Помоги проекту - поделись книгой:
В Редингском аббатстве в свое время хранилась реликвия – кисть руки, принадлежавшая, как считали, апостолу Иакову. В конце XVIII века среди развалин аббатства были обнаружены кости человеческий руки, и в конце концов они оказались в церкви св. Петра в Марлоу, тоже находящейся у Темзы. Эта река всегда притягивала к себе предметы поклонения. Стоит отметить, между прочим, что скелет св. Иакова, погребенный в соборе Сантьяго-де-Компостела, лишен кисти левой руки. В монастыре в Кавершеме тоже было много реликвий, в том числе наконечник копья, которым пронзили тело Иисуса на кресте.
После этого перечня святых и реликвий вполне естественно будет назвать Темзу рекой церквей. Их история часто начинается с деревянных саксонских построек, однако почти все церкви в долине Темзы приобрели нынешний вид уже к XI веку. Это впечатляющий пример преемственности. Некоторые прибрежные церкви, узкие и продолговатые, стоят на очень старых фундаментах. Присутствие Темзы в них всегда ощущается – хотя бы по той причине, что многие из них расположены так близко к реке, как только это было возможно для строителей. Церкви в Касл-Итоне и Кемпсфорде близ истока Темзы стоят практически в воде. Церковь св. Марии Магдалины в деревне Бовни, чье название означает “место выше острова”, находится так близко к реке, что добраться до нее можно только по пешеходной тропинке; первоначально она якобы была часовней на пристани. Ныне ее взяло под опеку благотворительное Общество друзей заброшенных церквей.
Церковь Всех святых в Бишеме стоит у реки. Церковь Девы Марии в Хенли расположена на высоком берегу около моста. Церковь св. Петра в Кавершеме – тоже на крутом берегу. Церкви в Стритли и Горинге смотрят друг на друга через Темзу.
Существует некая глубинная связь между молитвой и пересечением реки. Церковь Всех святых в Марлоу, возведенная на участке, чья история начинается по меньшей мере с XII века, находится около моста. Поблизости от реки и моста построена и церковь св. Леонарда в Уоллингфорде. Место для церкви св. Марии в Херли было выбрано близ важной переправы, которая упоминалась еще в VII веке. Очень похоже, однако, что переправа там была и в доисторические времена. Церковь св. Андрея в Соннинге стоит у моста. Прибрежная деревня Соннинг с X века была, кроме того, резиденцией епископов Солсберийских, что лишний раз подтверждает связь между Темзой и религиозной властью.
Побывать в этих церквах сейчас – значит проникнуться углубленным духом старины; здесь царит осязаемая тишина, здесь вечное прибежище молитвы. Во многих из них сохранились следы самых разных стилей, от IX до XIX века. Это наслоение периодов – характерная черта церквей, построенных близ Темзы. Здесь само время перемешивается, запутывается. С определенной точки на лугу близ Лечлейда кажется, будто шпиль церкви св. Лаврентия поднимается прямо из воды и выражает ее глубинную суть.
Глава 13
Привет тебе, святая река, матерь милосердия
Есть церковь Пресвятой Девы Марии в деревне Уитчерч-он-Темз. Есть церковь Девы Марии в Рединге, основанная св. Биринусом в начале VII века. В Уоргрейве тоже имеется очень древняя церковь Девы Марии. Ей же посвящена старинная церковь в Криклейде; на северной стене церкви была фреска – поясное изображение Богоматери с Младенцем. Церковь св. Лаврентия в Лечлейде первоначально была посвящена Деве Марии. В церкви Пресвятой Девы Марии в Касл-Итоне была ее фреска. Самая прекрасная из норманских церквей страны – церковь Богоматери, стоящая над рекой в Иффли. Ей посвящены приходская церковь в Патни, церковь в Бамптоне. На краю деревни Лонг-Уитнем тоже стоит церковь Девы Марии. Среди складов Ротерхайта на берегу Темзы по-прежнему возвышается церковь Пресвятой Девы Марии.
Церковь на рыночной площади в Уоллингфорде называется Сент-Мэри-де-мор (Св. Мария Большая), в отличие от Сент-Мэри-де-лесс (Св. Марии Меньшей), которую в XIV веке объединили с церковью св. Петра. Древняя церковь Богоматери в Айси (что означает “речной остров”) была возведена на вершине холма, но в прошлом веке ее снесли из-за отсутствия прихожан. На острове Шеппи в устье Темзы некогда был монастырь, посвященный Пресвятой Деве; монастырская церковь Девы Марии по-прежнему стоит на самой высокой точке острова. Церковь Пресвятой Девы Марии в Чолси, то есть на “острове Кеола”, была первоначально построена на сухом месте среди болот. Вероятно, этим участкам суши, дававшим прибежище в окружении воды, приписывалась некая святость. В центре полуострова, называемого Айл-оф-Догс, в свое время стояла маленькая церковь Девы Марии, построенная для молитв за души моряков. Ее давно уже нет. Лондонская церковь Сент-Мэри-эт-хилл (св. Марии-у-холма) была так названа из-за ее положения на крутом берегу в Биллингсгейте. Столичная Сент-Мэри-ле-Стрэнд стоит на возвышении, где ныне встречаются улицы Стрэнд и Флит-стрит. Когда ее возводили, река, не ограниченная набережными, была к ней, конечно, намного ближе, чем теперь.
Джон Стоу пишет, что на заболоченном берегу напротив Гринвича имелись “остатки каменной часовни”, посвященной Деве Марии; часовня, видимо, была связана с монастырем Пресвятой Марии Благодатной, находившимся около Тауэра. Приходские церкви, посвященные Деве, имеются в Кемпсфорде, Хорнз-Кроссе, Грейвзенде, Бенфлите, Коррингеме, Датчете, Хэмблдине и Теддингтоне. Церковь Девы Марии в Санбери построена на месте доисторического поселения. Церковь Пресвятой Девы Марии в Перли стоит близко от того места на реке, откуда в прошлом ходил паром в Мейплдарем. Церковь Девы Марии в Стритли тоже находится у реки, как и церковь Девы Марии в Норт-Стоуке. Паром, который курсировал между Кукемом и Кливденом, назывался “паромом Богоматери”. Университетская церковь на Главной улице в Оксфорде посвящена ей же, как и приходские церкви в Мортлейке, Хэмптоне, Барнсе, Твикнеме, Уолтон-апон-Темзе и Тейме.
Есть расхождения по поводу того, кому посвящена приходская церковь в Лэнгфорде близ Келмскотта – Деве Марии или св. Матфею, но, как пишет Фред Теккер в книге “Юная Темза”, “посвящение Богоматери встречается среди этих церквей очень часто”. Церковь в Абингдонском аббатстве первоначально была тоже посвящена ей, но в XV веке стала церковью Всех Святых. Норт-Стиффорд и Чадуэлл, где имеются церкви Богоматери, – места малоизвестные, но они составляют часть мощного потока веры. Церковь Девы Марии в Баскоте стоит у Темзы, и в ней есть витражи работы Эдварда Берн-Джонса. У южной стены маленькой прибрежной церкви в Инглшеме есть резное изображение Богоматери с Младенцем, датируемое началом XI века и сделанное по византийскому образцу. Церковь Девы Марии в Стейнзе возведена на месте церкви VII века. Церковь в Ламбете посвящена Пречистой Деве. Чуть дальше по берегу, в Баттерси, тоже стоит церковь Девы Марии.
Аббатство в Эйншеме, от которого осталось лишь несколько камней, было названо в честь Девы Марии. Монастырь в Херли был также посвящен ей и назывался Леди-плейс (“Место Богоматери”). Улица Грейсез-элли близ Уэллклоуз-сквер в лондонском Ист-энде – единственное, что напоминает ныне о цистерцианском аббатстве Сент-Мэри-оф-Грейсез (св. Марии Благодатной), стоявшем у реки. Женский монастырь в Годстоу был освящен “в честь Девы Марии и св. Иоанна Крестителя”. Небольшой монастырь в Бишеме был посвящен Богоматери. Бригиттинский монастырь Сайон был посвящен не только св. Бригитте, но и Пресвятой Деве. Итонская школа, находящаяся у Темзы, была основана в XV веке как “колледж Пречистой Девы Марии в Итоне близ Виндзора”. Саутуоркский собор в Лондоне первоначально назывался Сент-Мэри-оувери, то есть “церковь св. Марии-за-рекой”.
На одном из парапетов моста в Радкоте и ныне имеется ниша; скульптура Девы Марии, стоявшая в ней некогда, была уничтожена во время гражданской войны. Один из пролетов средневекового Лондонского моста назывался “перемычкой св. Марии”. От той же эпохи остались упоминания об “образе Богоматери на мосту”, а в церкви св. Магнуса около моста существовал придел Девы Марии, где каждый вечер в ее честь звучала хвалебная песнь “Salve Regina”.
В старинном аббатстве в Баркинге имелась часовня Богоматери, которая была местом паломничества. Тамошняя статуя Девы Марии обладала, как считалось, чудотворными свойствами. Придел Богоматери в Кавершеме – единственное, что сохранилось от посвященного ей большого храма с украшенным драгоценными камнями образом Марии, к которому, считая его чудотворным, тоже стекались паломники со всей страны. Придя к этому святому месту во времена роспуска монастырей, доктор Лондон, агент короны, с явным неудовольствием написал в отчете: “Пока я там пребывал, их заявилась целая дюжина, с восковыми образами”.
Когда в Кингстоне короновали саксонских королей, церемония проводилась в часовне Девы Марии; как пишет Джон Обри в “Древностях графства Суррей” (1718), он увидел в этой часовне пять изображений саксонских монархов. У старинного здания Калем-корт около реки стоит копия скульптуры Элизабет Фринк, известной под названием “Шагающая Мадонна”.
Этот длинный перечень имен и названий наводит на мысль, что связь между Богоматерью и Темзой – закономерна. От церквей верхней Темзы до церквей нижнего течения имя Мария встречается намного чаще других. Можно сказать, что Темза – река Богоматери. С VII по XIV век церкви, посвященные ей, возникали на обоих берегах от истока до устья. На Темзе стоит более пятидесяти церквей, часовен и приделов Девы Марии – ошеломляющее количество для реки протяженностью всего в 215 миль.
Эта взаимосвязь не была замечена авторами книг о Темзе, однако она имеет важное значение для истории реки, которая всегда ассоциировалась с “великой матерью” древних поверий, более древних, чем кельтская мифология. Здесь действуют странные ассоциативные закономерности. В ирландских мифах Бригит была богиней плодородия и, кроме того, “богиней-Лебедью”. Как пишет Роберт Грейвз в книге “Белая богиня” (1948), “в средневековой ирландской поэзии Марию явно отождествляли с Бригит”. Великие речные богини древних и античных мифов, и в частности Исида, оказываются таким образом связаны с Пречистой Девой, с Богоматерью. Исида ведь тоже считалась Богиней-Матерью, символом плодородия и утробой новых рождений. От веры в Исиду не так уж далеко до веры в Деву Марию. В “Описании Британии” Уильяма Гаррисона (1587) есть странное место, где говорится, что жители Рединга “называют упомянутую церковь Сент-Мэри-Одерис, то есть Святая Мария-над-Исидой”. Имена соединяются, заменяют друг друга. Мария – просто самая поздняя и, возможно, самая могущественная из водных богинь. Помимо прочего, река в легендах и поверьях соединяется с темой девственности. Девицы окунались в Темзу, чтобы в браке обрести плодородие. Это один из старейших речных мифов. Так что кому благословлять речную воду, как не самой Пречистой Деве?
Глава 14
Руины
Норманны, как и все прежние завоеватели, понимали благодетельную роль реки. Общество в регионе Темзы, куда они пришли, было в целом достаточно цивилизованным и стабильным, в культурном отношении во многом опережавшим общество норманнов, и они не пытались сколь-нибудь существенно его изменить. Наоборот – можно сказать, регион цивилизовал новых пришельцев. Границы церковных приходов и графств не изменились. Деревни на берегу Темзы остались нетронутыми, хоть и подчинялись теперь новым господам; рисунок расселения, просуществовавший тысячу с лишним лет, а может быть, и гораздо дольше, остался прежним. Многие норманские, а позднее и средневековые, церкви были построены на саксонских фундаментах. Иной раз случались переименования – возникали такие деревни “с французским акцентом”, как Кингстон-Блант и Комптон-Бичем, – но в целом древняя система названий была сохранена.
Кое в чем, однако, норманны изменили облик реки. Они стали строить на берегу дворцы, замки и крепости. Они возвели лондонский Тауэр – мощный символ власти короля над прилегающим городом. Первоначально крепость состояла главным образом из La Blaunche Tour – Белой Башни, построенной из канского камня, который везли морем из Нормандии. Норманны соорудили на берегу Темзы близ нынешнего моста Блэкфрайерз замок Бэйнардс-касл. На высоком меловом холме они выстроили Виндзорский замок – еще один символ своего военного превосходства. В нем король Вильгельм I отпраздновал Рождество 1070 года. Будучи заядлым охотником, он, кроме того, объявил многие районы вдоль Темзы “королевским лесом”.
Нельзя, конечно, сказать, что норманны первыми стали строить у реки королевские дворцы. В VIII веке Оффа возвел дворец около церкви в Бенсоне, и существовал саксонский дворец в Юэлме, описанный Лиландом; был, кроме того, саксонский дворец в Кемпсфорде. Канут вел строительство в Вестминстере, и еще один дворец был в нынешнем Олд-Виндзоре. Можно утверждать, однако, что норманны первыми сполна подчеркнули связь реки с королевской властью. Фактически они сотворили монаршую реку от Тауэра до Виндзора. Хартия Вильгельма I объявляет Виндзор собственностью короля, “ибо место сие королю удобно по причине близости реки, и леса для охоты, и многих прочих благ, и посему подходит для королевского отдыха”.
Этими “благами” отчасти объясняется обилие королевских дворцов на берегу реки. С XI по XVI век ниже Виндзора их было построено еще шесть. Среди них – Хэмптон-корт, Ричмонд, Гринвич и Уайтхолл; был еще королевский дворец в Бермондси, возведенный Эдуардом III в середине XIV века, от которого уцелели лишь немногие камни. И есть, конечно, лондонский Тауэр. В целом можно сказать, что города вдоль реки строились прежде всего как крепости или как оборонительные поселения. Оксфорд – это, по существу, крепость на острове. Виндзорский замок возведен на древней возвышенности, которая могла быть остатками старинных защитных сооружений. Города Криклейд и Лечлейд были защищены не только Темзой, но и реками Черн и Лич. Уоллингфорд – и рекой, и болотом. Вот почему в Уоллингфорде, Оксфорде и Криклейде были устроены монетные дворы. Старое название Уоллингфорда – Галлена (Guallenford) – от британских слов guall hen, что означает “старая крепость”. В точности представить себе войны древних времен невозможно, но плотное заселение берегов Темзы говорит о первостепенной важности реки во время конфликта.
Земляные укрепления в Сайнодене; постоянные гарнизоны вдоль реки, которые держал британский вождь Амброзий; военный лагерь на острове Шеппи; лагерь викингов в Фулеме; битва при Кемпсфорде в начале IX века между правителем области Хвикке Этельмундом и Вокстаном из Уилтшира; осада лондонского Тауэра йоркистами в 1460 году – все это говорит об одном и том же. Конфликт между Стефаном и Матильдой в начале XII века был отчасти соперничеством за обладание замками вдоль Темзы. Река обеспечивает важную связь с Лондоном, с благосостоянием.
Вот почему к реке потянулась и прочая знать, светская и духовная элита страны. Стрэнд, протянувшийся между Сити и Вестминстером, был обстроен дворцами. У Темзы выросли Йорк-хаус, Винчестер-хаус и Дарем-хаус – резиденции соответственно епископов Йоркского, Винчестерского и Даремского. Ламбетский дворец, построенный в 1200 году как резиденция епископа Кентерберийского, находится менее чем в миле вверх по реке на противоположном берегу. В 1657 году, когда тюдоровское великолепие Темзы уже ушло в прошлое, Джеймс Хауэлл все же писал в “Лондинополисе” о “величественных дворцах, кои высятся по обоим берегам один за другим, заставляя многих чужеземных послов признать, что самая славная прогулка на свете (из числа как водных, так и сухопутных) – это подняться в прилив по Темзе от Грейвзенда, проплыть под Мостом и высадиться в Вестминстере”. Несколько ранее Майкл Дрейтон восславил Стрэнд (это слово буквально означает “береговая полоса”) как выражение “богатства и доблести нашей земли”.
Этот рисунок расселения столь привычен, что его принимают как должное. Но почему первые люди страны хотели жить в близком соседстве с Темзой? Потому, что с самых ранних времен берег был источником могущества. Знатные люди селились у реки, повинуясь инстинкту и обычаю. Церковные деятели, кажется, особенно часто считали речной берег подходящим для себя местом. Та же тенденция прослеживается и в более поздние эпохи. Здания парламента, несмотря на риск “речной атаки”, были построены у Темзы. Лондонский Каунти-холл (здание Совета Большого Лондона) стоит на южном берегу Темзы, как и Сити-холл (здание исполнительных органов городской власти). Главные общественные здания города обрели подходящее место на берегу реки.
Еще один важный вклад норманнов и их средневековых последователей в жизнь Темзы состоит в том, что они расширили религиозные сообщества у реки. Все эти обители к нынешнему времени исчезли или лежат в развалинах, но в прошлые века они во многом определяли приречную жизнь. В их число входили монастыри в Годстоу, Бишеме и Медменеме, аббатства в Абингдоне, Рединге, Дорчестере, Эйншеме, Рули, Осни, Стритли, Чертси и Чолси; небольшие монастыри, подчиненные аббатствам, в Криклейде и Лечлейде; женские обители в Бернеме и Литл-Марлоу.
Некоторые из этих учреждений возникли уже в VII веке, как, например, бенедиктинские монастыри в Вестминстере, Чертси и Абингдоне. Во многом они стали для долины Темзы цивилизующей силой; благодаря своему умению управлять поместьями, своей учености и связи с континентальными источниками знаний монахи-бенедиктинцы сделали больше, чем кто-либо, для просвещения приречных жителей в раннесаксонский период. Хилэйр Беллок в “Исторической Темзе” заявляет даже, что новая страна, возникшая в саксонскую эпоху, “была фактически сотворена монахами-бенедиктинцами”.
Тут надо, конечно, отметить историческое создание Вестминстерского аббатства в начале VII века, когда Себерт, первый христианский король восточных саксов, распорядился построить бенедиктинский монастырь. Могила Себерта находится в самом аббатстве. Первоначально монастырь располагался на Торни-айленде – треугольном пустом участке земли, частично заболоченном, частично покрытом галькой и поросшем колючим кустарником (thorns). Ограничивали его Темза и два впадавших в нее ручейка. Не слишком приветливое место, но монахи в черных сутанах славились умением окультуривать дикие земли. История аббатства в более поздние времена известна нам лучше. Главные ее вехи – деятельность Эдуарда Исповедника в 1050 году и перестройка церкви Генрихом III в XIII столетии. С той поры аббатство неизменно считалось священным местом, приречной обителью, где короновались все английские монархи, за исключением Эдуарда V и Эдуарда VIII. Возможно, оно было священным уже задолго до этого: знатоки лондонских древностей высказывали мысль, что на этом острове некогда было языческое святилище Аполлона. В одной хартии VIII века это место названо “ужасным”, то есть внушающим священный ужас. Кажется, что такие участки возникают у реки естественным образом.
С Темзой и постройкой Вестминстерского аббатства легенда связывает одно сверхъестественное событие. На южном берегу реки, в Ламбете, якобы появился св. Петр и попросил рыбака перевезти его на Торни-айленд. Там Петр собственноручно совершил обряд освящения. Позднее, во времена Эдуарда Исповедника, одному вестминстерскому монаху было видение, в котором апостол потребовал, чтобы король восстановил церковь аббатства на “избранном и любимом мною месте… кое я почтил своим присутствием и прославил чудесами”. Эта церковь у речного берега стала священным хранилищем таких реликвий, как кровь Христа, молоко Девы Марии, фрагменты святых ясель и креста Христова. Она стала, кроме того, великой приречной усыпальницей в духе тех доисторических захоронений, что были раскопаны в последнее время.
Происхождение бенедиктинских монастырей в Чертси и Абингдоне также окружено легендами и историями о вмешательстве сверхъестественных сил, при этом их непосредственная и тесная связь с рекой засвидетельствована точнее. Хотя обе эти обители были возведены на топкой, заболоченной почве, они заняли главенствующее положение на Темзе. Абингдонский монастырь, к примеру, был выстроен в миле от древней переправы ниже ее по течению. Позднее монахи изменили русло реки, чтобы она текла под их стенами; затем они построили два моста и соединили их насыпной дорогой. Они были искусны в использовании возможностей реки, чем отчасти объясняется выбор места для монастыря. Он, кроме того, открывал доступ в плодородную Долину Белой Лошади.
Консолидация и распространение религиозных учреждений в долине Темзы приобрели подлинный размах после норманского завоевания. Аббатства в Вестминстере, Чертси и Абингдоне были расширены и укреплены; затем между ними вдоль реки выросли новые монастыри. Аббатства в Рединге, Бермондси и Осни были учреждены бенедиктинским аббатством Клюни в Бургундии. Затем возникли аббатства в Эйншеме и Рули, подчиненные монастыри (priories) в Лечлейде и Криклейде, аббатство и монастырь в Дорчестере, картезианский монастырь (Чартерхаус) в Шине (Ричмонде), маленькие женские монастыри в Анкервике, Бернеме, Литлморе, Горинге и Литл-Марлоу, обители в Медменеме, Бишеме и Чолси. И это лишь часть религиозных сообществ, появившихся около Темзы и считавших ее берег своей природной территорией.
Большая часть земли подле Темзы принадлежала религиозным орденам. Согласно исследованиям, восемь крупнейших орденов владели поместьями в Шиффорде, Эйншеме, Саут-Стоуке, Рэдли, Камноре, Уитеме, Ботли, Норт-Хинкси, Саут-Хинкси, Сандфорде, Шиллингфорде, Суинфорде, Медменеме, Апплфорде, Саттоне, Уитнеме, Калеме, Абингдоне, Горинге, Каули, Литлморе, Чолси, Ньюнеме, Уоллинфорде, Пангборне, Стритли и Стэнтон-Харкорте. Эти места в совокупности составляют почти всю длину верховий Темзы. Ближе к Лондону христианские ордена владели зданиями и сельскохозяйственными угодьями в Соннинге, Уоргрейве, Тайлхерсте, Чертси, Эгеме, Кобеме, Ричмонде, Хеме, Мортлейке, Сайоне, Шине, Кью, Чизике и Стейнзе. Помимо этого, разумеется, – их обширные владения вдоль Темзы в Лондоне и Оксфорде. Ордена и все, что с ними связано, кажутся чуть ли не порождением Темзы, ее эманацией, духовным телом реки.
Они стали центром организованной жизни и хозяйственной деятельности; большие аббатства строили мосты, иные из которых служат до сей поры, и руководили сельскохозяйственной жизнью всей округи. Славились своими земледельческими достижениями, например, бенедиктинцы – особенно в том, что касалось вырубки лесов и превращения болот в пашни. Эти навыки были особенно ценны на берегах Темзы. Монашеские ордена, кроме того, со всей страны получали богатые пожертвования и наследства, и поистине они стали крупнейшими землевладельцами Англии. Во всех отношениях они были центром жизни на Темзе. Они заложили основу процветания региона, и отчасти благодаря усилиям религиозных орденов шесть-семь столетий назад долина Темзы до сих пор остается одной из главных зон, где сосредоточено экономическое и технологическое богатство страны. Жизнь на берегах Темзы началась задолго до появления здесь монашеских учреждений, но они в чисто материальном плане способствовали заселению и освоению земель.
Можно сконструировать некую модель трудовых отношений аббатства с рекой. Вначале вода вращает жернова мельницы, затем попадает в пивоварню, где готовится питье для монахов, затем приводит в движение тяжелые молоты сукновальной машины. Далее она попадает в кожевенную мастерскую аббатства. Другие “ответвления” реки используются для стряпни, полива и стирки. И напоследок, окончив эти труды, речная вода уносит отходы и нечистоты. Темза была Протеем трудового мира.
Аббатства были также центрами просвещения. Одним из абингдонских аббатов был Гальфрид Монмутский – прославленный историк английской старины, и в этом аббатстве получал наставления один из сыновей Вильгельма Завоевателя. Имеются апокрифические сообщения о саксонских “колледжах” в Лечлейде и Криклейде близ истока Темзы; но другое прибрежное учреждение имеет более достоверную историю. Монастырь св. Фридесвиды в Оксфорде был предшественником университета и оказал на его создателей прямое вдохновляющее воздействие. О ранних годах этого религиозного учреждения мало что известно, но, так или иначе, к IX веку оно стало центром знаний. В числе первых жертвователей ему был сам король Альфред, покровитель английской учености, и Оксфорд прославился как “источник, откуда вышло много ученых мужей”. Король, можно сказать, восстановил или вновь основал его, поскольку есть данные о том, что наставники, которых он пригласил в страну, – Гримбальд и монах Иоанн – должны были бороться за верховенство с местными “старыми учеными”. В конце XI века Теобальд из Этампа называл себя “магистром Оксфордским”. Не надо забывать, что Оксфорд почти полностью окружен водой, и многие отмечали его особый воздух, который Макс Бирбом назвал в “Зюлейке Добсон” (1911) “мягко-миазматическим”. Как заявил Джон Уиклиф, “по праву его называют Виноградником Господним. Он основан Святыми Отцами и расположен в прекраснейшем месте, орошаемом ручьями и источниками, окруженном лугами, пастбищами, равнинами и полянами; верно говорят, что здесь – дом Господень и врата небес”.
Во времена Реформации и разгона монастырей организованная религиозная жизнь на Темзе была практически уничтожена. Вначале прекратили существование малые учреждения в Херли, Бишеме, Эйншеме, Рули, Горинге, Медменеме, Чертси, Чолси и Анкервике. Затем королевские представители обрушились на крупные аббатства в Годстоу, Осни, Абингдоне и Рединге, на монастыри и монастырские колледжи Оксфорда. Монастырей в Лечлейде, Криклейде, Бернеме и Литл-Марлоу также не стало. Поколения набожности и религиозного служения на берегах реки были перечеркнуты по воле монарха, которого священная история Темзы интересовала так же мало, как и духовное наследие нации. Только Дорчестерское и Вестминстерское аббатства пережили эпоху разрухи, грабежа и запустения. Трапезную в Абингдоне превратили в солодовню, трапезную в Херли – в конюшню. Религиозные учреждения в Саттоне, Бишеме и Медменеме вошли в состав частных владений. Где-то уцелела стена, где-то рыбоводный пруд; порой можно увидеть остатки кладбища или монастырской постройки. В книгах XIX столетия о Темзе есть гравюры развалин. Но даже эти развалины к нынешнему времени большей частью исчезли.
Все, что осталось, например, от Редингского аббатства, – это россыпи кремня, с которого была отбита каменная облицовка; уцелели одни внутренние ворота, но во многом это плод реставрации. В первоначальном виде это великое религиозное учреждение XII века, возможно, напоминало Даремский собор, тоже стоящий среди замечательного речного ландшафта. Редингские развалины ныне мало кто посещает. Не уверен, что многие жители Рединга вообще знают об их существовании. Между тем в этом аббатстве был похоронен Генрих I, а Генриху II здесь предложили корону Иерусалима. В его царствование здешнюю церковь освятил св. Фома Беккет. Здесь сочетался браком Джон Гонт, здесь трижды собирался английский парламент. В келье Редингского аббатства была сочинена одна из самых знаменитых и прекрасных английских песен – “Лето пришло”. Эту песню в четырех куплетах, первую в своем роде, написал в XIII веке Джон из Форнсета. Она – единственная “часть” аббатства, уцелевшая в полном смысле слова.
От женского монастыря в Годстоу сохранилась лишь часть стены. Первоначальная структура XII века была полностью разрушена. Об аббатстве Чертси любитель старины Уильям Стьюкли писал в Itinerarium Curiosum (1724), что такого разорения я, пожалуй, никогда прежде не видел… словно они хотели уничтожить даже внутреннюю святость самой земли. Кости аббатов, монахов и выдающихся людей, которые во множестве были похоронены в церкви и под пристроенными к ней с юга крытыми галереями, были густо разбросаны по всему саду, так что в любом месте можно было наклониться и подобрать горсть кусочков костей.
От самого же аббатства не осталось ныне ничего, кроме фрагмента ворот и немногих камней стены, которая его опоясывала.
Глава 15
Текучая история
В XVI веке Темза стала рекой королевской пышности и плавучих процессий, рекой, по которой любили торжественно двигаться на судах такие монархи, как Генрих VIII и, прежде всего, Елизавета I. Это была река парадов – река золоченых барок со знаменами и вымпелами, с навесами, гобеленами и расшитыми золотом драпировками, с флагами, к которым были пришиты крохотные колокольчики, с музыкантами, играющими на корнетах и тромбонах. Это была река удовольствий и зрелищ. Это была сцена, на которую первые люди королевства выходили, чтобы показать себя подданным. Это был театр на воде.
В 1533 году Анну Болейн в шитой золотом одежде торжественно провезли по Темзе на коронацию; процессия барок, как утверждали, растянулась на четыре мили. Согласно запискам современников, “всю дорогу музыканты весьма благозвучно играли на трубах, гобоях и многих иных инструментах”. Сами барки были “превосходно убраны знаменами, флажками и богато украшенными круглыми щитами”. Возглавляла процессию церемониальная барка лорд-мэра, “украшенная флагами и вымпелами, отделанная великолепными гобеленами и увешанная снаружи металлическими гербами, кои укреплены были на золотых и серебряных тканях”. Это был в такой же мере триумф Темзы, в какой триумф королевы-несчастливицы. Темза как нельзя лучше подходила для пышности и демонстративного богатства.
По той же реке три года спустя Анна Болейн отправилась к месту заточения и казни; путь был тот же – от Гринвича до Тауэра, но теперь Темза была мрачной дорогой смерти. По ней же везли в Тауэр сэра Томаса Мора, а позднее – юную принцессу Елизавету. Это была река, по которой тело умершей Елизаветы доставили в Уайтхоллский дворец. В “Annales Britannia” (1615) Уильям Камден писал:
Река, можно сказать, петляла через дела государства, благородные и неблагородные, кровавые и милосердные, и была неотъемлемой частью королевского Лондона. Не случайно высшие лица аристократической и церковной иерархии строили свои великолепные дворцы на ее берегах: они хотели быть поблизости от изначального источника власти. Хотя вера в божественность вод, казалось бы, ушла в прошлое, беспрерывные обращения к образам нимф и речных богов (не в последнюю очередь – во время торжественных речных процессий) наводят на мысль, что некие остаточные верования такого рода сохранялись. Не монарх благословлял реку, а река монарха.
В Темзе видели микрокосм королевства, включающий в себя прошлое и будущее, мир пасторальный и мир городской, в ней видели средоточие как светской, так и религиозной деятельности, место для состязаний и карнавалов. Ее называли “новым Геликоном”, обиталищем Аполлона и муз, под чьим благодетельным покровительством Лондон превзошел славой Рим и Афины. Возбуждение и энергия Лондона были возбуждением и энергией Темзы.
Она, кроме того, была широкой дорогой, по которой двигался лондонский транспорт – не только рыбацкие лодчонки, не только торговые корабли из Испании и Голландии, но и суда, на которых перемещались по своим делам простые горожане: река сплошь и рядом оказывалась самым удобным средством передвижения по Лондону. Кому-то надо было пересечь реку (Лондонский мост порой был тесно забит народом), кому-то – проплыть вдоль северного берега до того или иного причала, откуда можно было продолжать путь уже посуху. Городские улицы были узкими и опасными, и многие предпочитали плыть по воде. Обилие всевозможных лодчонок, барок, лихтеров, паромов, весельных судов с навесами неизменно привлекало внимание заезжих иностранцев. И, разумеется, – сотни платных перевозчиков, беспрерывно вспенивающих воду неутомимыми веслами. Зачастую на реке от тесноты возникали самые настоящие транспортные пробки. Такая Темза – с кипуче-деятельными берегами, с причалами, где яблоку негде упасть, – была широко известна и даже прославлена. Тому, что горожане скапливались на ее берегах, удивляться не приходится: в XVI веке большинство лондонцев по-прежнему прямо или косвенно кормилось за счет реки. С дальнего расстояния Темза, как говорили, выглядела лесом мачт. В каждый момент, согласно подсчетам, на воде находилось около двух тысяч судов, работало три тысячи перевозчиков. На карте середины этого столетия причалы изображены как средоточия энергичной, безостановочной деятельности. Так картограф выразил первостепенное значение реки.
Темза снабжала Лондон товарами из всех известных уголков света – специями, мехами, вином; сюда приплывали венецианские галеры с добром из Константинополя и Дамаска, голландские трехмачтовики с грузом меха и древесины. По реке, кроме того, шли огромные барки с сеном и топливом, без чего город не мог существовать. До нас дошла история об олдермене, которому сказали, что королеве Марии так надоел Лондон, что она вознамерилась перевести парламент и верховный суд в другое место. Он в ответ поинтересовался, не собирается ли она также отвести от Лондона реку Темзу. Услышав, что сделать это она не в силах, он заявил, что “милостью Божьей мы тогда в Лондоне не пропадем, что бы ни приключилось с судом и парламентом”.
Это была река, по которой плыли к открытому морю первые исследователи. В 1553 году Хью Уиллоуби и Ричард Чанселлор отправились из Детфорда с посланием “всем королям, принцам, правителям, судьям и губернаторам на свете”. Они пытались найти северный морской проход в Индию, но из их кораблей уцелел лишь один, причаливший к русскому берегу; это событие положило начало торговле с московскими купцами. Когда корабли проходили мимо Гринвича, “придворные выбежали наружу, начал стекаться и простой народ, люди очень тесно заполонили берег”. Позднее полковник Джон Смит пустился в путь из Блэкуолла и после опасного путешествия основал колонию Джеймстаун в Виргинии. Знаменитый корабль “Мэйфлауэр” отплыл из Ротерхайта. Тогда казалось, что все воды мира можно представлять себе как одну расширенную Темзу. Позднее в результате торговых поездок была образована “Турецкая компания”, и в последний день XVI столетия королева подписала хартию о создании “Английской Ост-Индской компании”. Коммерсанты и авантюристы из “Компании Гудзонова залива”, “Ост-Индской компании” и “Вест-Индской компании” начинали свои путешествия с Темзы.
Вполне естественно поэтому, что Вацлав Холлар, изображая в 1630-е годы реку на своей знаменитой панораме Лондона, представил ее берега и спуски к воде, лодки и барки соединенными в единую огромную сеть человеческой деятельности. Улицы и дома, наоборот, кажутся покинутыми, как будто вся деловая энергия Лондона сосредоточилась в движущейся Темзе. Названия причалов аккуратно выписаны: “Св. Павла… Куинхайт… Три-Крейнз… Стилиард… Коул-харбор… Олд-Суон”, и река как таковая полна судов всевозможных видов. Ниже Лондонского моста стоят на якоре громадные торговые корабли, и Меркурий, бог коммерции, показывает на орнаментальный свиток с надписью “ЛОНДОН”. Холлару затем подражали авторы многих карт и панорам, так что картина Лондона, протянувшегося вдоль реки и от нее, стала важнейшим зрительным образом этого города. Темза показывала судьбу Лондона. Таким он представал людям в воображении.
На ранних стадиях гражданской войны Темза в своем среднем течении оставалась роялистской твердыней. Ведь река, так или иначе, была источником и хранилищем старинной, традиционной власти. Как при Елизавете она взяла под защиту старые католические семьи, отказавшиеся перейти в лоно англиканской церкви, так и теперь она стала убежищем для тех, кто поддержал короля в его борьбе с парламентом. Многие поместья видных роялистов и католиков у Темзы и ее притоков – в частности, Мейплдарем-хаус, Блантс-корт и Бейсинг-хаус – были атакованы парламентскими войсками. Роялистские гарнизоны стояли в Рединге и Оксфорде. Оксфорд стал при Карле I временной королевской “столицей”. У двух самых старых мостов через Темзу – Радкотского и Нью-бридж (Нового) – произошли сражения или стычки. У Радкотского моста в 1645 году принц Руперт отбил нападение парламентской армии. Кингстон штурмовали обе стороны: сначала парламентские войска выбили из города сторонников короля, но затем его захватили роялисты, отступавшие после битвы при Тернем-Грин. Позднее парламентские силы вернулись и удерживали Кингстон до конца войны. Принц Руперт уничтожил два парламентских полка, стоявшие гарнизоном в Брентфорде на берегу Темзы; многие солдаты при этом утонули.
Королевская река, конечно же, воспряла духом после восстановления монархии. 23 августа 1662 года, торжественно плывя по Темзе из Хэмптон-корта в Уайтхолл со своей невестой Екатериной Брагансской, Карл II в сознательной попытке возродить королевское величие подражал тюдоровским водным процессиям Генриха и Елизаветы. Он соединял себя и свою семью с историей Темзы. Сидя с невестой на королевской барке, он желал получить благословение реки – и получил его через посредство актера, который, представляя Исиду, пел под музыку:
Королевская процессия была названа “Acqua Triumphalis” (“Триумф на воде”), и, как пишет Джон Эвелин, это был самый величественный плавучий триумф из всех, что устраивались на Темзе: несчетные суда и лодки, украшенные и убранные со всею возможною пышностию, но, помимо сего, троны, арки, живые картины и прочая красота, величавые барки лорд-мэра и компаний с многоразличными затеями, музыкой и пальбой орудийной с берега и с воды.
Для лондонцев это был шанс очиститься от недавней связи с Кромвелем и Протекторатом – ведь именно они, лондонцы, во множестве собрались посмотреть на казнь отца нынешнего монарха, – и это была, кроме того, возможность для Темзы восстановить свой статус королевской реки.
Вот почему во времена Чумы и Огня – в 1665 и 1666 годах соответственно – люди инстинктивно обратились к ней в поисках защиты. Значение реки как границы состояло, в частности, в том, что она, как считалось, могла положить предел распространению огня и болезни. В “Дневнике чумного года” (1722), написанном через несколько десятков лет после событий, Дэниел Дефо приводит слова лодочника из Поплара, который исполнял обязанности перевозчика и почтальона для семей, использовавших реку как убежище и живших посреди нее на судах. “На всех кораблях этих, – объяснял перевозчик, – живут семьи их владельцев, купцов и так далее, они заперлись там и живут на борту из страха перед заразой”. Дефо подсчитал, что на Темзе укрывались таким образом примерно десять тысяч человек. Множество судов, кроме того, стояло у берега, и многие лондонцы перебрались к устью, где жили на голой болотистой земле. В целом, однако, это не предотвратило распространение болезни. Чуму несла в Лондон сама Темза через посредство rattus rattus – черных, или корабельных, крыс. Инфекция добралась до кораблей, посеяв панику среди беглецов, считавших, что уж им-то ничего не угрожает. Чума настигла и перевозчиков, использовавших свои лодки как жилища. Их находили мертвыми в их суденышках, плывших по течению.
О Пожаре, который случился годом позже, Сэмюэл Пипс пишет, что, постояв у Тауэра и поглядев на пламя, он спустился к Темзе и нанял лодку, которая повезла его к Лондонскому мосту. Река уже стала ареной лихорадочной деятельности: “Все пытаются спасти свое добро, швыряют вещи в реку или на лихтеры”[31]. Люди победнее оставались в домах, пока огонь не подступал совсем близко, после чего “пускались бежать к лодкам или проталкивались по берегу от одного причала к другому”. Позднее в тот же вечер он отметил, что Темза “полна лихтеров и лодок со скарбом, и много скарба плывет по воде; и я увидел, что, наверное, в каждой третьей лодке, нагруженной домашним добром, имеется клавесин”. Но опять-таки река давала лишь иллюзорное убежище. Пипс пишет, что “сколь бы далеко ты ни отплыл по Темзе, стоило повернуть лицо к ветру, как тебя обжигало дождем огненных капель”. Эвелин в своем дневнике дополняет картину: “Темза покрыта плавающим добром, все барки и лодки набиты имуществом, для спасения коего хватило времени и отваги… Горькое, бедственное зрелище!” Сильнейший жар и густой дым заставляли тех, кто был на реке, либо высаживаться на южном берегу и спасаться в полях, либо плыть в предместья Лондона.
Восстановление Лондона после Великого пожара, конечно же, сильно изменило панораму города с Темзы. Вид самих берегов тоже стал иным. Сгоревшие или поврежденные склады и причалы были построены заново. Улицы, ведущие к реке из Сити, также были воссозданы, на них выросли дома из желтовато-коричневого или желтого кирпича, а над крышами заблестели шпили пятидесяти одной церкви, которые восстановил или возвел Кристофер Рен, помощник главного королевского землемера. Речной берег в черте города приобрел более солидный, более величественный вид, чем в Средние века или в эпоху Тюдоров. Наиболее очевидным образом это проявилось в облагораживании реки Флит, впадавшей в Темзу у моста Блэкфрайерз. В свое время она превратилась в зловонную сточную канаву в сердце столицы, но под руководством Рена ее расширили и вычистили. Флит стал судоходен до Холборнского моста, его пересекли новые мосты, по его берегам возникли причалы и склады. Это яркий показатель решимости Рена очистить Лондон и Темзу от их прошлого.
Король повелел, чтобы вдоль всего северного берега была сооружена набережная. В результате возник план сплошной застройки с северной стороны, создания образцовой набережной, которая подчеркнула бы верховенство Лондона в торговых и экономических делах. Протянувшись от Темпла до Тауэра, она должна была заменить собой прежний хаос деревянных построек, складов, причалов и переулочков. Ширина ее должна была составить 12 м, и вдоль берега предполагалось возвести величественные здания, в том числе новое здание таможни (его спроектировал все тот же Рен, и оно стало образцом нового строительства). Набережная должна была символизировать полное преображение реки: по обе стороны от Лондонского моста – новые сооружения, выражающие дух обновленного, пробудившегося города.
План не удалось реализовать полностью. Ниже моста еще до начала работ возникли частные причалы, необходимые сразу же после пожара, и не в последнюю очередь для снабжения армии нахлынувших в город строительных рабочих провизией и строительными материалами. Делать все заново не представлялось практичным. Выше моста, как доложил Рен монарху, все было “обнесено частоколами и кирпичными стенами, беспорядочно застроено и загромождено домами, штабелями леса, дровами, хворостом, кучами угля, здесь множество дощатых сараев и несколько огромных мусорных куч… старые башни замка Бэйнардс-касл все еще стоят”.
Перестройка носила неоднородный, спорадический характер. Но были определенные достижения. Возникло, к примеру, новое здание корпорации рыботорговцев. В Даугейте и Паддл-Доке были сооружены новые пристани. Основательной реконструкции подвергся пострадавший от пожара дворец Брайдуэлл. Здания теперь стояли вдоль берега более упорядоченным образом. Улицу Темз-стрит расширили, мостовую подняли на 0,9 м, боясь уже не столько огня, сколько воды. В череде великих зданий вдоль Темзы появились добавления, и прежде всего – собор св. Павла с сияющим куполом из портлендского камня. Рен изменил не только облик Лондона, но и облик Темзы; он спроектировал госпиталь в Челси для раненых солдат, затем – госпиталь в Гринвиче для моряков. Официальная, административная жизнь реки была отчасти сотворена им.
Темзу восхваляли теперь как спокойную реку, чуждую безумств и крайностей, реку, которая не склонна выходить из берегов. В этом смысле она стала символом обновленного королевства, не поощряющего экстремизм и сектантский фанатизм. Река сделалась воплощением национального мифа.
VI
Неизменная первооснова
Глава 16
Воды жизни
Вода – субстанция совершенно обыденная и вместе с тем абсолютно неуловимая. Вот почему ее часто характеризуют в отрицательных терминах. Она не имеет запаха. Она бесцветна. Она безвкусна. Она редко, если это вообще возможно, наблюдается в чистом виде. Эпитафия на могильном камне Джона Китса – “Здесь лежит тот, чье имя было написано водой” – знак его убежденности в том, что он не оставил на земле следа. Вода – великая тайна. Ее фотографические и живописные изображения никогда по-настоящему не похожи на саму реку. До сравнительно недавнего времени естествоиспытатели и философы считали воду неделимым элементом, и только после 1783 года благодаря исследованиям Кавендиша, Уатта и Лавуазье было признано, что вода – неорганическое соединение водорода и кислорода. Но химия по-прежнему была окутана старинными верованиями: кислород считали “отцом” этого вещества, водород – “матерью”.
Вода между тем – утроба и кормилица всякой жизни. Это, возможно, самое старое, что есть на земле. Вода во всех отношениях пребывает неизменной уже 3500 миллионов лет. Моря сформировались в незапамятные докембрийские времена, и воды сейчас не стало даже одной каплей больше или меньше, чем в ту непостижимую начальную эпоху. Вода Темзы могла в свое время стечь со спины плезиозавра или плескаться в ванне Архимеда. Вот откуда оно идет – очарование реки. В ней заключена глубокая и древняя мощь, движущая сила творения. В шуме ее вод слышна кипучая жизнь. “Весь жидкий мир, – сказал Абрахам Каули, – это одна расширенная Темза”.
Это первоэлемент жизни и в другом смысле. Дитя в утробе матери живет и развивается в объятиях влаги, растет внутри мешковидной оболочки, и, разумеется, человеческое тело как таковое состоит главным образом из воды. Так был устроен неандерталец. Так был устроен кроманьонец. Мы все – части единой структуры. Согласно оценкам биохимиков, концентрация соли в человеческий протоплазме (примерно 0,9 %) в точности равна концентрации соли в древних морях, где зародилась жизнь. Мы рождаемся из первобытных вод.
Тем обстоятельством, что наше тело в весовом отношении на 60 % состоит из воды, возможно, отчасти объясняется то, что реке приписывают человеческие качества – такие, как непредсказуемость, неистовство. И что может быть лучшим символом чистоты, чем прозрачная, незамутненная вода? Не исключено, что здесь же лежит объяснение ассоциации между водой и интимностью. Вода подобна крови, бегущей по нашим жилам. И в этом “созвучии” между сосудами человеческого тела и реками земли – одна из причин странной симпатии, влечения человека к проточной воде. Застойные воды вызывают мысль о смерти, чему свидетельство – стихотворения и рассказы Эдгара По. Глядя на свое отражение в воде, мы смотрим на самих себя в двойном смысле.
Воду, кроме того, называли матерью всех элементов. Исаак Ньютон считал, что “столь разреженное вещество, как вода, непрерывным брожением может быть преобразовано в более плотные субстанции животных, растений, солей, камней и разнообразных почв”. Вот почему миф о чистоте имеет такое важное значение: ведь в мифах о человеческом происхождении материнство и чистота тесно связаны. Вода наделена способностью к самоочищению: река, как живой организм, преобразует отходы, поглощая кислород из воздуха и растений; этот кислород затем “сжигает” органический мусор.
Но вода чиста и в более широком смысле – в духовном. Она – обновительница и защитница мира. Она исцеляет безобразие, дарует здоровье и силу. Она благотворно действует на все наши чувства: освежает кожу, успокаивает взгляд, ласкает слух. К примеру, жизнь и вид речного берега создают ощущение некоей внутренней гармонии, по крайней мере там, где направление потока и состав почвы не изменены человеческой деятельностью. Как белый свет, вода содержит все, воплощая парадокс простоты и гетерогенности. Белый цвет заключает в себе все цвета и потому – ни одного. Вода вмещает все и потому – прозрачна. Это квинтэссенция всего и вместе с тем – ничего. Она легко поддерживает связь со всеми своими проявлениями, без усилий становясь одним из них и находя единый уровень.
И какова же ее суть? Ее сравнивали и со временем, и со смертью, и с сознанием, и в этом смысле она тоже соотносится со всем и ни с чем. Она подобна Протею, она – и лед, и вода, и пар. Твердая, жидкая, газообразная, она вечно ускользает, она неуловима. Глядя на водопад в Озерном крае, Кольридж написал: “…постоянная смена вещества при неизменности формы – ужасный теневой образ Бога и Мироздания”. Но в самой этой переменчивости, в этом постоянном становлении – также и источник энергии, показатель мощи. Вода может вопреки закону гравитации двигаться вверх. Она стачивает и растворяет твердейшие металлы. Она сотворила равнины и долины земли. Она пренебрегает препятствиями. Она способна разрушать горы. Одна дождевая капля, падая, создает давление 0,165 кг на 1 кв. см. Гроза высвобождает такую же энергию, как мощная атомная бомба.
Подверженная воздействию радиации и гравитации, тепла и движения, вода никогда не может пребывать в полном спокойствии. Леонардо написал в восьми фолиантах “730 заключений о воде”, из которых 64 касались движущейся воды. Среди отмеченных им явлений были polulamenti e surgimenti (пузырение и волнение), sommergere (погружение) и intersegatione d’acque (пересечение вод). Его называли “водным мастером” и использовали в качестве советника по таким вопросам, как борьба с наводнениями, водная энергия и водоплавающие средства. Он понимал силу реки.
Его особенно интересовало возникновение водоворотов, ибо в водовороте лучше, чем в чем бы то ни было, можно увидеть микрокосм воды как таковой. Ведь, в конце концов, река – это часть так называемого “гидрологического цикла”, водного круговорота, водоворота жизни на земле. Этот процесс, вполне осознанный лишь к середине XVII века, гармоничен и прост. Испаряясь с поверхности моря и суши, вода попадает в атмосферу, затем возвращается обратно в виде дождя, снега или града, пополняя реки, которые несут ее обратно в море. Согласно оценкам, за год в атмосферу испаряется 95 000 кубических миль воды, из них 80 000 кубических миль – из океанов, куда возвращается 71 000 кубических миль. Остальное попадает в реки, озера и почву. Часть этого бесконечного цикла составляют, разумеется, растения: одна береза способна испарить за день более 300 л воды. Крупные деревья выделяют ее еще больше. Одна капля воды может несколько дней пробыть в реке, а может – несколько сотен тысяч лет в земле, но в любом случае эта капля не потеряна. В конце концов она вернется.
В трактате XVIII века “Ankographia” (1743) есть рукописная карта графства Кент, на которой дренажная система Темзы изображена в виде человека, стоящего на полусогнутых ногах. Это запоминающийся образ: человеческая фигура словно бы поднялась из ландшафта, как некий дух места. Он держит наклоненное ведро, откуда в море выливается вода.
С гидрологическим циклом связана еще одна тайна. Лучше всего ее выражают слова Екклесиаста (глава 1, стих 7): “Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь”. Здесь возникает некий божественный идеал: сосуд, наполняемый до предела – и все же наполняемый недостаточно. Все стекается к Одному. Дионисий Ареопагит в письме к Титу прославлял “Источник жизни, Который Сам в Себя изливается и Сам в Себе существует, Который есть некая единая, простая, самодвижная, самодействующая, никогда Себя не оставляющая Сила, Который есть знание всякого знания, созерцающее Себя через Себя”. Образ блаженства, или совершенства, легче отыскать, созерцая не прямолинейное, а круговое движение, и на подобные размышления может натолкнуть вид Темзы, вздымающейся и опадающей в своем неустанном движении к великому морю.
Это благодатный цикл, повлиявший на метафоры времени и человеческого бытия. Он не имеет ни начала, ни конца – или, лучше сказать, его начало и конец невозможно определить с какой-либо долей уверенности. Мы не видим ни следа начала, и мы не в состоянии помыслить о конце. Он выражает некую внутреннюю гармонию, которую мы можем распространить на весь космос. Платон считал, что человеческое тело, как природа, подчиняется некоему универсальному закону циркуляции. Жизнь – это беспрерывное становление. Все вышесказанное влияет на наше восприятие Темзы.
Глава 17
Река-уравнительница
Вода – величайшая эгалитаристка. Всем известно, что она стремится к единому уровню, но здесь кроется нечто большее, чем просто метафора. На протяжении всей истории Темзы считалось, что она – общее достояние. В Великой хартии вольностей, подписанной на берегу Темзы, большие реки Англии были дарованы всем мужчинам и женщинам в равной мере. В XIX столетии парламентский комитет заявил, что Темза – “старинный и свободный водный путь” и жители страны имеют право “перемещаться на судах по всем ее участкам без исключения”. Монарх не владеет рекой, вопреки многим тенденциозным утверждениям об обратном, и муниципалитет лондонского Сити не владеет участком Темзы, находящимся в черте города. В сущности река не принадлежит никому.
Вода Темзы была доступна и богатым, и бедным для всевозможных надобностей: для купания и стирки, для стряпни и питья; необходимость в ней была столь универсальной, что воду считали общей. В одной брошюре 1600 года с одобрением излагается мусульманская идея о том, что “никакой платы не следует взыскивать за воду, которую Бог дал в свободное пользование богатым и бедным”. В тот же период на Темзе устраивались празднества, объединявшие всех лондонцев. Темза была источником пищи, питавшей каждого. Помимо прочего, ее берег предоставлял место для жизни людям разного достатка: дворцы и лачуги стояли здесь почти что бок о бок. Вот как сэр Уильям Д’Авенант описывал северный берег Темзы в 1656 году: “Тут лорд, тут красильщик, а в промежутке – места наихудшего сорта”. Тернер в своих ранних изображениях Темзы подчеркивает контраст между барочной архитектурой на ее берегах и соседними гидротехническими сооружениями и угольными баржами. Река активно сопротивлялась любым попыткам установить иерархию и разделить людей на категории: ведь вода – растворяющая и объединяющая стихия. Темза, кроме того, самым разным людям давала на своих берегах работу и возможность получить доход. На пике всеобщего увлечения лодками в конце XIX века у шлюзов и плотин наблюдалось чуть ли не братание лордов и кокни, в результате чего возникало, как писал один обозреватель, “стихийное веселье”, как будто обычные правила на короткое время отменялись. Этим природным эгалитаризмом объясняется особый грубый язык лодочников, традиционно направленный против более состоятельных, чем они, и выше расположенных в общественной иерархии пассажиров.
Отсюда – связь Темзы с различными уравнительными движениями. В конце XIV века одним из важных побудительных факторов к восстанию Джека Стро против поборов Ричарда II и подушного налога послужило недовольство рыбаков Макинга, Вэнтеджа и других деревень в нижнем течении Темзы. Первые волнения начались в Фоббинге, и в исторических документах графства Эссекс читаем, что “сильней всего замешаны [в восстании] были жители земель вдоль берега Темзы”. С рекой были связаны многие акты насилия. Бунтовали жители Баркинга и Дартфорда, поджоги и мятежи произошли в Грейвзенде. Один отряд повстанцев прошел из Блэкхита в Саутуорк и Ламбет, где штурмовал дворец архиепископа. Река словно бы воодушевляла борцов за свободу. Не случайно лодочников, плававших по Темзе на барках, называли, пусть и иронически, “Сыновьями Свободы”.
В XV веке в долине Темзы было много приверженцев секты лоллардов, протестовавшей против иерархических принципов и коррупции в официальной церкви. Секта имела сильные позиции, в частности, в Марлоу и Фарингдоне, в Абингдоне и Баскоте. Лолларды были весьма активны также в окрестностях Оксфорда. Восстание лоллардов 1431 года было по существу подавлено именно в Абингдоне, где они могли рассчитывать на наибольшую поддержку; однако идеи лоллардов продолжали циркулировать в приречных районах. Знаменательно, например, что баптисты наиболее мощно проявили себя в былых средоточиях лоллардской “ереси”. Связь баптистского движения с рекой, в немалой степени проявившая себя в ритуале водного крещения, показывает, как сильно близость Темзы повышает популярность эгалитарных верований.
Левеллеры (уравнители) – республиканцы и демократы XVII века, времен гражданской войны и республики Кромвеля – в 1647 году собрались в церкви св. Марии в Патни на берегу реки на так называемые “дебаты в Патни”, во время которых было выдвинуто “Народное соглашение” – своего рода новый общественный договор. Два года спустя Уолтон-апон-Темз стал ареной эксперимента совместной жизни, который поставили диггеры под руководством Джерарда Уинстэнли. Объявив себя “истинными левеллерами”, они начали сообща обрабатывать землю в Сент-Джордж-хилле. Они исповедовали некую примитивную разновидность коммунизма, выведенную из принципов Великой хартии вольностей. Итак, Темза, можно сказать, течет сквозь все эти уравнительные начинания. В 1990-е годы в Баттерси на ее берегу на короткое время возникла коммуна под названием “Земля и свобода”, основанная на идеях равенства и экологической чистоты. Она, как мы видим, следовала старинному образцу.
У реки человек может почувствовать себя “свободным”. Поистине Темза способствует некоему растворению индивидуальности. Она поощряет различные формы совместного разгула – такие, как, например, “морозные ярмарки” былых времен на льду Темзы в особенно холодные зимы. В эти противоестественные недели на реке собирались все классы и слои лондонского общества:
На реке, даже замерзшей, классовые различия исчезают, и на протяжении веков Темза служила символом свободы. Здесь стираются, смываются все разграничения, установленные на твердой земле. Как пишет Ричард Джефферис в “Современной Темзе” (1885), “на реке люди поступают как им вздумается, и здесь, похоже, нет никакого закона – по крайней мере, нет властей, чтобы добиваться его исполнения”. Лодочники, плававшие на барках, закона над собой и правда не знали и считали себя свободными – этакими речными цыганами. Разнообразные мелкие воришки и контрабандисты, промышлявшие на реке и около нее, искренне полагали, что не делают ничего плохого. Вот почему учреждение речной полиции вызвало такое возмущение. И в наши дни попросить кого-либо на Темзе воздержаться от тех или иных действий считается в определенной мере оскорбительным. Некоторые из крупнейших радикальных событий в английской истории – в частности, мятеж моряков у отмели Нор в 1797 году и забастовка докеров 1889 года – произошли на Темзе. Река – царство вольницы.
VII
Рабочая река
Глава 18
Речное судно
Здесь плавали гребные “уэрри” и клинкеры, плашкоуты и груженые лесом “онкеры”, плавучие дома и ялики, яхты и моторные лодки, весельные суда с навесами и шлюпы, питерботы и лодки для ловли угрей, плоскодонки и лихтеры, двухвесельные “фанни” и катера, баржи и пароходы, каноэ и “кораклы” из обтянутых кожей прутьев, тузики и угольщики, барки и шхуны, гички и шлюпки, четырехвесельные “ранданы” и одномачтовые “дау”… Их делали из дуба, из красного дерева, из ели; для прочности использовали железные полосы, для крепления такелажа – медь. Они бороздили Темзу с незапамятных времен.
На некоторых индийских реках, спуская на воду новое суденышко, его окропляли кровью принесенной в жертву овцы. В Мадрасе под киль новой лодки помещали тыкву и давили ее при спуске на воду – тыква заменяла человеческую голову. Жители Соломоновых островов клали на нос вновь построенного каноэ голову убитого врага. Вскоре мы увидим связь между Темзой и человеческими головами, так что обычай, похоже, существовал и в британском варианте. Отсюда, кажется, не так уж далеко до известного ритуала с бутылкой шампанского – разбивать, говорят сведущие люди, надо горлышко бутылки, – и в любом случае спуск на воду нового судна и сегодня сопровождается теми или иными церемониями. Судно, которому предстоит плавать по водам, есть объект благословения и почитания.
Много столетий образцом для большинства судов, плававших по Темзе, служила плоскодонная барка, но на базовую структуру накладывались определенные модификации. Викинги, к примеру, первыми стали строить суда с обшивкой “в клинкер”, то есть внахлест. Большие долбленые лодки датируются саксонским периодом. Возможно, некоторые из них использовались как паромы. Малая осадка такого судна имела важное значение на мелководье; впоследствии долбленая лодка превратилась в плоскодонный ялик, а в более крупном варианте – в плоскодонную барку с прямоугольным поперечным сечением корпуса. Итак, простенькая шаланда, или ялик, и поныне популярный в Оксфорде и Кембридже, – потомок чрезвычайно древнего рабочего судна. Питербот тоже может похвастаться весьма почтенным возрастом: это рыболовное судно, названное в честь святого Петра, покровителя рыбаков.
С речного дна были подняты средневековые суда сходной конструкции. Очень близко друг от друга найдены крупное судно и небольшой лихтер. На первом везли крупы и другие продукты, на втором – камень. Судя по всему, они столкнулись друг с другом и затонули. В Темзе обнаружены, кроме того, средневековые торговые суда, в том числе галеры с мачтами и сиденьями для гребцов, а также “коги” – небольшие лодки с одним квадратным парусом и очень высокими бортами. Согласно книге Лоры Райт “Источники лондонского английского языка” (Laura Wright,
Суда Темзы, можно сказать, плыли и плывут от этих истоков. В одном законодательном акте за 1514 год говорится, что “плавать по реке на барках и шлюпках – похвальное обыкновение со времен незапамятных”. Барка была самым распространенным плавательным средством на Темзе, произошедшим от доисторических судов. Синонимом “барки” был “лихтер”, и парламентский акт 1859 года определяет “лихтермена” как “любое лицо, плавающее или работающее по найму на лихтере, барке, лодке или ином подобном судне”. Барки были рабочими лошадками Темзы, крепкими, надежными и вместительными. Про их малую осадку говорили, что они могут плыть всюду, где проплывет утка, и даже по суше после хорошей росы. Безусловно, в верхнем течении Темзы они должны были проходить очень мелкие места. Они добирались даже до Эйншема, находящегося недалеко от истока.
На них переправляли любой мыслимый груз – от камня и пшеницы до масла, навоза и пороха. На них возили даже почту. Команда состояла из двоих мужчин и мальчика, и самые крупные барки могли брать на борт до 200 тонн. Обычно, впрочем, груз колебался между 60 и 80 тоннами. В среднем и верхнем течении Темзы барки в порядке уменьшения размера назывались “западными барками”, “троу” и “уэрсерами”; лихтеры называли “немыми барками” – вероятно, из-за отсутствия у них парусов. На реке можно было увидеть “стампи” (“обрубки”) с мачтами без стеньги и “стэкки” (плавучие стога), на которых возили сено. В эстуарии плавали плоскодонки, именовавшиеся “хойз”, однако это название прежде всего ассоциируется с морским портом Маргейтом. “Маргейтская плоскодонка” приобрела известность как средство перевозки людей, и распространено мнение, что ее конструкция основана на конструкции норманских судов, приплывших к Гастингсу. Нравилась она, впрочем, далеко не всем. В одном документе за 1637 год говорится, что она, “как могила, уравнивает всех: высокородные и безродные, богатые и бедные, здоровые и больные перемешиваются здесь как попало… Я бы не рекомендовал это судно утонченным дамам”.
Поделиться книгой: