной, и холуем. А зараз, будь людиною? Так ось, не буду! Буду таким, як мене називав.

Дверь в камеру захлопнулась, лязгнул замок. Николай Анатольевич огляделся. Маленькое, не более чем два на два метра помещение с очень высоким потолком, от чего казалось, что ты в колодце. Бетонный пол, голые крашенные стены с царапинами в некоторых местах. Это те, кто сидел здесь ранее оставляли зарубки о днях своего пребывания. Самое большее он нашел три подряд. Высоко вверху тускло горела лампочка в железной сетке. Воняло сыростью и канализацией.

Ни кровати, ни табуретки. Вообще ничего. «Наверное, карцер», – подумал Николай Анатольевич, оглядываясь. «Как же хочется есть!»

– это была сейчас его единственная мысль и желание, которые вытеснили все остальное.

Через некоторое время на лестнице послышались шаги. Кто-то подходил к его камере. Замок лязгнул, дверь открылась. Толстый старший сержант поставил на пол оцинкованное ведро со словами: «Це, параша». Николай Анатольевич отвернулся к стене, приняв горделивую позу Байрона со скрещенными на груди руками. Обернулся только тогда, когда стихли на лестнице шаги старшего сержанта. Кроме ведра у двери стоял деревянный табурет. На нем – целлофановый белый пакет, в котором стояла двухлитровая бутылка минеральной воды и половинка буханки нарезанного черного хлеба на пластиковой тарелке. Сверху каждого куска по тонкой пластине белого сала с розовыми прожилками. «Спасибо тебе, сержант», – проговорил он в пустоту, беря первый кусок пахнущего чесноком хлеба с салом.

Сидя на табурете напротив двери, медленно пережевывая и изредка запивая водой, он только сейчас начал осознавать всю тяжесть свалившегося несчастья. Горел контракт с австрийцами, а он не в силах ничего сделать. Ведь чувствовал надвигающееся. Мало того, что чувствовал, ему, прям-таки, орали на ухо о предстоящей беде. А он не слышал. Он вспомнил цыганку в аэропорту с ее бреднями. И вон как оказалось. Совсем не бредни. И дома его ждали, но очень странно и жестоко. И в ванной он не помылся. И картошки жаренной не ел. И горбушке черного хлеба сейчас рад. И пожалел, что бумажник ей не отдал. Два раза пожалел. Когда носатый Юрий его потрошил на журнальный столик и когда громила с квадратной челюстью его присвоил.

Он вспомнил, что первый раз почувствовал надвигающуюся опасность еще неделю назад, п

еред посадкой в самолет. Но это предчувствие он истолковал совсем по-другому.

Глава 2. Предчувствие.

Восемь дней назад. 29 октября 2004 года.

Маленький, забытый Богом и людьми, заполярный порт в устье полноводной реки, впадающей в студеное море бассейна Ледовитого Океана.

Если кто из дотошных читателей попытается найти его на карте, то заранее прошу не тратить сил. Я его выдумал. Нет, я знаю, наверняка, существуют подобные почти заброшенные поселки на побережье нашего бескрайнего Севера, от которых до ближайшего населенного пункта сотни и сотни километров. Есть множество рек, впадающих в моря Ледовитого Океана. Но чтобы сразу, и очень удаленный поселок с портом, и река, сколько не ползал по карте, так и не нашел. А по прихоти сюжета, который родился, не особо спрашивая моего дозволения, герою надо было оказаться именно в таком месте. Впрочем, все остальные места в этой истории реальны и отражены на картах вполне определенными названиями и географическими координатам. Также, в известной степени, реальны и события, которые описываю. Правда, происходили они с разными людьми и в разное время, некоторые – и со мной. Мне осталось только объединить все это в жизни моего героя.

Все персонажи в этой истории выдуманы. Совпадения с реальными людьми – ну, совершенно случайные.

Николай Анатольевич, прикрываясь от снежных зарядов воротником весьма поношенного, некогда белого, а сейчас грязножелтого в коричневых пятнах тулупа, вскарабкался на борт АН-2, именуемого в народе «кукурузником». «Странно, влез»: подумал он, пробираясь согнувшись через выставленные коленки пассажиров, успевших ранее него занять места на жестких лавках по обе стороны вдоль салона. На удивление, самолет внутри казался больше, чем выглядел снаружи. Когда выходили на посадку, темная кучка пассажиров посреди белой тундры казалась непомерно большой на фоне стоявшего поодаль темно-серого силуэта самолетика, расплывавшегося в клубах снежной пыли. Укутанные в меха и куртки дюжина человек с баулами и чемоданами, казалось, ни за что не поместятся в утробу этого допотопного биплана, да еще со своей кладью. У него даже мелькнула мысль, что, может, у них там есть приставные места на нижних крыльях, где ему непременно отведут место, и где он полетит, свесив ноги над бездной, обдуваемый ледяным ветром. Но все поместились. В обшарпанном салоне, если, конечно, это можно назвать салоном, еще менее уютно, чем на улице. Холодно, тесно и воняло чем-то тухлым с легкими нотками ароматов бензина, машинного масла и перегара. Раздолбаный колхозный грузовик с захлебывающимся мотором посреди целины с пьяным в дрова водителем внушал бы большее доверие, чем этот недостойный представитель гордой эскадры воздушного флота.

Вжавшись в спинку скамьи, Николай Анатольевич, стиснутый с двух сторон плечами своих попутчиков, двумя руками прижал к груди пухлый портфель рыжей кожи, составлявший весь его багаж. Его начало трясти. Нет, он не боялся полетов. За последние несколько лет налетался изрядно. Но перспектива оказаться между небом и землей на этой, с позволения сказать, летающей конструкции заставляла вибрировать поджилки.

– Анатолич, ты че такой бледный! – послышалось слева и увесистая рука хлопнула его по коленке.

То была Валюха, краснощекая толстуха-крановщица в желтом пуховике и рыжей лисьей шапке. Ее добродушное лицо излучало радость и веселье. Она слегка подталкивала в бок Николая Анатольевича, пытаясь передать ему ну хоть кроху своего отличного настроения.

«И чего бы им не радоваться? – думал Николай Анатольевич, мрачно оглядывая сидящих напротив него пассажиров. – Они получили полный расчет. Летят домой, где не были уже полгода. Вернутся к родным, да и просто в цивилизацию из этого дикого, забытого Богом края. Да и я, вроде как, должен радоваться. И я лечу домой, где был последний раз почти девять месяцев назад. Так чего бы и мне не радоваться? Ведь провернул же невозможное дело. И я через неделю, наконец, буду дома». Но не было радости у Николая Анатольевича. Что-то тревожное прилипло к его душе и все сильнее ее обволакивало.

Непонятное беспокойство появилось еще три дня назад, когда от причала заполярного порта отчалил последний из шести лесовозов. Наблюдая, как малюсенький буксир вытаскивает огромный, по сравнению с ним, лесовоз от причала на большую воду, Николай Анатольевич, ни с того ни с сего, произнес в полголоса: «Уж не слишком ли гладко все идет?». И возникло предчувствие чего-то непонятного, неприятного и, даже, опасного.

Николай Анатольевич доверял своей интуиции, которая не только помогала в его делах, но и несколько раз сохранила жизнь. Только теперь, на жесткой лавке самолета, среди радостно галдящих пассажиров, Николай Анатольевич додумался, что причиной его беспокойства был именно этот самолет, в чреве которого он сейчас находился. Интуиция уже не шептала, а орала ему: «Не лети! Останься!», а ноги сами поджимались, в намерении встать без желания хозяина и выскочить наружу вместе с тем, кто на них ходит.

Вдруг, самолетик тряхнуло, с хвоста послышался глухой металлический удар, затем еще раз тряхнуло, еще удар, еще и еще. Все пассажиры разом смолкли и обернулись к двери в корме. Там, снаружи, кто-то закидывал в салон через дверь какие-то круглые, похожие на беременные канализационные люки, металлические, по-видимому, очень тяжелые штуковины. Потом из этой же двери донесся очень эмоциональный диалог двух мужчин, состоящий преимущественно из ненормативной лексики. Николай Анатольевич мог разобрать лишь обрывки: «Куда…! Перегруз…! Сколько …? 300 кэгэ…! Не взлетим на …! Завалится на хвост к ебене матери!» Другой голос ему возражал: «А я при чем, …? Приказ, твою мать! Мне их на себе хуярить, что ли? Да ты не …! Будет все …!» Первый голос продолжал: «Это мне будет …! Самолету будет …! А, тебе ни хуя не будет…!»

Голоса стихли. По-видимому, спорщики отошли от самолета. Но от этого грохота, от услышанного обрывка диалога Николаю Анатольевичу еще сильнее захотелось выскочить наружу. Он даже уже привстал, как могучая рука Вальки крановщицы удержала его на месте.

– Да что ты, Анатольич! – весело затараторила она, – Сами разберутся. У них всегда так. Как попутный груз, Никитич устраивает спектакль. Щас нальют, дадут оленины и все. Полетели!

– Какой Никитич?

– Пилот наш. Ты че, его не знаешь?

Интуиция Николая Анатольевича торжествующе взбурлила в животе и вышла наружу неприятным запахом.

– Нальют?! Пилоту?! – не веря своим ушам, спросил Николай Анатольевич, – Он поведет пьяный!?

– Пьяный? – переспросила Валюха, искренне не понимая сути вопроса. – Какой пьяный…? – потом догадалась и протянула – А-а-а! Да ты че? Это то со стакана? Вы пьяным его не видели. Этому… Что б быть пьяным … Ну… Я не знаю, сколько надо… А, так… Тьфу!»