Несчастная Писанина

– Дай руку, дочка…

– Руби́! – зажмурилась София. Быстрый нож оставил изгиб на ее ладони и выпал из белых пальцев. Клавдия разбила свое материнское сердце на две половинки и отдала их дочкам.

– Все кончено… – закрыла глаза мать.

– Начинается! – охнула Кристина.

– …С днем рождения, – прошептала София стремительно явившейся на свет девочке. Сестры держали за пальчики новорожденную. – И нас с днем рождения, сестра, – улыбнулась София. Обе они почувствовали свободу… и любовь, которую больше не нужно отзеркаливать.

В баню вошли трое, а вышли четверо. Артем не понял почему София плачет и смеется? Он протянул руки к бегущей по сугробам девушке. Напаренные баней губы обожгли его ледяные.

Рассвет первого январского утра над их головами обнял проливной серебряный дождик.

Рассказ второй. Формула счастья

Я расскажу вам о сегодняшнем дне. Пять красивых фактов, которые произошли со мной. Они одинаковы равны и равноудалены от того места, где я оказался после того, как доказал на себе собственную формулу счастья.

Один.

Свадьба… я женат. Мы выходим из церкви… над головами взмывают облака белого риса. Триста шесть тысяч сто сорок пять штук. У меня на шее висит фотоаппарат. Я делаю фотографию, щелкаю своей зеркалкой.

В мире за 2 минуты снимается столько фото, сколько за весь 19 век. У меня в кадре два миллиона восемьсот две тысячи пятьсот два пикселя. Нет, пятьсот одни. В матрице оказался один битый. Битый пиксель, как черная дыра.

Микроскопическая бракованная точка, которая не запечатлевает свет картинки. Всегда пустая. Непознанная. Для меня она дверь в иное измерение. Все не может быть ничем. Раз битый пиксель существует, он не равен нулю.

Увидеть битый пиксель на матрице, все-равно что рассмотреть цвет моих кроссовок с орбитальной космической станции.

Два.

Подружка невесты в фиолетовом платье посмотрела на меня сорок восьмой раз за день. Шесть на лестнице, двадцать два в церемониальной зале, восемь в холле и двенадцать раз как бы ненароком. Откидывая волосы с плеч, исподлобья, рыская по гостям в поисках подруг.

По человеческой статистике хватает девяти взглядов в час, чтобы заявить о своей симпатии. Сорок восемь визуальных пересечений за шестьдесят три минуты…

Кажется, в пересчете со статистки на жизнь, она переспала со мной, и мы даже позавтракали остатками вчерашнего вина и сыра. Сорок девять… теперь я еще и ляпнул ей перед уходом «позвоню».

Она блондинка. Большего я не могу сказать о женщинах. Их внешность сложно описать математикой. Поступки легко, но их внешность – это уравнение с бесконечным количеством переменных. В науке о цифрах нет настроения. Икс в двудольном неравенстве Хиггинса не изменится от того, что я обведу его красными чернилами, а женщины – да. Они постоянно меняют цвет. Обводят эллипс губ и чертят на веках трапеции.

У меня шестьдесят три целых восемь десятых процента женщин были блондинками. Восемь десятых… это моя тринадцатая. Чёртова дюжина, чертовка, успевшая сделать какие-то дамские пытки с окрашиванием через дуршлаг… я так себе это представлял. Иначе, как она отсадила пряди толщиной с макаронину? Вчера брюнетка, а сегодня из ста сорока восьми пяти тысяч двухсот тридцати четырех ноль два процента ее волосков побелели.

Это смеси черного и белого на ее голове поломалась моя статистика, пришлось посчитать ее где-то между. Как ни есть чертовкой была и осталась.

С ней я думал, что нашел какую-то там половину, о которой все говорят. С ней, меня стало полтора?

Подружки позируют с невестой. Юбки треплет ветер, волосы летят в глаза, девушки смеются, обнимаются, нежно касаются щек друг друга лицемерными губами. В лицемерочной нынче ажиотаж. Очередь на вход! Как неискренни их пожелания, как завистливы их прикосновения к белой фате, как примитивны попытки влиться в базовые точки на прямой… диплом – работа – свадьба – дети – работа – пенсия.

Вон та рыжая три года семь месяцев и пять дней назад переспала с мужем невесты. Да со мной. Вон та полненькая, сплетничала с высокой о досвадебных похождениях моей жены. Теперь она строчит по шестьдесят символов в минуту, отправляя за час сто пять текстовых и семнадцать голосовых посланий ее бывшим.

Три.

Не хочу на них смотреть. На женщин, мужчин, детей – на людей не хочу. Как легко их посчитать, как легко их вычитать и складывать. Людское уравнение я решил раньше, чем научился пользоваться столовыми приборами. Как примитивно, все что вы создали, что я создал, кто нас создал.

Иисус мог ходить по воде. Огурцы состоят из воды на 90 процентов, я состою из воды на 80. Я могу ходить по огурцам. Значит я на 90 процентов Иисус и на 82,5 огурец, а Иисус огурец на 73,8.

Считаю я быстро. Перевожу в цифры цвета, погоду, настроение. 98 процентов людей на планете – идиоты. К счастью, я отношусь к остальным 5 процентам. Математическая шутка гиков. Не смешно? Никому не смешно… кто в тех 98 процентах. Ладно… ладно… не буду шутить, буду считать.

Цифры. Что может быть гениальней цифр? Точки, палочки и буханка хлеба. Так выглядели первые очертания числительных. Ноль в числовой системе майя копия нашей нарезной буханки. С виду хлеб хлебом. Однажды я смотрел на красоту расположения хлеба на полке. Нулевой ряд натуральных чисел. Нарезные батоны поработили мой перфекционисткий мозг. «Как красиво… как это красиво» шептал я.

Очнулся в тот день я на койке со связанными за псиной руками. Сосед по палате с заиканием, сказал мне (спустя пятьдесят пять минут и сорок секунд) буквально следующее «ты пялился на хлеб восемь часов не переставая, добро пожаловать в психушку».

Слово «добро» он пытался выговорить тринадцать минут, три секунды. Я не торопил его, только спросил потом, уточняя «восемь часов, а сколько минут и секунд?»

Мой вопрос занял его ответом еще на пять часов.

Врач посмотрел ксерокопии моих докторских степеней ста двадцати трех международных академий. Окончательно удостоверился, что я псих. Запер в одиночку, пока пробивал бумаги.

Через два часа шестнадцать минут и три секунды выпустил. За мной прислали машину с мигалкой. Кто-то постоянно забирал меня так невовремя. Я хотел любоваться нулевым хлебом в булочной и пообщаться с моим заикающимся соседом по койке. Его проблему я высчитал сегодня во сне.

Каждый раз, начиная говорить слова на «к» «п» «в» «м» «ж» «ю» «з» «ц» «е» «г» «о» «ш» «н» «э» «ф» «с» «я» «и» «б» и «ч» ему нужно произнести в мыслях «ы» и заикание не случится. Это было легко. Я вообще не знаю, почему врачи не хотят лечить больных? Наверное, не умеют считать.

Ко мне приходит много красных папок. По цвету я понимаю, они медицинского назначения. Синие правительственные. Зеленые военные. Желтые – общие вопросы. Мои любимые желтые. Я давно рассчитал, как победить во всех воинах, какой должна стать мировая экономика, политика и что делать с религией, финансами, здравоохранением на планете. Как легко жить по математике. Если хотите, я высчитал формулу ЖИЗНИ. Утопии всего и всех.

Моя формула, как битый пиксель для тех, кто пытается ее понять. Разве они способны увидеть то, чего нет? Я спросил ходока, который приносит папки (сейчас он вез меня в машине, забрав из психушки).

– Когда внедрите формулу?

– Как только все перепроверим. – ответил он, протягивая мне черный костюм с белой рубашкой и каким-то цветком на лацкане «у тебя свадьба через час. Перестань считать хотя бы сегодня».

Четыре.

Свадьба. Кажется, взглядами на собственной свадьбе я уже измени своей жене с блондинкой в фиолетовом. К свадебному танцу я насчитал тысячу триста пять ее взглядов.

Порой она вовсе переставала моргать. Я не мог отнеси такой контакт к единице измерения, отчего мое лицо краснело, а все вокруг начинали предлагать мне воды, водки или, – «подышать?» произнесла та самая блондинка в фиолетовом.

На террасе прохладно. По шкале цельсия пятнадцать градусов, сейсмическая активность стремится к нулю, а меня продолжает трясти. От того, как она смотрит.

В глаза своей жене я не смотрел за триста пять дней знакомства столько, сколько эта девушка смотрела за один день на меня. Чего она хочет? Насытиться временем, пока я могу ответить ей взглядом на взгляд?

– Какое ты число? – спрашиваю я.

– Бесконечность, ноль, ничто. Все в мире конечно, значит нет ничего вечного, даже бесконечности.

Я понял, что поторопился забраковать себя женитьбой.

– Ко мне попала твоя работа. Формула счастья. Не спрашивай как. – произнесла блондинка.

– Никогда не задаю вопросов, ответ которого не числительное.

– Задам тебе такой. Сколько жизней нужно прожить по твоей формуле, чтобы осуществить написанное?

– Ответ моего уравнения минус один. – я знал свою работу лучше всех этих бюрократов, атеистов математики. – Перепроверили?

Она то ли кивнула, то ли пожала плечами.

– Сколько раз ты проверила лично?

– Сейчас будет первый.

Пять.

Она больше ничего не сказала, я больше ничего не увидел. Хлопок. Выстрел из черной дыры битого пикселя, приставленной к моему лбу.

Я испытал счастье. Она поняла мою формулу. Я открыл математику Всего. Бесконечную конечную утопию невозможною в числовом поле нашей планеты. Я доказал собой собственную правоту.

Рассказ третий. Гражданка Анка

Трошкина Анна, по отчеству Васильевна, в тридцать пять лет кликала себя Анкой. Жизнь ее в общем-то устраивала. Не красотка, но и не дурна, а с нынешними веяниями да тенденциями о «бодипозитиве», так и вовсе, хороша! Кого удивишь пятьдесят вторым размером юбок, да сорок вторым обуви, кады в моду входили зубы в щербинах, пятна по лицу и телу, да шрамы с растяжками.

В инстаграме фотку Анки с картиной в руках светская персона с синей гхалкой лайкнула. Батюшки святы! Сам Евлампий Круд влепил ей красного сердца! Она каждое сердечко замечала! Любила подсчитывать, сколько отметок одобрения ее фотографиям дали: под кабачками семь сердец, под дремлющей Муркой на табурете тринадцать, а под ней самой с берестовым полотном хоть всего шесть, да одно-то от самого Круда!

Лайкнутую фотокарточку Анка на аватар перевесила, да горделивая меж лавок подъездных неделю хаживала! Каждой Ннинапетровне, да Марфавасильне демонстрацию устраивала, шо ее Круд заприметил!

Петровны и Васильевны ладошками бугристыми в ответ махали «не тебя, а малевальню твою заметил он!» То ведь и правда ж. Малевала Анка ай, как знатно! Через две годины, как пришла в торговые ряды, заняла наивыгоднейшую точку. От старших не скрылось, як туристёры трутся вдоль Анкиных ящиков из-под яблок, да рассматривают рисунки по ее бересте. Двинули они Анку вверх по торговой лестнице. И место проходное выделили, и стол крепко́й срубили. А процентов совсем не много с продаж-то за свое ходатайство назначили. По шестьдесят от каждой проданной поделки.

Анка баб-то у подъездов особо не слухивала. Мальвальня понравилась Круду иль она? Анка поболе о творящемся в мире знавала. А на просторах, где властвовали красные сердечки лайков, говор силу набирал о хвори заморской.

Погнала мысли прочь Анка. То бишь далёко от них-то. То не их ума дело!

Лежала она на подушке с Муркою в ногах, да крутила телефоном. Шёстый месяц любовалась лайкнутой Крудом фотокарточкой, да фантазировала о жизни иноземной. Не навечно, а шо бы воздуха ихнего ощутить. Вдохнуть запахов соленых.

Так сосед Анки по прилавку каживал. Наберет полные легкие воздуха, да как дунет смачно. «Не то, Анка… не та соль… а вот у них…» и давай в сотый раз бачить об отпуске своем в Югославии. Уж три десятка лет минуло, а Васька все не могёл найти воздуха, на той похожий. Все ентой соли ему не хватало…

Заворачивала Анка берестовые поделки в кульки, кивала Ваське, а в голове думы лишь о сердечках. Никак кто заметит Анку! Станет она знаменитой, как Крудс. Раз он заприметил, мож и еще хто смогёт.

Вот Гхалка с пятого дома про американца каживала, мол есть такой Масон великий, хто всем миром правит. И нынче взялся он за подсчеты душ человеческих. По прикидкам его есть люди такие, без коих мир не потеряет смысла.

Раскладывала Галка на примерах: «идешь ты по лесу, да в муравейник оступилась» говорит «серчаешь, да прыгаешь, шо бы в обувь под носок не запо́лзли супостаты кусачие! Нету тебе дела, Анка, до раздавленных муравьиных душ! Муравейников в мире от твоих разрушений меньше не станет. А тот, шо ты повредила, только красивше отстроится. Разрушение муравьям, оно ж тока на пользу!»

По думам Галки Масон так же и на людишек глядит. Всякий люд человеческий по «базам» у него разложен. Як по полкам в домашних сервантах. Что понужнее, да поудобнее поближе ставит. А есть такие, сезонные, и их подальше засовывает. Ну а есть такое, шо и хламом не обозвать, но и выкинуть жалко. Авось, пригодится кохда!

Вот у Анки тож такая вещица сохранялась. Коричневая ваза от пра-бабки на тридцать литров воды. Тудой букет нужен роз так в две сотни! Высокая ваза-то, горлышко хоть отколочено, но… реликвия, да и не теряла Анка надежд, як ровен час, да подарит ей хто целых две сотни роз!

Анка с Галкой часто спорили на умные темы. Каждое воскресное утро. Кулька с семками возьмут (а его достатно-то ровно на тридцать минут болтовни).

Да и хай себе наблюдают и приглядывают! Не вздрагивала Анка от мыслей, шо лупится в нее Масон ополоумевший с той стороны телефонного экрана. А вдрух, он в ней таланты разглядит, да прославить подумает!

Анка свой дар в малевальне давно сыскала. Картины разные, пейзажи, да натюрморты по берестовой каре писала.

Могла б и за портреты браться, но те плохо на заказ шли. Кому было нужно-то, пока плашки у всех фотографические в кармана́х. Навел камеру, вот тебе и портрет!

На судах и лайнерах речных тысячи туристёров каждый выходной на берег их гхорода схаживало.

С Америки, те всякий раз в белом выгуливались. Панамы у них, да фуражки козырькастые тож всегда белесые. А шорты, шорты! Короткие! Аж у мадамов, кому всяк больше семидесяти! И пускай, что бедра в буграх, а икры в синих венах. Ничего не стеснялись на родине бодипозитива!

Анка покажет снимки с туристёрами бабе Зинаиде да Клавдепетровне с огородов соседних, те тока баа-кали да окали! Мол, куды нам-то разоблачаться! Перед лекарями совестно, не то шо, средь людей посредь променада! И тужее свои платки под подбородками вязали, да юбки от земли к грудям тянули.

Нет, про Масона энтим и вовсе не объяснить, и Анка помалкивала, что за Зинаидой с Клавдепетровной некий американец с космоса приглядывает.

В лето 2020 перестали корабли да лайнеры к берегам причаливать.

Белые панамки не сходили со своих автобусов двуетажных, не прогуливались по богатому историческому центру. Не фотогхрафировались они с малевальней Анки, да и не покупали сувенирные магниты, кои она научилась за зиму склеивать. Начертает акварелью по бересте барыню с коромыслами, да приляпает к плашке магнитной.

Год назад у Василия, кой возле нее торгует, таких на двадцать тыщ наскупали!

Лежат теперь в коробке, триста штук магнитов. Для туристёров старалась Анка. А им нельзя, не едуть из-за хвори заморской. Весна и лето стали для Анки провальными в ее коммерции. С каждым днем коллеги ее все меньше на торговую приходили. В убыток работа швытко вертает с мечтаний о береге дивном к реалиям деградивным.

И вышла Анка уборщицей на полставки, хорошо взяли, поклон им. Сокращения ж всюду на заводах. Пришлось кисти-то убрать в сервант повыше, прикупить дорогущих перчаток, что поплотнее да не дырявились каждую неделю. Цельных четыреста рублёв отдала Анка, не считая трат на маски медицинские.

Завод требовал именно такие, а не хлопковые, ведь подписала Анка бумагу. Сёмым пунктом значилось в оной, маски положено каждые два часа менять, о чём рупор без устали напоминал по говорильне динамиков.

Посчитала Анка свою коммерцию и пришла к выводам печальным, шо на масках от заработной платы достатна на коммуналку будет, да на два кило гречи.

А как ими кормиться-то полный месяц!?

Нееет! И потому Анка жила по принципам Щедрина «строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения». Хто ж она такая, чтобы с классиком-то спорить?

Купила Анка две маски в разной упаковке, да как порядочная меняла то одну, то другу. Каждые два часа. Проводить она пыталась сие действо на обозрении. Как увидит хто в юбке черной, да белой рубахе из манагеров, торопилась, да сменивала маску! В уборной использованную Анка аккуратно распрямляла, да в упаковку запихивала.

Видала Анка, читывала, як в Европах и в Московии теперча жить свободный люд заставляют. Сплошь стенки между навозводили, кои народ рубал-рубал веками, этим все не иметься. При любой оказии найдуть с какой стороны обернуть в целлофаны, да рожи с зырками перебинтовать гражданам, шоб не видели многого, да не кажевали лишнего.

На простой земле и люд простой, по Щедрину жить не разучился. Генетическая память она ж кровь наследственная. Всяк найдет выход, ежели русскому выжить надобно.

Анка любила свою Родину. И Клавдевасильна, и Зинаида, и Гхалка, и Василий. Жизнь была для них простой и понятной, а усложнять её думами разными, не их полета занятие.

Прошел год.

Наступило лето две тысячи двадцать первого. Белоснежные «Львы Толстые», «Пушкины» и «Достоевские» вновь начали фрахтоваться в порту. Белые панамки скупали у Василия новинку – разрисованные тканные маски супротив хворей.

Восхищались покупатели талантом художника, что запечатлел красоты России на двадцати квадратных сантиметрах матерчатого хлопка. Хвалили детализацию, силу кисти и настроение.

Василий отнекивался, а позжее перестал объяснять, мол не его работы, а Анки Трошкиной! Она сею красоту малевала!

Смотрели на Василия в телевизоре и соседи Анки по дому с огородом, да головами раскачивали. Дивились красотой, будто б не кистью, а иглой какой вышивала Анка по марлевкам, да хлопкам. Вот и заметили ее, одарили вниманием! Одна Галка слезы растирала, да выключала новости об Анке.

Не подругу она видела в углу с фотографией над дикторшей, а раздавленного спешащей масонской поступью муравья.