Следящий за горизонтом

– Давай я вернусь с работы, и мы обсудим то, что тебя беспокоит, согласна?

– Всё по новой, чтоб тебя…

Скованная, но властная, она положила свободную руку ему на плечо:

– Ты понимаешь, откуда растут ноги наших проблем, Майк?

– Мне кажется, ты преувеличиваешь, Лори. Нет никаких проблем, а трудности мы преодолеем, как это делали всегда.

Лорис вздохнула. «Она очень много работает, – думал Майкл. – Надо ей устроить запоминающийся уикенд. Как она любит». Он поцеловал её руку, и двинулся в сторону спальной комнаты за своим чемоданчиком, отгоняя рукой назойливую муху.

– Да, я наверно погорячилась, – будто бы в пустоту проговорила Лорис.

– Не страшно, – прогудело из-за стены.

– Поехала я в офис, такси уже тут. Чао, Майк, – Лорис неслышно закрыла за собой дверь.

– Я могу тебя отвезти, сам сейчас выезжаю. Лори? – Только выйдя к прихожей, Майкл сообразил, что она уже ушла. – Вредничает.

…3.2

Лаборатория, в которой работал Майкл, была названа в честь небезызвестного Александра Флеминга, который в тридцатых годах прошлого века открыл пенициллин. Подавляющее большинство людей, с которыми общался Майкл, знали и об этом человеке, и о его открытии. Знали порой даже о менее значительных достижениях

Флеминга, таких как, например, открытие лизоцима – фермента, умертвляющего лишь некоторые бактерии, не причиняя вреда здоровым тканям. Крайне неэффективного фермента, скажем. Однако практически никто не мог рассказать, стечение каких обстоятельств позволило пенициллину появиться на свет.

История, которой блистал Майкл, тем немногим его собеседникам с работы казалась скорее надуманной, но это была чистая правда. Нечистоплотность, неряшество и пренебрежение правилами работы в лаборатории – вот факторы, наряду с трудолюбием Флеминга, разумеется, которые позволили сделать культовое научное открытие.

В лабораториях ёмкости с бактериальными культурами после окончания работ с ними сразу же зачищали и вымывали. Это было показателем профессионализма и добросовестного отношения к работе. Флеминг, в свою очередь, постоянно складировал на своём столе вышеупомянутые ёмкости с бактериями, избавляясь от них только когда места на лабораторном столе уже не оставалось. Раз в несколько недель, когда Флеминг принимался за уборку, он повторно просматривал культуры, в надежде отыскать что-то интересное. И однажды отыскал очень любопытную плесень…

Эти и подобные им исторический факты раз за разом заставляли Майкла всё твёрже уяснять, что некоторые высказанные его отцом догмы правдивы как никогда. Весь смысл в том, чтобы получать удовольствие. Быть проще, любить то, что делаешь. Не забивать голову лишними сложностями. Однако Майкл всегда любил следовать строгому порядку, поэтому себя с личностью Флеминга он и не пытался ассоциировать. Они явно разные люди с отличным подходом к делу, что, однако, не противоречит всё тому же правилу – существуй так, как тебе комфортно.

Заведя автомобиль, Майкл вышел, чтобы протереть заднее стекло. Оглядев тихую улицу, он обратил внимание на странный силуэт, двигающийся в его направлении.

По покрытой небольшими трещинами асфальтированной дороге, к Майклу приближался сутулый, но широкоплечий мужчина. Лишь за несколько шагов он признал в незнакомце жившего неподалёку, седовласого Мислава Бабича, который неуверенно ковыляя по центру проезжей полосы, бормотал что-то себе под нос.

Судя по внешнему виду, хорват пробыл в пьяном забытие не меньше суток, грязный и одутловатый, он казалось сейчас пройдёт мимо Майкла, но в самый последний момент шатающееся тело остановилось и повернулось в его сторону.

– Ты где ночевал? – не отрываясь от тряпки и стекла, Майкл заговорил первый.

– Там, – Мислав указал на поросшую бурьяном детскую площадку, за которой проезжая часть уходила к городу, огибая несколько крайних жилых домов.

– Сто метров до дома не дошёл?

– Ой, да заткнись. Лучше скажи, ты смотрел вчерашний репортаж по третьему каналу? – Мислав наклонился. – Нас, обычных работяг, изжить хотят, сукины дети! Извести как скот!

– Не смотрю телевизор, – чуть более резко, чем обычно, ответил Майкл.

– Пришлось выпить, чтобы успокоить нервы. Новый способ сокращения населения, чтоб тебя! Никаких больше воин в классическом понимании на нашем веку. Никаких конфликтов между территориями. В один момент на нас просто пустят вирус или что-то подобное, и дело с концом. От нас избавятся, приятель. Когда время придёт, я-то буду готов. Там про вашу конторку много говорили…

– От «нас»?

– От низших слоёв общества, вот кого. Те, что сидят наверху, уже начали отравлять нашу еду, воздух…

– Я себя к таким не отношу. Так что мне, стало быть, бояться нечего.

Майкл убрал тряпку в бардачок автомобиля, и, облокотившись на дверцу, развернулся в направлении Мислава, на лице которого отражались все признаки сильнейшего похмелья.

– Да где ты, Майк, со своими восемьюстами долларами в месяц, как не внизу всей этой грёбаной трясины?

– У меня своя градация. А тебе бы подлечиться что ли, – Майкл ухмыльнулся.

– Ты наверно думаешь, что ты с краешку уживёшься? Нет, нет и ещё раз нет. Так не бы-бывает. Поэтому знаешь что? – Мислав приблизился почти вплотную к Майклу, награждая его ароматами дешёвого бренди и сырой земли, – надо готовиться. Как делаем я… и Фрэд, другой Фрэд из тринадцатого дома. Или тот коренастый южноамериканец, богатейка, из вашей лаборатории.

– Что с женой и двумя дочками? Его зовут Энцу.

– Да, Энцу. Мда, – заикнувшись, Мислав продолжил, – ну и имечко… У этого Энцу, поговаривают, бункер отделан по последнему слову моды и техники! На случай непредвиденных обстоятельств, так сказать. Неспроста ведь. Ворует, небось, столько, что ещё на три хватит.

– Да что всё это значит?

– Это значит, что тебе стоило бы немного оглядеться. Вокруг тебя ничего не происходит только потому, что тебе ничего не интересно. Придёт время, и этим воспользуются, – Мислав попытался убить мошку, усевшуюся ему на плечо. – Ты не сможешь просто наблюдать, когда начнётся истребление – ты будешь жертвой.

– Это занимательно, – Майкл опустил глаза.

– А Энцу твоего, вечно крутят по городскому телевидению. С ним давно всё ясно.

– Не смотрю телевизор, – раздражённо повторил Майкл.

– Так и умрёшь дураком.

– Приходи в себя, Мислав, а мне пора. – Майкл сел в машину и приоткрыл окно.

Салон автомобиля пропах духами жены. Лишь только этот аромат перебил зловония, что исходили от Мислава, как Майкл снова почувствовал себя лучше. Он на какие-то пару секунд задумался о том, как ему повезло жить с этой женщиной. Улыбаясь своему отражению в зеркале заднего вида, Майкл воткнул первую передачу. «И насколько бредовые мысли у этого хорвата».

– Задумался бы ты хоть ра-раз, к чему мы идём. Тогда бы ты меня понял. – Мислава порядочно водило из стороны в сторону с каждым новым шагом от автомобиля.

– Существуем в таком виде, а там посмотрим, – неуверенно проговорил Майкл.

Приведя в движение старенький Форд Скорпио, Майкл включил радио, и, усевшись поудобней в водительском кресле, начал напевать мотивчик, который крутился у него в голове с самого утра. В сочетании с Элвисом Пресли, что звучал из радиоприёмника, звуковой фон создавался, мягко говоря, специфический.

…3.3

В архиве на удивление с самого начала рабочего дня тишина и покой. А если учитывать тот факт, что Майкл внёс все изменения в справочно-информационный реестр о составе и содержании документов архива ещё в прошлую пятницу, всё свободное время он мог уделить чтению.

Совсем недавно он начал читать очень интересный труд по психологии от Карла Юнга и Мишеля Фуко. Достаточно сумбурное повествование о жизни нервных расстройств и психических заболеваний, но от того не менее захватывающее, нужно признать. Полностью увлеченный книгой, Майкл просидел около трёх часов в одной и той же позе за рабочим столом. Лишь когда глаза порядочно устали, он решил ненадолго оторваться от книги.

Помещение архива представляло собой широкое пространство, заставленное стеллажами с документами, что образовывали обособленный лабиринт. На пятаке возле самого входа особнячком располагалось рабочее место архивиста: стол, стул, пара настенных полок, компьютер с несколькими отдельными жесткими дисками, подключёнными к общей виртуальной системе. В смежной коморке за дверью стоял блок сервера, на боковой стенке которого большими печатными буквами красовалась аббревиатура «РОД»

«РОД» была одной из самых крупных организаций в стране, основными сферами деятельности которой были недвижимость и медицина. Вообще они много где преуспели, но достижения именно в этих областях позволяли им всегда оставаться на слуху. Они были под стать Кока-коле по популярности, по крайней мере, для этого города. Вы могли так никогда и не попробовать кока-колу, но не знать о ней было невозможно: из каждого второго угла трещал фирменный слоган, а перед глазами всегда висел логотип.

И конечно, как и вокруг любой гигантской корпорации, вокруг «РОД» ходили разные, мягко говоря, неоднозначные слухи. Большинство из которых были связаны с лабораторией Флеминга, в которой трудился Майкл.

Одним из таких слухов было то, что якобы под ширмой добродетели и покровительством первых лиц на протяжении более года лаборатория, как и весь комплекс, разрабатывала всякого рода биологическое оружие. Даже в столовой этого же комплекса, где приём пищи совершался исключительно сотрудниками, можно было уловить перешёптывания на подобные темы.

Верить в подобные россказни было не в правилах Майкла, но раз за разом очередная конспирологическая теория неминуемо откладывалась в его голове. Бывало, в свободное от работы время, имея доступ к большинству документов, Майкл рыскал по стеллажам в поисках подтверждений наличия скрытой деятельности компании, но ничего, хоть мало-мальски напоминающее подозрительное содержание, он найти так и не смог.

Все разработки, что велись данной структурой и с которыми соприкасался Майкл, были направлены на достижения благих целей: излечение рака, регенерации всевозможных клеток, более эффективные способы борьбы с широко известными заболеваниями и т.д. Из последнего – работы по исправлению «ошибок» иммунитета, снижение гиперчувствительности организма на отдельные вещества. Майкл не так давно обрабатывал данные с результатами очередных экспериментов.

Спрятав книгу в выдвижной ящик своего стола, Майкл вышел из архива, заперев за собой дверь, двинулся вверх по пролёту лестницы. Чтобы дойти до ближайшей уборной из подвальной части помещения, нужно было подняться на второй этаж, пройти по коридору налево и, минуя конференц-зал, свернуть ещё раз налево. «Неужели нельзя было соорудить хотя бы одиночный санузел на уровне подвальных помещений», – размышлял Майкл. Помимо архива тут располагались и склады, и дебаркадер, и гардеробы. И всему персоналу этого уровня нужно было тащиться на второй этаж.

Поднявшись по пролёту комплекса, Майкл уловил восклицания местных лаборантов. В одном из помещений вёлся оживлённый спор. Уставившись в самую дальнюю точку коридора, в том самом месте, где располагался следующий указатель, Майкл начал непроизвольно прислушиваться. Спор, как ни странно, был не о результатах очередных исследований, не о придурке начальнике и даже не о смысле жизни.

Мораль современного общества, вот о чём шла речь. Все участники дискуссии, а судя по голосам, их было не меньше четырёх, приводили всё новые и новые доводы в пользу устаканившихся правил жизни, моральных принципов и человечности. Говоря обо всём этом, один из них раз за разом обращал внимание на «испорченность» отдельных каст, и о невозможности исправления этой испорченности, которая проявлялась в невежестве и необразованности. Тон дискуссии поднимался с каждым новым доводом и перечисление факторов влияния продолжалось.

Майкл сдержался, чтобы не засмеяться в полный голос. Как же его веселила подобная вера во все эти термины. Мораль и человечность – ещё пара словечек, которые идеализируют и тут и там, совершенно не понимая ложность их интерпретаций. Да хотя бы то, что человеческий вид, это вид, который не так давно самоистреблялся по каждому надуманному поводу, говорит о несостоятельности подобных суждений. Люди убивали ради прихоти невидимых богов, ради сохранения чистоты расы, насиловали и пытали себе подобных в угоду причисления себя к некой «сильной группе».

Мораль. Человечность. Дерьмо на палке. Красота этой жизни в её неоднозначности, в её постоянном тяготении к аморальным компромиссам, умении оставлять на плаву тех, кто приспосабливается. «Если бы этих моралистов да запереть в пустом подвале, сколько понадобится времени, чтобы они забыли о своих высоких принципах? Совсем немного», – подумал Майкл.

– Мы тоже проявляем определённое невежество, если вы понимаете, что я имею в виду. И мы так же готовы убить, под влиянием определённых факторов! Так что не будем скромничать, Маркез, всем кастам присуще подобное поведение! – восклицал один из участников разговора.

– Судя по тону, ты намекаешь на что-то конкретное?

– О, ты очень точно это определил.

До последнего момента Майкл не обращал внимания на сиплые тембры теперь уже знакомых голосов. Не обратил он внимания так же на табличку конференц-зала, которая возвещала о совещании и запрете входить внутрь. До Майкла начало потихоньку доходить, что по ту сторону двери находились отнюдь не лаборанты. Оглядевшись по сторонам, и не обнаружив движения во всём коридоре, он подошёл ближе.

– Это та ситуация, в которой необходимо пренебречь… правилами, ради достижения большей цели.

– Ты заговорил на языке необразованных, или мне показалось? Энцу, ты начинаешь забывать, что любая жизнь важна. И это всё, всё, что тут возведено, ради продления и улучшения жизни, а не ради убийства.

– Чёрт, что? – Майкла передёрнуло.

– Я с самого первого дня работаю ради людей и общества. И, да, я взял на себя ответственность, уже заключив договорённости с местной администрацией на использование Эрбы. У тебя, Волков, всегда найдётся тысяча причин откладывать этот вопрос до бесконечности.

– Ты что сделал? – сторонний голос ввязался в диалог.

– Зачистим всё близь долины Путука и прилегающей территории. Сделаем это аккуратно, и, возможно даже, не будет никаких доказательств нашей прямой причастности. Скорее всего, мы и мегаполис зацепим, так что будьте готовы.

– Это бесчеловечно, чёрт возьми! Это вирус, а не хлопушка с детского праздника, – прохрипел новый голос.

– Выбора у нас уже нет, мы подписались господа. Я это сделал от имени нас всех. И сейчас это всё неважно, договорённость достигнута ещё неделю назад. И всё готово для немедленного внедрения. Посмотрим на результат. Сегодня первый раз мы испробуем Эрбу.

– Ты с ума сошёл, Маркез?!

– Спокойствие, господа. Сдержать препарат в определённой зоне труда не составит, у нас имеются все нужные инструменты. Выносить этот вопрос на общее обсуждение времени не было, мы терпим убытки.

Мурашки пробежали по всему телу Майкла. «Эрба, вирус, внедряется сегодня. Что это, чёрт возьми, всё значит?! Это же байки, всё это байки…» – Майкл попятился.

Он больше не мог разобрать ни слова, из-за учащённого сердцебиения закладывало уши. Уклад размеренной жизни дал сбой, глаза Майкла забегали. Дойдя на автомате до туалета, он упёрся руками в раковину. Лишь только через несколько минут у Майкла получилось успокоить своё бушующее воображение и снова начать думать.

Все эти чёртовы домыслы, небылицы с разработкой биологического оружия, неужели это могло быть правдой? Как часто Майклу приходилось слышать и отметать подобные теории, но что если он ошибался? Тут же в памяти всплыл сегодняшний диалог с Миславом. Все размышления вели к одному: упоминания об Эрбе не могли пройти мимо архива, и Майклу следует всё проверить, перед тем, как додумывать самостоятельно.

В глазах слегка помутнело, Майкл сильнее вцепился в раковину обеими руками, чтобы сохранить равновесие. Кто-то окликнул его, но обернувшись, он никого не увидел.

…4.1

Майклу было шестнадцать, когда отец умер от хронической обструктивной болезни лёгких. Ничего не предвещало подобного стечения обстоятельств, отец Майкла не курил, никогда не работал с вредными для лёгких веществами. Честно говоря, Майкл уже и не помнил, кем именно работал его отец. От силы в их семье об этом упоминалось раза два, но интереса к этой информации у Майкла по каким-то причинам не было ни тогда, ни сейчас.

Отец был для него носителем жизненной позиции, которую он впитал, но не более того. С течением времени Майкл с уверенностью мог заявить – семейного уюта, любви и немого понимания в их семье не было никогда. Он уважал, но не любил отца. Они скорей просто существовали в одной квартире, замечая друг друга только тогда, когда у отца проходило похмелье и ему хотелось закинуть порцию философии в неокрепший ум Майкла. Сам Майкл ценил эти моменты больше всего в своём однообразном быту, и с большим удовольствием впитывал нравоучения, потому как эти редкие моменты были единственными в их семейном общении.

Когда однажды после уроков Майклу позвонили и сообщили о госпитализации отца, он, не слишком торопясь, выдвинулся в сторону больницы. Ощущение возможной потери не терзало его, чувство утраты не подступало к сердцу. В этом возрасте Майкл испытывал минимум искренних, сильных эмоций, с самого юношества считая это огромным преимуществом перед остальными людьми. Так, собственно, говорил ему отец.

В приёмной больницы в тот день его встретила толстая медсестра с необычным именем Альбертина. Он никогда не слышал такого имени раньше, о чём без задней мысли сообщил ей. Из двери в дверь сновали люди в халатах, куда-то катили пустое инвалидное кресло, Майкл отчётливо слышал чей-то стон.

– Молодой человек, у вас есть ещё родные? – спросила сестра Альбертина.

– Может быть. Но… нет. Их нет, – ответил Майкл.

– Хоть кто-то должен же быть? Тётя, дядя, двоюродный брат?

– Нет.

Альбертина опустила взгляд к пачке бумаг, что держала в левой руке. Занесла пару пометок. Тучность этой дамы нисколько не мешало ей быть по-своему грациозной, лёгкой и обаятельной.

– Дуглас Рейв, ваш отец, единственный ваш родственник?

– Да. Когда, кстати, он сможет вернуться домой?

– Он болен, сынок. У него… патологическая болезнь лёгких. – Альбертина приобняла Майкла, отведя его в сторону, усадила на стул в зале ожидания возле приёмной. – Боюсь, у него не так много времени.

Майкл достал смартфон и уткнулся в него, перебирая что-то по экрану, выказывая своё напускное безразличие. Сначала сестра Альбертина решила, что он хочет кому-то позвонить или написать, но нет. У маленького Майкла действительно больше никого, кроме отца, не было. Сейчас ему просто нужно было занять руки.

– Прости сынок, – она взяла Майкла за руку.

– Не называйте меня так, вы мне не мать, – он отдёрнул руку обратно.

В помещении становилось очень душно, а нависающая над ним медсестра, не смотря ни на что, всё больше и больше раздражала Майкла. Её «воздушность» и чистосердечность в момент превратились в огромный тяжелый камень, который Майкл будто бы водрузил на спину. Он не хотел плакать, но хотел выместить накапливающуюся злость, и не понимал, как это сделать. Сжимая потный кулачок, он выпрямился.