Смертельная карусель

Я погрузилась в беспросветную темень. В густой, колеблющийся мрак. Самое время делать хвост пистолетом. Говорят, в густой тьме обитает ужасное привидение Эмпуса с ослиными ногами. Заманивает людей в уединенное место, выпивает кровь и пожирает еще трепещущее тело...

— Почему вы боитесь? — спросил над ухом металлический голос.

Я шарахнулась, как от Годзиллы. Дворецкий! Где он? Темень лютая, хоть глаз выколи... И остановилась, покрываясь коркой льда. Такое ощущение, что стекающая с меня вода замерзла в одночасье, окутав меня арктической стынью.

— Почему вы боитесь? Где вы? — повторил металлический голос. Чиркнула спичка. Зашипела, как гадюка. Синее пламя осветило бесстрастное лицо. — Ах вот вы где... Идите немедленно к себе и не выходите. И запомните, вам нельзя выходить из замка.

Блеклое пламя скукожилось, погасло. Дворецкий чиркнул новой спичкой и шаркающей походкой потащился к двери — задвигать свои засовы. А я опять побрела наугад через неф. На плаху. Состояние частичной прострации менялось тотальным умопомешательством. Построение логической цепочки прервалось, в голове запрыгали фантастические образы и аллюзии; в мире на одно психически неуравновешенное существо стало больше. По неяркой полоске под дверью я определила, что нахожусь в вестибюле жилого флигеля. Машинально свернула к северной лестнице. Доволоклась до ее подножия, нашла на ощупь перила...

Начала восхождение и чуть не заработала удар, когда откуда-то сверху на меня обрушилась... музыка!

Дикий, пещерный рев «Рамштайна» — яростный выброс энергии — встряхнул замшелый замок и меня, дрожащую, обтекающую курицу! Истошный вопль певца в аккомпанементе визжащей гитары легко проник на первый этаж. Загулял по гулкому вестибюлю. Взревели басы. Раздался топот людей и восторженные крики из нескольких глоток.

Просто кто-то наверху врубил бумбокс на максимальную громкость. И поставил не самую изысканную в мире музыку.

Но для моего расшатанного сознания это послужило чуть не началом Судного дня. Или Судной ночи. Я не могла слушать эту музыку. Я люблю тихую музыку. В голове творилось что-то немыслимое. Туалетный визг соло-гитары продирался в мозг, разрывая его на части. Я отпрянула от лестницы, заткнув уши, доволоклась до обратной стены и начала тыкаться мокрым носом в двери. Соображения — полный ноль. Я инстинктивно хотела убраться подальше от того, что в узких кругах именуется музыкой, эта музыка мне казалась дьявольской, написанной специально для того, чтобы официально закрепить за мной статус умственной калеки. И ей это удавалось!

Левая дверь — обиталище Винтера — оказалась запертой. Он тоже особенный? В кухне я напоролась на какой-то бак и в страхе выметнулась вон. По дури влезла в третью комнату — на мою беду, она оказалась открытой. Свет горел, но не сказать, что электрический. Свеча горела на столе. А в изголовье Богородицы в грязном, растрескавшемся окладе — еще одна. Эта крохотная иконка стояла на видавшей виды тумбочке, а перед иконой на четвереньках неистово молилась горничная, Юдифь, или как там ее, эту мымру... Она отбивала поклоны до земли, отклячив тощую задницу. Что-то монотонно бормотала. Я не могла разобрать ни слова, да и не хотела, зачем мне это надо? Я замерла в изумлении. Дикая картина. Движение двери с ворвавшейся музыкой чуть не загасило пламя свечей: оно качнулось, почти легло...

Молящаяся медленно обернулась. Никогда не видела такого злого лица. Возможно, виной тому были танцующие по комнате тени? Я увидела остроносое угрюмое рыльце, немытые секущиеся волосы, в беспорядке падающие со лба; стиснутые, практически отсутствующие губы...

Индивид с нормальной нервной системой, возможно, не узрел бы в этой богобоязненной аспидке конкретно инфернального образа. Но мне она в тот момент показалась страшнее всех кошмаров, вместе взятых и умноженных друг на друга. Химера с головою змеи и задницей голодающей жабы...

Я попятилась, даже не извинилась. Психоз комфортно обустраивался в голове. Воевать с ним уже не было средств. Затупились мои топоры. Разве что ударной дозой спиртного. Или клином — по другому клину...

Зажав плотно уши, я отправилась па лестницу — больше в этом замке идти было некуда...

Обещанный Рустамом карнавал походил на какое-то безумное языческое шоу. Музыка гремела в проходе, сотрясая стены. Довольно сильный бумбокс. Откуда у них музыка? Я обшаривала комнату каждого, ничего подобного не замечая. Входит в сервис?..

В мерцании свеч между «аппендиксом» и сквозным коридором корчились человеческие фигуры. По стенам плясали тени, создавая иллюзию большого количества людей. Кто-то тряс импровизированным факелом. Кто-то был в самодельной маске. Все орали в меру возможностей, вопли накладывались на роковое неблагозвучие, отдельные слова не прослушивались. Полуобнаженное женское тело извивалось вокруг мужского, мужчина ловил ускользающие женские формы, смачно тискал их, норовил прижать к себе... Коптящий факел рисовал в пространстве узоры; еще двое совершали безумные встречные прыжки, одновременно сдирая с себя одежды... Лишенный мелодичности рок назойливо барабанил по ушам. Я пыталась продраться через это буйство. Но они прыгали вокруг меня, кто-то озверело схватил меня за руку, провернул вокруг оси. Копоть факела ударила в лицо.

— Вера, присоединяйтесь к нам! — заорали сбоку. — Здесь весело!

Женский вопль ударил в левое ухо. Застонала другая женщина — в правое. Сейчас, все брошу...

Я вырвала руку и принялась их настойчиво объезжать. Но они опять возникали на пути, не давали мне прохода. Нарочно издевались. Я делала шаг, а меня уже кружили, дышали в лицо, вынуждали искать маневра. Я пыталась им что-то сказать, но вопли глушили мои жалобные стенания. Я спотыкалась, боролась с головокружением. Тем не менее я продвигалась, не стояла, а за мной вился шлейф людей, исполняющих безумную пляску. Они считали, что это очень весело. В завершение «обряда» голос Эльзы выкрикнул что-то имитирующее магическое, ритуальное. Заклинание, на которое откликнутся страшные силы. Взревела толпа:

— Вальпургис-нахт!!!

Но я уже нырнула в нишу, за которой была моя дверь. Влетела в комнату, прижалась к двери. Очевидно, мои покои лежали за линией «ведьминого круга» — на них шабаш не распространялся. Никто не сделал попытку ворваться в комнату. Но музыка продолжала грохотать, и крики исполнились новой яростью.

— Ве-ра! Ве-ра! — заскандировала толпа.

Неужели они настолько тупые? Или хотят окончательно свести меня с ума?

Я взяла со стола бутылку виски, запрокинула голову. Жадно отглотнула (на, печень, получай!) крепкую, обжигающую жидкость. В обнимку с бутылкой добралась до кровати, где продолжила грехопадение. Виски растекалось по жилам, будоража кровь. Но я еще сохраняла способность соображать. Скинула с себя мокрую одежду и переоделась в сухое — вельветовые брюки и свитер под горлышко. Заново обняла бутылку, прикинув на глаз содержимое.

— Ве-ра! Ве-ра! — буянила толпа.

Я влила в себя остатки. Как жаль, что все в мире кончается...

Я выронила бутылку и тупо уставилась перед собой. Интересно, а откуда она здесь взялась? Голова плыла — от нервов, от выпитого, от первых признаков типичного респираторного заболевания.

— Ве-ра! Ве-ра! — бесновались страждущие.

Они не успокоятся, я прекрасно понимала. Их возмущает, что они тут все в дерьме, а я одна в перьях. Выискалась, на их зависть, такая непорочная. Алкоголь ударил в ослабленную голову, как артиллерийский снаряд. Меня аж качнуло. Кто тут непорочная? Сопротивляясь разумом, я встала, вся наэлектризованная, и сделала несколько неверных шагов. Клин клином, и никаких гвоздей...

Толпа встретила меня восторженным ревом:

— Ве-е-е-ра-а-а!!!!

Не успела я опомниться, как опять оказалась в гуще кривляющихся тел. Голая женская грудь прошлась по мне скользом, обогнула, стала алчно тереться в спину. Факел, выброшенный из руки, прочертил дугу, упал на каменный пол, разбросав ошметки пламени. Через него кто-то тут же перепрыгнул, забился в буйной истерии. Ко мне прижалось гибкое мужское тело. Руки потеряли свободу, их цепко схватили за предплечья. Я закружилась в жутковатом, далеко не бальном вальсе. От мужчины удушливо несло потом, но я не могла ни оторваться, ни отстраниться. Он потащил меня на середину коридора — шлейф из дрыгающихся тел тут же подался за нами. Он остановил меня напротив комнаты Эльзы, и все началось сызнова — я понеслась по кругу, поневоле вовлеченная в действие, ощущая с ужасом, что начинаю получать от происходящего какое-то извращенное, мазохистское удовольствие...

Как долго это буйство продолжалось, я не знаю. Свистопляска увлекла с головой, засосала, как пылесос. А потом внезапно все прекратилось. Музыка смолкла — резко и ошеломительно. Люди замерли — каждый в той позе, где застал его «обрыв».

— Господа, половина двенадцатого! — возвестил из-под маски с кошмарным носом дрожащий от напряжения голос. — Близится час, господа!

А такие ли они пьяные? — вдруг подумала я. Смердящее потное тело оторвалось от меня, растворилось в потемках. Прошелся шелест — люди задвигались. Общий вздох, будто порыв ветра, просквозил по коридору. Неужели даже в тот момент я так и не сподобилась понять, что же в реальности происходит в замке? Или я все понимала, побоялась отдать себе отчет?

«Маски-шоу» как ветром сдуло. Куда подевался шабаш? Я стояла одна в пустынном коридоре, где зловеще мерцали развешанные по стенам огоньки...

Глава шестая

Я пробудилась в половине второго ночи от привычного, впитавшегося в кровь чувства — страха. Но это было нечто новенькое. Троекратно усиленный, он тряс меня, как липку! Такое чувство, что мне в бутылку подсыпали лекарство от храбрости, и только сейчас оно начинает действовать. Неодолимое желание куда-нибудь спрятаться, забиться в щель. Не просто паника, без повода и причины, признак дурачины, а явно чем-то подкрепленная, имеющая под собой железную основу. Я села на тахту, обернулась в натуженный слух. За окном густо падал дождь. Он уже превратился в привычный фон, не мешал отчленять посторонние звуки. Вот оно — я услышала! Кто-то медленно, мягко вышагивая, двигался по коридору — от южной лестницы к северной. Плавно переступал, с пятки на носок. Едва различимое ухом шарканье. У моей двери шорох шагов стих. Не зря боялась — человек остановился. Очевидно, его привлекла полоска света из-под моей двери (я не выключаю на время сна лампу!). Тихий ужас меня обуял, я закрыла рот ладонью, чтобы не закричать. Куда бежать? За портьеру? Под тахту?..

Этот лютый «саспенс» продолжался секунд десять. Человек не вошел, «ведьмин круг» продолжал работать. Вместо этого он внезапно сорвался с места и побежал по коридору. Он не топал, как стадо слонов, хотя явно не шел, а бежал. Ужас отпустил меня, но ненадолго. Мне почудилось, кто-то закричал. Далеко, за толщами стен — протяжный вскрик, заглушенный пространством...

Или показалось? Или не человек вскрикнул, а птица пропела ночную лаконичную серенаду. О чем поет ночная птица? Хотя какая птица поет по ночам на неласковом осеннем берегу?

Страх заворошился с новой силой. Выйти невмочь, но сидеть в комнате еще страшнее. Это западня, из которой нет выхода. Запоры отсутствуют, оружия в наличии не имею. Даже при условии, что со мной ничего не стрясется, я не смогу уснуть, я к утру скончаюсь от ужаса...

Я должна выйти, убежать из этой западни. К охране на перешеек! — осенило меня. Отсижусь, авось не прогонят. А прогонят — спрячусь в кустах. Под обломками стен, в лопухах, под обрывом, за террасой, на кладбище, в склепе...

Я выбежала в коридор. И тут же поумерила свою прыть. В желтом восковом свечении из «аппендикса», ведущего на лоджию, быстрым шагом вышел человек. Я юркнула за колонну. Человек не сомневался в выборе верного пути — он сразу повернулся ко мне спиной и бесшумно заскользил к северной лестнице. Еще мгновение — исчез в проеме. Я механически дернулась к южной, но быстро вспомнила про труп Бурляка с расколотым черепом. Он подвернулся на южной лестнице, там и колдовал злоумышленник, а повторение, как известно, мать учения...

Не бог весть какой барьер, но он меня остановил. Я поколебалась и снова двинулась на север. Не буду бояться — человек уже спустился; сомнительно, что его так быстро понесет обратно.

События этой ночи развивались по всем законам детективного жанра. Я дошла до «аппендикса», опасливо покосилась на распахнутые двери в черную ночь, ускорила шаг. Но тут услышала отчаянный женский стон:

— Мостовой, помоги-и...

Он доносился с лоджии. Я задергалась, как на веревочках. Помчалась вперед, вернулась, сделала шаг к лоджии.

— Помоги, Мостовой, падаю...

Сколько муки и страха было в этом стоне! Я опомнилась. Какого черта я тут дергаюсь? Устыдись! — спасай утопающего... Я побежала на лоджию. Метнулась на каменную площадку, завертела головой. Темень несусветная, луну бы сюда с неба...

— Кто здесь?

— Сюда... Скорее...

Стон доносился справа, с того участка террасы, где я пыталась спрыгнуть на землю. То есть покончить с собой. Я перегнулась через перила, стала всматриваться. Там что-то болталось — вроде тряпки на ветру. Человек, что ли? Одной рукой он держался за балясину, другой царапал по карнизу. Ноги висели в пустоте — метрах в восьми от каменной террасы. Разбиться с такой высоты — проще, чем не разбиться...

Самое время сходить на подвиг. Другого времени для подвигов просто не существует! Я согнулась в три погибели, нащупала балясину и руку, которая вот-вот собиралась разжаться. Схватила ее за запястье.

— Вторую давай...

Напряжение — нечеловеческое. Градом хлестал пот, разъедая солью глаза. Висящая женщина отпустила карниз, потянула меня за собой, но тут же, извернувшись, схватила меня за вторую руку. Я уперлась коленями в балюстраду, заработала плечами. Она помогала мне, активно перебирая ногами. Без ее помощи мы бы точно обе сверзились. Она встала на карниз, издала стон облегчения. Жанна! Девушка с хорошим русским именем...

Я помогла ей перебраться через перила — мы обе упали на пол, задыхаясь от дикого напряжения.

— Жанна, как вы туда угодили?

— Господи, Вера, что вы тут делаете?.. Вам нельзя здесь находиться, уходите... Спасибо вам, Вера... — Она пыталась приподняться, но разъезжались ноги. Она встала на корточки — ее качало и штормило. — Дьявол... — она стала судорожно озираться. — Я выронила нож...

— Да что случилось, Жанна? — хрипло выкрикнула я. — Кто вас столкнул?

— Рустам...

— Но почему?

Она огрызнулась:

— По кочану... Налетел, как дьявол, швырнул за перила. Я ждала Мостового...

Полезного разговора не получалось. Она резко подпрыгнула, приняв боевую стойку. На лоджию, громко топая, вбежал грузный мужчина, вскочил в аналогичную стойку. В руке он что-то держал.

— Мостовой! — вскрикнула Жанна. — Наконец-то!.. Не трожь ее, это Вера, она помогла...

— Ты в порядке? — Мостовой подлетел к Жанне. — Бежим скорее. Этот урод где-то рядом, я его видел... Вера, убегайте скорее, что вы, черт вас побери, здесь делаете?

Я не успела и рта раскрыть, как опять осталась одна. Топот удалялся. По карнизу барабанил дождь, хлестал ветер. Как последняя дура, я не схватывала суть вещей. В голове застрял единственный лейтмотив этой ночи — бежать...

Отдышаться не было времени — страх гнал вперед. Я снова вышла в коридор, осмотрелась. Побежала к северной лестнице. До пугающего чернотой проема оставалось три шага, когда сотворилась новая пакость. Пуще прежних! Человек вымахнул из проема — расправил объятия! Я не успела рассмотреть его лица. Очевидно, во мне уже сидела установка — немедленно реагировать на разные пакости. Я рванулась влево, уходя от удара. Но слишком близко оказалась колонна — я с размаху ударилась виском о шершавый камень! Боль пронзила голову и рассыпалась по телу. Подкосились ноги, сделавшись ватными. Я бы и сама упала — круги в глазах уже вертелись. Но человек не стал ждать — он швырнул меня на пол. Я сумела изловчиться в воздухе, упала не затылком, что было бы летально, а сперва на попу, затем на правое плечо. Оно тотчас среагировало — обожгло болью. Последовала вспышка ярости. С моей стороны. Он не успел до меня дотянуться, а я уже ударила его пяткой по коленке. Этот ублюдок вскрикнул, пнул меня по больному плечу. Я то ли замычала, то ли завопила — не помню, сознание уже убегало, цепляясь за какие-то острые кромки... Но окончательно я его не лишилась — на свою дальнейшую беду. Я бродила по грани — между тусклой реальностью и яркой вечностью. Свет фонаря ударил в лицо. Человек похабно ругнулся. Ясно дело, обознался. Да еще по колену заработал. Безжалостной мести от него я, впрочем, не дождалась. Поняв, что ошибся номером, человек предпочел не тратить время. Он оставил меня в покое, бросился дальше по коридору. Слишком мягкие у него были шаги — я сегодня уже такие слышала... Потом где-то рядом хлопнула дверь, снова кто-то пробежал — тяжелый, грузный. А я оставалась лежать, ощущая спиной холодную гладь камня, пытаясь приподняться, но преуспела далеко не сразу...

Впрочем, определенных успехов я добилась. Я сохранила способность бояться, но разучилась подвергаться изумлению.

Я поднялась, держась за колонну, и, силясь как-то упорядочить анархичное мельтешение кругов перед глазами, отправилась на лестницу. Опыт уже имелся — я встала боком, взялась за перила и довольно быстро убедилась, что конструктивные особенности дома нынче не направлены против его обитателей. Закусив до боли губу, чтобы не свалиться в обморок, я спустилась к подножию лестницы. На южной окраине вестибюля горели две свечи в канделябрах. Вполне достаточно для ориентирования на местности. Проглотив тошноту у горла, я, пошатываясь, побрела к застекленным дверям на террасу. Это новый путь, я должна была его испробовать. Ощутить на вкус. Через неф я уже ходила. Ничем хорошим это не кончилось. А в моем теперешнем состоянии — и подавно не кончится.

Я растворила двери и вошла в просторную «базилику», равную ширине висящей над головой лоджии. Причудливые опоры по краям, не атланты, конечно, с кариатидами, но все равно забавно. Впереди терраса, за ней море. До выхода с территории замка Кронбери — четыре метра, а там за угол, еще раз за угол, и — бегом к перешейку, где мужчины в «плащаницах», не добрейшие создания, но хотя бы вменяемые...

Удалиться с территории замка оказалось еще труднее, чем раньше. Вам никогда на голову не падали трупы?

Я вошла в зону, где начинался дождь. Наверху раздался нечеловеческий вопль, и что-то тяжелое обрушилось с балюстрады на мою несчастную голову! Это уже сверх всего! Хорошо, не по прямой по кумполу. Но зацепило основательно — ботинок падающего треснул меня по больному плечу, и мы упали почти разом...

Я копошилась в луже, плача от боли и бессилия. А рядом валялся труп. Вернее, в ту пору еще не труп. Он подавал определенные признаки жизни. Хрипел и пытался приподнять голову. Потом распознал рядом с собой живое существо, вцепился мне в рукав. Обрадовался, наверное. Я рванулась от него, как от чумы, но он уже сжимал меня всей своей предсмертной корчей. Я начала приподниматься, скользила, падала на колени, а он порывался мне что-то сообщить, тряс головой, но изрыгал при этом только нечленораздельные хрипы. У меня уже не было сил с ним бороться. Я прекратила сопротивление. Сидела на коленях под стеной ливня. А покойник тряс меня, как грушу...

Внезапно вспыхнул яркий свет. Густой такой, направленный. Мизансцена осветилась до мельчайших подробностей. Ливень, женщина на коленях, умирающий Рустам...

Он разбил позвоночник, переломал все на свете, но как-то умудрялся жить. Кровь текла из черепа, но тут же смывалась дождем. Рот кривился в попытках что-то произнести. Глаза умоляли — не дай загнуться, спаси!.. Но постепенно его движения становились не такими яростными, глаза закатывались.

— Это... неправильно... — смог он выдохнуть что-то явственное.

Мощная судорога пронеслась по телу. Она встряхнула и меня, скованную с ним одной цепью. Он затих, а рука продолжала оттягивать мой рукав. Какими-то механическими движениями я разжала поочередно его пальцы — они не успели отвердеть настолько, чтобы превратиться в неотъемлемую часть моего гардероба. Теперь можно было подниматься. Доколе я буду сидеть, как на сцене?..

Я подняла голову. В качестве рампы в этом акте выступал достаточно мощный фонарь. Он висел у капители колонны, похожей на... На что похожи колонны? Обыкновенный стеклянный колпак, защищенный решеточным «забралом». Я могла бы и раньше обратить на него внимание, но зачем? Разве для того висят фонари, чтобы обращать на них внимание и удивляться? Удивление мог бы вызвать другой предмет — компактная видеокамера, установленная метром ниже, в каменном углублении, и бесстрастно снимающая все происходящее. Я бы тоже ее не отметила, не светись у нее на боковой панели крохотная красная лампочка. Но и этот предмет не вызвал моего удивления. Снимается фильм, что же в этом необычного? Я сделала попытку приподняться с колен, оторвала руки от земли, распрямилась... И подломилась, как сухая хворостинка. Я упала, ни о чем уже не заботясь, а сознание мое покатилось куда-то колечком...

Пока я мирно совмещала обморок со сном, добрые люди не дали мне закиснуть, подняли с террасы, отнесли в постель. Раздели до кружевной «Милавицы» (интересно, посмотрели, что под чашечками?). Даже мокрые вещи развесили: кофту на стуле, джинсы — на оконной раме...

Я очнулась в постели в состоянии очень близком к похоронному. Общий декаданс за окном усугубляли зверский кашель и непроходящая жажда. Очень кстати головная боль. Я на ощупь откопала в вещах пилюлю «Колдакт», проглотила вместе со слюной. Тупо оделась, тупо совершила водные процедуры, посмотрела на отражение в зеркале. Где мои двадцать шесть лет? У слепого существа из Зазеркалья отсутствовали возрастные признаки. Слава богу, сохранялись половые.

Я долго вспоминала, какой сегодня день. С сомнением решила, что воскресенье — последний день уикенда. Сурово меня отуикендили...

Скорчив рожу зависшей в углу видеокамере, я тупо побрела на южную лестницу. Тупо спустилась и поволоклась по диагонали к кухне. Но скопление людей у подошвы северной лестницы меня чем-то привлекло. Я сменила направление и потащилась туда.

У начала лестницы, в том самом незабываемом месте, где я ночью пряталась от дворецкого, лежал труп Арсения, а вокруг него столпились те, кто еще не умер: Жанна, Мостовой, Эльза. Элегантный Бригов — до кучи. Ни дворецкого, ни шиншиллы поблизости не наблюдалось. Видимо, столь незначительные события не позволяли им отрываться от важных хозяйственных дел.

Смотрелся Арсений неважно, хотя одет был прекрасно. Его костюм напоминал облачение чебура... тьфу, черепашки-ниндзя, за исключением разве что панциря. На голове косынка, великолепный торс обтянут не стесняющей движения тканью цвета маренго. На ногах — кроссовки с супермягкой подошвой. Портил вид здоровенный шишкарь на лбу (я никогда не видела таких выдающихся объемных шишкарей!) и багрово-черный рубец на шее, ясно показывающий, что умер парень отнюдь не от шишкаря.

Смерть не из почтенных. Но особенно расстроенных чувств на физиономии у парня не было. Он смотрел на мир открыто, чуть нахмуренно, как будто на минутку отлучился по делам и вот-вот будет. Даже «жабо» из запекшейся крови не доставляло ему неудобств. Знать, приборчик от страха помог.

За прошедшие сутки ситуация изменилась. Лишь один человек из числа собравшихся не выражал своих эмоций. Это была я. Потому что стала тупой и бесчувственной. Невозможно жить на страхе (ты же лопнешь, деточка). Остальные не стеснялись демонстрировать свое душевное состояние. Бригов с удовлетворенным видом пощипывал мочку уха, курил и благодушно пускал дым колечками. Эльза откровенно тряслась (хоть кому-то этот труп не по душе). Она была бледнее покойника, кусала губы и как-то затравленно озиралась, словно ее тоже собирались втихушку пристукнуть. Мостовой прятал под хитрой улыбочкой глумливые мысли. Жанна в открытую похмыкивала, смотрела на всех свысока. Даже на Бригова.

— Тяжеловатая выдалась ночь, — сообщил, оставляя в покое ухо, Бригов. — Двоих потеряли. Невосполнимая утрата.

— Жалко птичек, — кивнул Мостовой. — Обязательно выпьем за их здо... Прошу прощения, за упокой.

— Я не буду пить, — покачала головой Жанна. — Спать пойду. Вадим, — обернулась она к Бритову, — будьте так добры, прикажите дворецкому доставить завтрак ко мне в комнату. Вина не надо. Побольше яблочного сока.

— Обязательно, мэм, — кивнул Бригов. — Вам необходимо много витаминов, вы ослаблены. Остальным я бы тоже порекомендовал...

Занимательная штука. Мне казалось, они не замечают моего присутствия. Я могла себя поздравить — становлюсь невидимой. Неслышными шажками я отпочковалась от компании и побрела на кухню. Не обращая внимания на колдующего у печки дворецкого, я села за стол. Сложила ручки, как прилежная ученица.

— Кушать будете? — покосился из-за плеча Винтер.

— Будем-с, — проворчала я. — Чай с малиной, да погорячее — горло болит.

Лишних слов этот страшный субъект не употреблял. Молчаливо отправился выполнять. Выставил яства на потертую клеенку. Я тупо потыкала вилкой горячую яичницу с сырокопченой колбасой (заменителем бекона), выпила чай. Кашель удалился в глубь организма и на какое-то время прилег отдохнуть. В свою комнату я поднималась вооруженная чайником с горячей водой. С опозданием на сутки помыла голову. Остатками воды сполоснула некоторые другие места. Оделась в более-менее приличное (то есть сухое) и отправилась в гости к ближнему.

Бригов в безупречной сорочке и запонках от мертвых итальянцев сидел за столом и постигал основы правописания. Усердно рисовал закорючки в блокноте.

При моем появлении вежливо поднялся: