— Передам.

— И еще добавьте, что у нее нет причин меня бояться, — он вздохнул. — Они считают себя незаменимыми, вот в чем их глубочайшее заблуждение. Если бы она знала, что заменить ее любой другой девушкой не составляет никакого труда, наверняка бы повесилась от отчаяния. Они приезжают сюда целыми автобусами, Скаддер! Каждый день, каждый час толпы этих девчонок, готовых торговать собой, прибывают в город. И каждый день толпа таких же вдруг решает, что в жизни есть занятия получше, чем обслуживать столики или сидеть за кассой. Я бы мог открыть офис, Скаддер, и принимать от них заявки, и ко мне бы выстроилась очередь во всю улицу.

Я взялся за ручку дверцы. Он сказал:

— Было очень приятно с вами поговорить. Особенно на спортивную тему. Вы хорошо разбираетесь в боксе. И пожалуйста, передайте этой глупой белокурой шлюшке, что никто не собирается ее убивать.

— Непременно.

— А если захотите встретиться еще, звоните по тому же телефону. Теперь я вас знаю и обязательно отвечу.

Я вышел и захлопнул дверцу. Он отъехал, круто развернулся и направился по Восьмой авеню к центру. Такого рода разворот был здесь запрещен, к тому же он не включил световой сигнал, но, наверное, это не слишком его волновало. Не помню, когда последний раз в Нью-Йорке я видел полицейского, который штрафовал бы за нарушение правил дорожного движения. Иногда на красный свет проносятся сразу пять автомобилей — и ничего. Даже автобусы сейчас этим грешат.

Он скрылся из виду, а я достал блокнот и сделал очередную пометку. Напротив, через улицу, у входа в «Полли кейдж», громко спорили о чем-то мужчина и женщина.

— И ты называешь себя хозяином? — воскликнула она. Он влепил ей пощечину. Она выругалась, и он снова ее ударил.

Может, он забьет ее до потери сознания. Может, это просто игра, в которую они играют по пять раз на неделе. Попробуй только вмешаться — и вполне вероятно, что они дружно набросятся на тебя.

Когда я только начинал работать в полиции, мой первый напарник никогда не вмешивался в семейные скандалы. Однажды он пытался утихомирить пьяного мужа, и на него сзади набросилась жена. До этого муженек выбил ей четыре зуба, но она вдруг встала на его защиту и разбила бутылку на голове своего спасителя. Ему наложили пятнадцать швов, и, рассказывая мне эту историю, он машинально потирал пальцем шрам. Шрама видно не было, его скрывали волосы, но мой напарник всегда безошибочно находил это место.

— Пусть бы они лучше друг друга поубивали! — говорил он. — Сама звонит и жалуется, а потом вдруг набрасывается на тебя. Да чтоб им пусто было, мать их так!

Женщина на другой стороне что-то выкрикнула — что именно, я не расслышал, — ее спутник ударил ее кулаком в живот. Она взвыла: похоже, ей было действительно очень больно. Я сунул блокнот в карман и вошел в гостиницу.

* * *

Я позвонил Ким из вестибюля. Сработал автоответчик, и я уже собрался было оставить сообщение, но тут она сняла трубку.

— Иногда включаю его, даже когда нахожусь дома, — объяснила она. — Чтобы слышать, кто звонит. От Чанса пока никаких новостей?

— Мы с ним расстались несколько минут назад.

— Так вы его видели?

— Да. Раскатывали в его автомобиле.

— Ну и как он?

— Водитель хороший.

— Я не об этом…

— Знаю, что вы имеете в виду. Нельзя сказать, чтобы он так уж огорчился, узнав, что вы собираетесь с ним расстаться. И заверил, что бояться вам совершенно нечего. По его словам, в защитнике вы не нуждаетесь. Просто вам надо было поговорить с ним, вот и все.

— Все они так говорят.

— Вы думаете, это неправда?

— Может, и правда…

— И еще он просил передать, что хочет с вами встретиться. Наверное, выяснить, что делать с квартирой. А вам не будет страшно оказаться с ним наедине?

— Я и сама не знаю.

— Тогда не отпирайте. Поговорите с ним через дверь.

— У него есть ключ.

— А дверь на цепочке?

— Да.

— Тогда лучше закрыться на цепочку.

— Наверное.

— Может, мне подъехать?

— Да нет, не стоит… Хотя… Вы хотите получить деньги, да?

— Нет, пока вы с ним не поговорите и все не устроится. Но приехать могу, чтобы кто-то находился рядом, когда он появится.

— Он придет сегодня?

— Не знаю, он не сказал. Может, вообще договоритесь обо всем по телефону.

— А если он и до завтра не появится?

— Тогда могу переночевать где-нибудь на диванчике.

— Вы считаете, это необходимо?

— Ну, это уж вам решать, Ким. Если вы ощущаете себя не слишком уверенно и…

— Вы думаете, мне стоит опасаться?

Секунду я размышлял, мысленно проигрывая разговор с Чансом, вспоминая первое свое впечатление.

— Нет, — ответил я, — не думаю. Хотя, с другой стороны, я ведь почти не знаю этого человека.

— Я тоже.

— Так что, если вы нервничаете…

— Нет, я спокойна. Да и поздно уже. Сижу и смотрю фильм по кабельному телевидению. А как только кончится, лягу спать. Накину цепочку. Это хорошая мысль.

— Мой телефон у вас есть.

— Да.

— В случае чего — звоните. И просто так тоже можете позвонить. Договорились?

— Конечно.

— И потом, чтобы уж окончательно вас успокоить, могу сказать: так тратиться вам не следовало. Мои труды не стоили этих денег. Но поскольку этот аванс из вашей заначки, возможно, это не имеет для вас значения.

— Абсолютно никакого.

— Главное, вам вроде бы удалось соскочить с крючка. И он не собирается мстить.

— Думаю, вы правы. Позвоню вам завтра. И еще, Мэтт… Спасибо.

— И знаете, что, постарайтесь как следует выспаться, — сказал я.

Поднявшись к себе, я пытался последовать своему же совету, но как-то не получалось. Вскоре я сдался, оделся и отправился к «Армстронгу». Хотелось есть. Но кухня у них уже закрылась. Трина сказала, что может принести кусок холодного пирога. Холодный пирог не привлекал.

Хотелось унции две чистого, неразбавленного виски. И еще две — добавкой в кофе. Ну, могу я в конце концов себе это позволить? Ведь не напьюсь же я с этого. И в больницу меня опять не положат. Тогда я загремел в больницу после беспробудного, круглосуточного пьянства и принял этот урок к сведению. В любом случае я сейчас просто физически не в состоянии пить столько и вовсе не собираюсь испытывать судьбу. Но рюмочка на ночь и пьянство до полного осатанения — это ведь две большие разницы, разве нет?..

Они не рекомендуют пить в течение девяноста дней. За эти девяносто дней вам следует посетить девяносто собраний и все это время воздерживаться от выпивки. А уж потом решать, что делать дальше.

Последний раз я выпил в воскресенье вечером. Посетил с тех пор четыре собрания, и, если сейчас отправлюсь спать без рюмочки, получится пять дней.

Итак?..

Я заказал чашку кофе. Возвращаясь в гостиницу, заскочил в греческую лавку и купил кусок сырного пирога и полпинты молока. Вернулся в номер, поужинал, выключил свет и улегся в постель. Продержался пять дней. А толку?..

Глава 5

За завтраком я читал газету. Раненый полицейский все еще находился в крайне тяжелом состоянии, но врачи утверждали, что скорее всего жить он будет. Возможно, останется парализованным на всю жизнь. Пока говорить еще рано.

На вокзале Грэнд-Сентрал кто-то напал на даму с покупками и отобрал у нее две сумки из трех. В Бруклине отец с сыном, имевшие приводы за распространение порнографии, подверглись нападению преступной группировки. За их машиной гнались, и преследуемые пытались укрыться в первом попавшемся доме. Преследователи открыли огонь из пистолета и дробовика. Отец был ранен, сын погиб, а хозяйка дома, молодая женщина, оказалась в этот момент в прихожей, и выстрелом из дробовика ей снесло полчерепа…

Дневные собрания проводились шесть раз в неделю в здании «Ассоциации молодых христианок» на Шестьдесят третьей улице. Выступавший рассказывал:

— Позвольте поведать вам, как я оказался здесь. Проснулся как-то утром и говорю себе: «Эй, сегодня такой прекрасный день, и лучше я себя никогда не чувствовал. Сердце тикает как часы, женитьба — самая что ни на есть удачная, по службе продвигаюсь успешно, голова работает как никогда четко. Так почему бы не присоединиться к «А. А.»?

Присутствующие посмеивались. После его выступления все хождения по комнате прекратились. Люди просто поднимали руку по очереди, и ведущий давал им слово. Какой-то молодой человек робко признался, что не пьет вот уже девяносто дней. Его наградили аплодисментами. Я подумал: а не поднять ли руку и не выступить? Но что я могу рассказать им? Разве что о женщине из Бруклина или о матери Лу Руденко, погибшей от начиненного взрывчаткой телевизора. Но какое отношение ко мне имеют эти смерти? И пока я решал, что поведать обществу, время выступлений истекло, все поднялись и начали читать молитву. Что ж, может, оно и к лучшему. Все равно я бы, наверное, так и не решился поднять руку.

* * *

После собрания я погулял немного по Центральному парку. Выглянуло солнце — видно, разнообразия ради. Первый погожий день за неделю. Я с удовольствием прогулялся, любуясь детишками, бегунами, велосипедистами и роликобежцами. Трудно было связать эти невинные и радостные картины с темным и мрачным ликом города, который каждое утро смотрел на меня со страниц газет.

Но эти два мира не только соседствовали, но и переплетались между собой. У некоторых из этих беспечных ездоков непременно украдут велосипеды. Кто-то из этих счастливых влюбленных парочек, вернувшись домой, обнаружит, что его квартира ограблена. А кто-то из этих смеющихся ребятишек очень скоро начнет воровать, грабить, орудовать ножом, а другие будут обворованы, застрелены или заколоты — короче, концы с концами никак не связать и все это одна сплошная головная боль.

При выходе из парка, возле Коламбус-серкл, меня остановил бродяга в бейсбольной куртке, с катарактой на глазу и начал выпрашивать двадцать центов на пинту вина. Слева, в нескольких ярдах, его приятели распивали бутылку и с интересом следили за нашими переговорами. Я хотел послать его подальше, но вместо этого, сам себе удивляясь, сунул ему доллар. Просто не захотел позорить его перед дружками. Он обрушил на меня поток благодарственных слов, но вдруг уловил в выражении моего лица и глаз нечто такое, от чего сразу стушевался и умолк. Он отошел к собутыльникам, я же пересек улицу и направился к дому.

* * *

Почты не было, лишь записка с просьбой позвонить Ким. Дежурному полагалось отмечать время звонка, но здесь вам не «Уолдорф Астория». Я спросил, помнит ли он, когда именно звонила эта дама. Он не помнил.

Я набрал номер и услышал голос Ким:

— А я ждала вашего звонка! Что же вы не зашли за деньгами?

— От Чанса что-нибудь слышно?

— Был здесь с час назад. Все прошло прекрасно. Так вы зайдете?

Я сказал, что через час. Поднялся в номер, принял душ и побрился. Оделся, потом решил, что выбрал не ту одежду, и переоделся. И уже возился с узлом на галстуке, как вдруг до меня дошло, чем я занимаюсь. Я собираюсь на свидание.

Нет, это просто смешно!

Я надел шляпу и вышел. Ким жила в Меррей-Хилл, на Тридцать восьмой, между Третьей и Лексингтон. Я дошел до Пятой. Сел на автобус, проехал несколько остановок, потом вышел и оставшуюся часть пути шел пешком. Дом, где она жила, был кирпичный, четырехэтажный, построен перед войной. Пол в вестибюле выложен плиткой, кругом пальмы в кадках. Я сообщил привратнику свое имя, и он, прежде чем проводить меня к лифту, позвонил наверх по домофону и убедился, что меня действительно ждут Манеры его отличала какая-то нарочитая нейтральность, и я пришел к выводу, что он догадывается о профессии Ким и принимает меня за одного из ее клиентов. Я с трудом подавил смешок.

Поднялся на двенадцатый этаж и подошел к ее двери. Она тут же распахнулась. На пороге стояла Ким — белокурые косы, синие глаза, широкие скулы… Точь-в-точь вырезанная из дерева статуя, украшавшая нос корабля каких-нибудь викингов.

— О, Мэтт!.. — она потянулась обнять меня. Потом крепко прижалась, и на секунду я ощутил прикосновение ее упругих грудей и бедер и вдохнул знакомый острый аромат духов. — Мэтт… — повторила она, увлекая меня в комнату и захлопывая дверь. — Господи, как же я благодарна Элейн, что она вас рекомендовала! Знаете, кто вы? Вы мой герой!

— Да что я такого сделал? Просто поговорил с человеком.

— Что бы вы ни сделали, это сработало! Вот что важно. Присядьте, передохните немного. Выпить хотите?

— Нет, благодарю.

— Тогда кофе?

— Кофе с удовольствием, если это вас не затруднит.

— Да садитесь же! Кофе у меня только растворимый. Подойдет? Слишком уж я ленива, чтобы варить настоящий.

Я сказал, что просто обожаю растворимый. Присел на диван и стал ждать, пока она приготовит. В гостиной было уютно. Мебели немного, но подобрана со вкусом. Из стереопроигрывателя лилась тихая джазовая музыка, соло на фортепьяно. Угольно-черная кошка высунула из-за дивана любопытную мордочку и уставилась на меня, затем исчезла.

На низеньком столике лежали свежие журналы — «Пипл», «ТВ гайд», «Космополитен», «Нэчурел хистори». На стене над проигрывателем висела афиша двухгодичной давности, анонсирующая концерт группы «Хоппер» в Уитни. Пара африканских масок украшала другую стену. В центре комнаты на светлом дубовом паркете лежал скандинавский ковер сине-зеленого тона с абстрактным рисунком из сплошных зигзагов.

Она вернулась с кофе, и я сказал, что у нее прекрасная квартира. Она ответила, что хотела бы оставить ее за собой.

— И знаете, — добавила она, — в каком-то смысле даже лучше, что это невозможно. Просто если я останусь здесь, будут приходить люди. Ну, вы понимаете. Мужчины…

— Понимаю.

— К тому же здесь нет ни одной по-настоящему моей вещи. Разве что афиша, ее я выбрала сама. Когда-то я ходила на этот концерт, и потом она мне просто очень понравилась. Видите, как художник изобразил здесь одиночество? Люди как бы вместе — и в то же время смотрят в разные стороны. Она просто потрясла меня, эта картинка!

— Где собираетесь жить?

— Найду какое-нибудь местечко посимпатичней. — В голосе ее звучала уверенность. Она устроилась на диване рядом со мной, подвернув под себя длинную ногу, поставила чашечку с кофе на колено другой. Те же винного цвета джинсы, в которых она появилась у «Армстронга», и лимонно-желтый свитер. Под свитером, похоже, ничего больше не было. Ступни босые, с тщательным педикюром, красно-коричневый лак, как и на пальцах рук. Еще были шлепанцы, но она сбросила их прежде, чем уселась на диван.

Я любовался цветом ее глаз, мерцанием зеленого квадратного камня в кольце. Затем перевел взгляд на ковер. Казалось, что кто-то, увидев эти две краски, перемешал их и разбрызгал по ковру.